В кафетерии заключенные в старых, побитых пеноробах набрасываются на еду – море сейчас спокойно, так что они рассчитывают хотя бы до полудня удержать в себе съеденное. Я тоже проголодался, но беспокойство не дает поесть. Полжизни на космических релаксантах и снотворных миновали, и я задаюсь вопросом, не от того ли у меня галлюцинации. То, что я видел, не могло быть настоящим. Конечно, изнутри Блевотный остров не так уж надежен, но пробраться в водопровод, чтобы подлить в воду какие-то магические чернила? Такой трюк могла бы провернуть только Акира, а ее нет в живых. Может, мне это привиделось оттого, что я окружен убийцами. Вроде малорослого человечка примерно моего возраста, сидящего рядом, – он красился под брюнета, но седые корни волос успели отрасти. Не «соль с перцем» – настоящий цвет под потрескавшейся просмолкой. Глаза у него в цвет волос – туманные линзы прикрывают темные зрачки. Он с головой ушел в трескучую передачу новостей.

Я вслед за ним смотрю на видео, яркостью затмевающее граффити на стене. Мы в тюрьме, так что изображение плоское. Передают запись похорон Акиры. Шествие. Носильщиков шестеро, все важные старцы, они управляют плывущим по бульвару Санта-Моника закрытым гробом. Ряд за рядом проходят люди в официальных костюмах, у некоторых на шляпах синтетические перья, на других кимоно в ее честь, и все низко склоняют головы. Все они – блеск этого богатого, богатого мира. Заключенные бездумно таращатся на экран. Кафетерий напоминает приемную скорой помощи после длинных выходных – набит балбесами, напраздновавшимися не по разуму и во вред здоровью.

Ведущий объясняет, что Акиру будут передавать с материка на материк наподобие олимпийского факела. Из Калифорнии в Нью-Йорк. Из Парижа в Новую Александрию. Пышно украшенный гроб обойдет Индию и Юго-Восточную Азию и наконец морем отправится в ее родную Японию, где она проведет тридцать дней до отправки на наш остров. Она, что ни говори, была всеобщим достоянием, спасительницей целого мира. И каждый житель Земли имеет право воздать ей благодарность прежде, чем она отправится к месту последнего упокоения. Это кругосветное турне продлится не один месяц и закончится на острове, в Оке Спасителя, где ее положат к подножию уже строящегося гигантского памятника.

И вот кто-то в помпезной процессии уже льет слезы, громко всхлипывает. Завывают плакальщики. Мне вспоминаются сказанные когда-то Акирой слова: каждый на глазах у людей ведет себя по-своему. Находились астрономы-любители, не решавшиеся даже взглянуть на Сэссё-сэки, боясь, что наблюдение изменит его к худшему. Что он нарастит энергию. Или массу. Или скорость. Кое-кто винил и Акиру, которая первая его увидела. Словно это она направила его к Земле.

Лично я вижу просто похороны, где люди позируют перед камерами. Кто-то громко скандирует: «Покажите тело! Покажите тело!»

Военный эскорт оттесняет рвущихся к гробу крикунов.

Вклинивается комментатор. Поступают сообщения о группах, отказывающихся верить в ее смерть, хотя всем ясно, что она замерзла в своей криокамере. Люди задаются вопросами: отравлена она, убита властями или покончила с собой. Появились культы, утверждающие, что это не истинная смерть. Другие говорят, что она перебралась в иной мир, чтобы и его спасти. И будет повторять это вновь и вновь до бесконечности. Третьи уверены, то она просто впала в спячку и однажды восстанет. Появилась версия, что она улетела в космическом корабле собственной конструкции и летит теперь по проложенному Аскалоном следу. Она пойдет за ним до самого конца, а в конце она обнаружит необитаемую планету, где создаст новую колонию. И наши миры свяжет шрам, протянувшийся на миллионы световых лет сквозь пространство и время. Шрам станет мостом между мирами до времени, когда мы будем готовы объединиться.

– Покажите тело! Покажите тело!

Все это сочиняют люди, не способные объяснить, почему мячик катится, и показать семь новых звезд на карте Млечного Пути. Пока в новостях объявляют о сооружении водяной статуи Акиры Кимуры – величайшего в мире фонтана, который будет бить из высочайшей в мире горы, я готов поднять бунт, чтобы вырваться отсюда. Через пятнадцать минут видео заканчивается. Теперь уже взбудораженные передачей заключенные скандируют: «Покажите тело!» Мне вспоминается, что в былые времена пятнадцать минут считались средней продолжительностью жизни пластикового пакета.

Сидящий рядом старик подается ко мне.

– Космический корабль… – говорит он. – Очень похоже на правду.

И он тоже вопит: «Покажите тело!»

Чтоб мне сдохнуть! Я уже начинаю понимать, что хуже всего в тюремной жизни. Здесь у всех одно на уме: как бы вырваться из этого дерьма. Всем нам, и Джерри с ее творчеством, и Акиму с семьей, и мне, когда я работал над делом, закидываясь таблетками для астронавтов, важнее всего было состояние потока. Все мы – авиафобы, во время взлета шаттла уткнувшиеся в судоку, тычущие стилусами в экраны с риском проломить синтестекло. И вот сейчас каждый уголовник в этом кафетерии рвется из трясины жалкого бытия, выкрикивая свое «Покажите тело!».

В тюремной жизни нет течения, кроме того, какое создашь ты сам. Есть насилие. Есть нервный пот, вспышки страха, раздувшиеся легкие, зрачки и мускулы. И я постигаю неприятную истину восьмидесяти прожитых мной на земле лет: лучше всего мне позволяло влиться в поток насилие.

Я вспоминаю Сабрину с Аскалон, вспоминаю, что мне никогда больше их не обнять, тюрьма уже глубоко вонзила зубы мне в лодыжки. Старик закрывает рот и поворачивается ко мне. Глаза его наливаются яркой зеленью.

– Она меня убила, – произносит он, – но я еще здесь.

Я втыкаю большой палец ему в глаз. Сидящий по другую строну от меня хватает меня за плечи. Я бью его локтем в лицо. Поворачиваюсь к первому, но его нет. Ни следа зеленого и красного, ничего. А я уже в свалке. На меня налетает тип с тату «На хрен закон». На меня наваливаются сверху еще двое. Я сражаюсь за жизнь. Дерусь со всеми подряд, с каждым, кого вижу. Я давно знаю: если бьешь, бей не в цель, а насквозь, как пробил Аскалон-спаситель. Так я и делаю. Норовлю пробить каждое вставшее передо мной лицо, будто в какой-нибудь тошнотной видеоигре. Я им покажу, подонкам! Я бью и реву – за Сабрину, за Аскалон. Я силюсь вбить себя обратно в здравый рассудок.

Когда до меня наконец добирается охрана, первого я сбиваю с ног. Второй умнее. Он вытаскивает шокер, и мое тело пробивает высоковольтный разряд. Корчась на полу, я вспоминаю дни, когда Акира спасла мир. Когда подтвердилось, что Аскалон расколол Сэссё-сэки надвое, и теперь два астероида разлетаются в стороны по оси Икс, а не Игрек. Я вспоминаю, как мне в тот же вечер позвонил президент, отозвав врученные на время военного положения полномочия. Вот так. Как будто это числилось у него в списке первоочередных после спасения мира дел. Тогда меня это огорчало. Неужто вся награда для часового Акиры – возвращение в ряды заурядных копов? Никакого вам выходного пособия, никакого «благодарю за службу». А потом я остыл, вернулся домой, и оказалось, что не могу уснуть. На следующее утро, пока весь мир еще ликовал, я вернулся в свой участок и никого не застал. Тогда я подключился к системе, посмотреть незакрытые дела. Их было мало, не считая коллекции ступней, которые предстояло соотнести с именами и лицами самоубийц. Этим я и занялся. Работа стала моим потоком. Побегом из пространства-времени. Неделями я почти не замечал творящихся вокруг празднеств.

Сбивший меня охранник надевает наручники и вздергивает меня на ноги.

– Слушай, кретин, – цедит он. – Мы как раз после завтрака собирались тебя выводить.

Я хочу поблагодарить, но язык не ворочается. Пожалуй, сейчас моя лопочущая малышка была бы красноречивей. Но охранник улавливает вопросительный знак в конце невнятного мычания.

– Залог внесли, – объясняет он.

Чертов Аким! Какой прекрасный человек! Охранники вдвоем тащат меня за собой, ноги волочатся по полу. Я уже понимаю, что не остановлюсь. Я думаю о косточках в гробике в склепе Акиры. Думаю о Джерри – она была хорошим человеком. За что ее? Я снова вспоминаю картину. Дочка Акиры в красном свитере. Я нутром чую, чего хотела от меня Акира: чтобы я уложил эту девочку в гроб рядом с изуродованной сестрой. Я вспоминаю Кэти и Джона. Никогда больше такого не допущу. Я сберегу Сабрину и Аскалон. В теле у меня копится энергия, новые митохондрии накапливают мощный заряд.

Я вспоминаю последнее, что слышал от Акиры. Что темной материи больше, чем светлой. Кое-кто верит, что темная материя состоит из душ всех умерших от начала вселенной. Считается, что умерший теряет двадцать один грамм – этот миф двухсотпятидесятилетней давности пытался связать науку с мистикой. Акира над ним смеялась. А я нет. Я представлял себе фунт темной материи, добавленный мной в общий котел. Теперь я подумываю добавить еще. И первый шаг к этой цели будет самым трудным за всю жизнь.

Но другого способа нет.