Само собой, поскольку Земля вращается, было невозможно постоянно отслеживать Сэссё-сэки в один телескоп. По всему миру выросли другие супертелескопы: в Аризоне, Китае, Южной Африке, Чили, Испании. Не говоря о космических, работавших на ионах зондах с криогенно-охлаждаемыми датчиками. Беда в том, что телескопы видят свет. А Сэссё-сэки, по спектру – камень камнем, пробрался между галактиками, не зацепив ни пара, ни звездной пыли, ни света. Он прибыл настолько издалека, что поначалу его не было видно и в инфракрасном. Акира разглядела его только потому, что ее телескоп умел различать искривление пространства и времени. Что-то там его искривляло. А изучив этот гигантский след, она поняла: это «что-то» движется на нас. Тяжелое. И быстрое. Значит, с курса его не сбить. И через считаные годы оно ударит по нам с умноженной на миллионы энергией всего накопленного нами ядерного оружия. Тот, что убил динозавров, уничтожил семьдесят пять процентов жизни на Земле. Удар этого грозил покосить земную ось. Убить всех. А мы его даже разглядеть не могли.

Вот потому Сэссё-сэки стал величайшим в нашей истории ужасом. В первые месяцы после обнаружения он вызывал обмороки, истерики и сердечные приступы. Множились вопросы и теории. Из чего состоит это чудовище? Обломок другой планеты, бродячая планета или небесное тело, на протяжении эонов стягивавшее на себя космический мусор? Почему он так быстро движется? Ведь когда-то у него была своя орбита? Что могло сорвать его с этой орбиты таким толчком, что он преодолел гравитацию своей системы и рванулся прочь? Кое-кто усомнился в существовании гравитации.

Мыслители разбивались на лагеря. Свихнувшиеся на космическом разуме. Рехнувшиеся на мультивселенной. Религиозные фанатики. Сторонники теории заговора инопланетной цивилизации. Отрицатели гравитации. Их были десятки. И всем хватало пятнадцати минут голопередачи, чтобы на всю жизнь присоединиться к одному из лагерей. Посмотрят четверть часа пьеску о чем-то, о чем знать не знали, слепленную кем-то, кто сам знает немногим больше, и уже готовы насмерть стоять за свою теорию.

Пятнадцати минут лапши на уши хватало потому, что в глубине души люди сами хотели уверовать. Хотя я тогда этого не понимал и адски осуждал этих психов. Я всегда таким был. Я, засев в собственной полуночной зоне, дожидался признания, что вижу яснее всех – хоть и не различаю цветов. Потому что не различаю цветов. А когда отец принес домой кусок амбры, я, увидев зеленое, получил тому подтверждение. Если долго что-то высматривать – найдешь, и не важно, существует оно или нет. А когда найдешь, тебе станет не так страшно.

Но Акира, сооружая Аскалон, ни о чем таком не думала. Ее не волновали психи и душевное здоровье человечества. Из несогласных ее бесили только те, кто пользовался сравнимым научным авторитетом и говорил одно из двух: что Сэссё-сэки пролетит мимо. Или, хуже того, что Сэссё-сэки не существует. Оба варианта для нее не подлежали обсуждению. Некогда, говорила она. И отвечала всем одним вопросом: «Предположим, те правы, и он пролетит мимо. Или эти правы – его не существует. Прекрасно. Так что, будем сидеть сложа руки?»

После такого большинство затыкались. Прикусывали языки и не мешали ей работать. Даже поддерживали скрепя сердце. Стоило потратить время, деньги и силы – на всякий случай. По крайней мере мы узнаем больше о космосе, – говорили они.

Почти все. Но не все.

Несколько человек влезали в каждую программу, соглашавшуюся показать их и осудить ее. Подбирались к уху власть имущих и нашептывали или орали, что Акира Кимура ошиблась.

И для таких у нее был я. Акира оставила мне подарок на рабочем столе в помещении телескопа. Маленькое, ручное устройство, похожее на электрошокер. С запиской, поясняющей, что оно вышибет любой ИЭ в спящий режим. А ниже был список имен. Несогласные. Я отключил собственный ИЭ, убедился, что рядом никого, и пошел с этим списком к Акире.

– Зачем? – спросил я.

Она смотрела в телескоп.

– Они угрожают лишить проект финансирования.

– Угрожают?

– Они опасны, – сказала она.

– А может, безвредны?

Акира шагнула ко мне, взяла за плечо.

– Ты просто устраняешь угрозы, – сказала она. – Так же, как без вопросов поступал в армии. Ты защищаешь проект. Спасая тем всех нас.

Я кивнул. Она уже снова припала глазом к окуляру.

– А ты знаешь, что два наблюдателя могут, наблюдая один фотон в один и тот же момент, по-разному оценить его поведение?

Я сжал в кулаке скомканный листок.

– Не знал.

– Самое интересное, что оба могут быть правы.

Я немного подумал, разгладил листок и добавил к списку еще одно имя. Взглянув еще раз, я сжег список, достал из коробки устройство и вышел.

Много позже Идрис Эшана сказал мне, что это он смастерил ей ту штуковину. Подмигнув, объяснил, что он в курсе происходящего. И гордился этим, хоть и не мог об этом объявить. Пожалуй, все, кто был близок к Акире, гордились, что вращаются по ее орбите. Микроспутники, вносящие вклад в ее благородное дело.

Первый ученый, кому я заткнул рот, был в некотором роде знаменитостью. Он десятилетиями выступал в защиту научного образования, был доволен собой, умен, отрастил внушительные усы – и мелькал во всех программах: видео, подкастах, в ночных круглых столах. Он любил галстуки с космическим узором планет, пульсаров, спиралей галактик. Он никогда не атаковал Акиру прямо. Выступая по видео, он рассказывал, что вблизи Земли обнаружено более двадцати тысяч астероидов. Что наш арсенал телескопов в гамма-, инфракрасных, рентгеновских, радио- и ультрафиолетовых лучах способен выявить практически все, что к нам направляется, и мы много лет назад уже распознали 99,8957 процента крупных тел – тех, что равны или превосходят убийцу динозавров; их, естественно, легче всего выявить. Он держался как рассудительный дедушка. Я оставил его в Изумрудном городе, в освещенном щупальцем номере. Галстук – помнится, с пульсарами – был привязан к дверной ручке, на другом конце полоски прочной ткани повисли его двести фунтов веса. Его ИЭ выпавшей из рук игрушкой валялся рядом. Я возвращался на черном армейском шаттле-невидимке, разглядывая приставший к сиденью волосок неизвестного существа. Записи об этой вылазке не осталось.

Следующие двое ученых были китайской супружеской парой. Иной подумал бы, что до них труднее всего добраться, но китайский офис 610 практически привел меня к ним за ручку. Президент Китая, коренастый мужчина, чуть ли не гордившийся преждевременной лысиной как свидетельством неустанных трудов, в колледже прослушал курс астрономии и был преданным сторонником Акиры. Он страшно радовался, когда хоть что-то понимал в ее объяснениях об Аскалоне. Той паре я подстроил семейное убийство-самоубийство. Легко поверить, что перед таким делом отключили ИЭ. Офис 610 потом сам вызвался подкинуть меня до дому. Возвращаясь на остров, я смотрел новости. Студия Синьхуа и пиар-агентство добрались до их смерти только через пятнадцать минут.

Закончив с каждым из тех троих, я ждал подтверждения, что их дела могли стоить кому-то жизни. Я дожидался зелени. И зеленые струйки появлялись, завивались, поднимаясь к потолку, и я втягивал их носом. Не останови я их, они стали бы причиной нашей гибели. Глядя на неподвижные лица, я вбивал в сердце ненависть. Не сводил глаз, пока запах не начинал душить. И уверялся, что поступил правильно.

И все же в те дни я ходил на грани паранойи. Казалось, все меня видят, все меня судят. Хуже всего бывало на публике. Зрители отворачивались от дуэли виртуальных драконов, когда я проходил мимо. Возвращавшиеся домой с работы обращали ко мне утомленные взгляды под плавучими фонарями. Даже редкие собаки, потомки немногих выживших после собачьей чумы две тысячи тридцать какого-то, скулили, почуяв меня. Кто они такие, эти люди и собаки, чтобы меня судить? Они еще меньше меня понимали в астрономии. Портье, продавцы, клерки, за всю жизнь не знавшие тяжкого труда, околачивающиеся в мире, где ничто не стоит внимания. Говоря астрономическими терминами, они были троянами – незначительными, мелкими планетками и спутниками, движущимися по предписанным орбитам.

А еще были радикалы. Долбаные радикалы. Поговори-ка с таким. Гарантирую, через пять секунд вас прервут потоком слов, мол, они правы, а вы ошибаетесь. На любое ваше мнение через полсекунды ответят встречным залпом. Разговор двух радикалов походит на собачью драку над воображаемой костью. Плевал я на их мнения. К тому же такие типы убили Кэти с Джоном. Во мне еще теплилась надежда, что Сэссё-сэки попадет в цель и сметет их с планеты.

Мне казалось, что все они, нормальные и радикалы, судят меня. Но от каждого упрямого умника, которому я заткнул рот, пахло амброй и несло зеленью. Мне ни разу не пришло в голову, чем несет от меня. Что я сам стал радикалом.

К тому времени, как я нанес визит следующей цели, мне полегчало. Эта была охотница за астероидами из Испании – она верила в Сэссё-сэки, но в отличие от Акиры полагала, что его можно сбить с курса. Она отстаивала теорию Замочной Скважины – мол, когда он подлетит поближе, можно будет слегка подправить его движение, чтобы его пронесло мимо Земли. Тогда он выйдет на земную орбиту и через несколько лет вернется, но мы успеем довести до ума проект Аскалон или найдем лучший план спасения. Я вырубил ей ИЭ и столкнул с крыши туческреба. Перегнулся за край и смотрел, как она падает. Зеленые ленточки трепетали в воздухе перерезанными стропами парашюта.

Я так сосредоточился на цели, что почти забыл, что моя первая жена с дочерью живут по соседству, в Португалии. Сделав небольшой крюк, я бы их легко разыскал и мог посмотреть, как поживает моя старшая, теперь уже подросток. Знать бы, изменяла ли моя бывшая и второму мужу с каким-нибудь богатым космическим туристом? Может, она тоже была в третьем или четвертом браке. Мысли наполнились оскорблениями и осуждением, так что я поспешил вскочить в армейский шаттл, удалив маршрут из системы. Остыв, я сказал себе, что было бы грубо и эгоистично навязываться этим двоим. Им, под конец света, только и не хватало лишних сложностей. К тому же меня меньше всех на свете стоило бы подпускать к невинному ребенку. Сейчас, вспоминая об этом, я думаю, что постыдился.

Я не стал их искать. Легко выбросил из головы, потому что новая цель требовала подготовки. Эту я сам добавил в список Акиры. Я один знал о задуманном, действовал без поддержки, без транспорта-невидимки, без офиса 610, без информации. Тех, прежних, убрать было легко. Их списала Акира, а мир, в ужасе глазевший в небо, не замечал, что происходит под носом. А вот следующая была непростой. И я дал себе слово, что она станет последней.

Она была хуже всех. На весь мир высказывала сомнения, предъявляла математические расчеты снова и снова, пока взгляд слушателей не становился пустым. Но кое-кто, разобравшись в ее математике, присоединился к ее мнению. Это надо было прекратить, пока не стало опасным для Акиры. Я должен был заткнуть доктора Карлин Брум из научного отдела шефа администрации Чаня. Бога ради, она же была допущена в кабинет министров и к уху президента. Удивительно, что не попала в первую строку списка.

Но добраться до нее было непросто, потому что с ней всегда был Чань – высокий, крупный мужчина, вечно морщившийся, когда вставал или садился, якобы из-за больного колена. Она водила его под ручку от кресла к креслу. Считалось, что между ними что-то есть, но если и было, они себя не выдавали. От меня требовалось добраться до нее, не тронув волоска на голове Чаня. Он – шеф администрации президента, так что если попадусь, мне конец. И если меня как-то с этим свяжут, все решат, что за моей спиной стоит Акира.

Брум не прекращала атаки. Она стала говорить понятнее, может быть, по указанию Чаня. Как политик, он знал, что ключ к умам – в простоте. Пару недель после моей вылазки в Испанию она каждое интервью открывала словами: «Акира Кимура смертельно ошиблась». Говорила, что Акира чистый теоретик, что у нее нет никаких доказательств приближения, да и самого существования Сэссё-сэки. Если интервьюеры, пряча усмешку, спрашивали, как одна женщина могла одурачить весь мир, в том числе тысячи специалистов в своей области, Брум отвечала математикой, предваряя ответ вот чем: «Греки даже в эпоху Аристотеля продолжали веровать в Зевса. Католики времен Галилея верили, что Земля – центр вселенной, в плоскую Землю люди верили даже пятьсот лет спустя после плавания Магеллана». Одурачить мир, утверждала Брум, всегда возможно, потому что люди воображают себя умнее, чем есть. Эта уверенность иронично проистекает из страха показаться глупцами.

А от вопросов о проекте «Аскалон» она просто отмахивалась. Создать энергию сверхновой и собрать такую мощность в один луч… Не просто безумно – невозможно. Она раздирала слух громом сомнений. Был момент, когда президент готов был ради Акиры уволить шефа администрации. Но Акира практически запретила так поступать. Сказала, что скепсис – здоровая, жизненно важная составляющая науки, а если уволить Чаня, кое-кто может счесть это за подтверждение слов доктора Брум. Увольнение или требование отставки легитимизирует сумасшедшую, выставляющую напоказ свое безумие.

Но я терпеть ее не мог… В науке не разбирался, но Брум приводила меня в бешенство. Была в ней какая-то пластмассовость. Она походила на прирожденную модель, тщательно исказившую симметричную красоту одеждой не по росту поверх черного пенобелья, дурной косметикой и прической, наводившей на мысль, что она пытается повыдергивать себе волосы каждое утро. Похоже, она уродовала себя, чтобы внушать больше доверия. Всегда была манипулятором. Была опасна.

А теперь я думаю, что мог ошибаться. Может, она так одевалась, потому что об этом не думала. Может, она и правда рвала на себе волосы от досады, что ее не слышат. Может, она, если и ошибалась, была искренней. Что, если это я себя изуродовал, а не Брум? Безвозвратно искалечил, чтобы доказать свою ценность для Акиры.

Но тогда я об этом не думал. Лишь знал, что, если дело дойдет до затыкания рта доктору Брум, никто не вывезет меня из Вашингтона на черной машине-невидимке. Она зацепила под ручку третьего по могуществу в мире мужчину. Мне оставалось только ждать, когда она сама явится на остров. А прежде надо было изучить секретную службу шефа и ее распорядок. Так что, когда стало известно, что через три с половиной недели они собираются посетить Акиру, я начал готовиться. Воспользовался полученными привилегиями, чтобы узнать все об этих двоих – это было стандартной процедурой для всех посетителей острова. Углубившись в досье Брум, я отметил очень любопытное обстоятельство. Она окончила школу с отличием, но выступить с прощальной речью поручили не ей. Она великолепно проходила стандартные тесты, но не смогла сдать простейшего выпускного экзамена. Еле-еле выбила себе диплом элитного института. А почему?

Карлин Брум не умела плавать.

Так что, когда мы с Акирой встретили шефа администрации Чаня и доктора Брум с шаттла и усадили в свой амфиб, предоставив их секретной службе лететь следом, я проложил обычный курс через океан. И тут случилась авария. Провернувшийся храповик сбил стопор. Машина вышла из-под контроля. Я делал все возможное – напоказ для трех зависших в кабине ИЭ. Но никакой пилот не справится с плоским штопором. «Физика» – как говаривала, улыбаясь, Акира. За спиной вопили Чань и доктор Брум. Даже ИЭ метались по кабине, будто в панике.

– Катапультирование! Катапультирование! – проорал я.

– Нет! – взвизгнула Брум, уставившись на черную воду за окном.

– Не бойся, милая, – сказал Чань, – я тебя удержу.

Я оглянулся на Акиру. Она сидела спокойно, чуть заметно улыбалась.

– Ничего не трогай, – сказал я. – Парашют развернется сам. И не забудь включить маячок.

– Нет! – снова провизжала Брум.

Я запустил катапультирование. Небывалый шквал снес крышу кабины. Нас четверых пробками выбросило из амфиба. Разбросало в разные стороны, чтобы мы не сбили друг друга. Одновременно раскрылись четыре парашюта.

Я приводнился и включил маячок. В небо ударили еще три луча – все живы. Группа секретной службы из следовавшего за нами амфиба первым делом бросилась за Акирой. Им так и полагалось. Я заранее выяснил, что таков протокол: в экстремальной ситуации любой ценой спасать Акиру Кимуру.

Я направился к доктору Брум в надежде, что доделывать дело не придется. Одолев добрые четверть мили взбаламученной воды и погнутых, искореженных остатков амфиба, я с удивлением увидел, что Чань со своими больными коленями и прочим добрался до нее раньше. Он всхлипывал. Большая волна разделила нас. Начинался дождь. Я снова пробился к Чаню и Брум. Он все еще ее поддерживал. Выглядело это странно, будто он обнимает сдувшийся надувной жилет. Я зажег еще одну вспышку.

– Скоро подойдет помощь, – сказал я.

– Прочь от нас! – заорал он.

Я посмотрел вверх: нет ли на подходе вызванного вспышками амфиба секретной службы. Поначалу луч казался мне бесцветным. Потом окрасился ослепительной зеленью и красным. Я зажмурился, отвел глаза. И увидел еще один зеленый огонь, продвигающийся к берегу. Он оставлял след вроде бесконечной зеленой змеи – голова лежит на берегу, хвост тянется к невидимому горизонту. Никогда еще я не видел такую яркую зелень.

Я держался на поверхности, ждал и глядел на отражение зеленого света в черной воде. Течение уже сдвигало светящийся хвост. Он стал сжиматься и продвигаться к нам. Вблизи стало видно, что хвост расщепился. Одна половина плыла к орущему Чаню и неподвижной Брум. Другую сносило ко мне. Я взглянул на Чаня – клянусь, на миг он тоже увидел и понял, что я устроил. За миг до того, как ослепительные прожекторы амфиба секретной службы разбили этот хвост, он, поддерживая отключившуюся от кислородного голодания Брум, увидел как зеленое и красное, свившись воедино, идут ко мне.

После возвращения, на допросах, я проигрывал секретной службе записанную моим ИЭ аварию. Мой амфиб восстановлению не подлежал. Удар развалил его на куски, а обломки разбросал по морю на глубине триста атмосфер.

Через два часа я, освобожденный от подозрений, получил новый амфиб самой лучшей модели. Я безукоризненно выполнил план. Чань обосрался. Лишился власти, работы и надежды получить новую. Он прорывался на все каналы, что соглашались его принять – серьезных среди них не было, – с воплями, что Брум убили. Убили, чтобы скрыть ложь о Сэссё-сэки. Он так опозорился, что конгресс особым биллем отменил звание шефа администрации, заменив его на директора Белого дома. Самое забавное, что во всех воплях на публику ни разу не прозвучало мое имя. Карлин Брум убита Акирой Кимурой, – утверждал он. А общественность дружно хохотала: да-да, Акира Кимура всеми своими девяноста фунтами поломала военный транспорт и рискнула жизнью, чтобы избавиться от оппонента, которого и так никто не слушал. А мне было тем более забавно, что смеявшиеся над этим сценарием люди без лишних вопросов верили, что те же девяносто фунтов разорвут на куски направлявшийся к нам астероид размером с небольшую страну.

Теперь я понимаю, что в те годы, годы Сэссё-сэки и Аскалона, за всем этим безумием наблюдала девочка лет двенадцати. Может, уже студентка, а может и нет. Может, она работала в глубоководной шахте, помогала вбить в земную кору подводные города. Или служила курьером на черном рынке, сбывая примитивное вооружение размножившимся психам, надеявшимся пересидеть конец света в бункере. Нет, она этим не ограничивалась. Она, верно, единственная на целом свете, кто не смотрел вверх. Она, если знала, кто она такая, должна была следить за матерью. И, если она унаследовала от Акиры хоть малую часть ее ума, понимала, что задумали мы с ее матерью.

Я впервые засыпаю в тюремной камере Блевотного острова. Я еще не осужден, и потому в конце тюрьмы для мелких рыбешек. На этаже полно дожидающихся суда контрабандистов, цветочных браконьеров, загрязнителей и хакеров ИЭ. Утро ненастное, причальные концы натягиваются, силясь удержать конструкцию на месте. Воображаю, каково заключенным на дне. У меня и здесь в ушах оглушительный скрип причалов. Его вскоре заглушают звуки рвоты, и я наконец начинаю дремать.

Но мне снится сон, и, как обычно, он не приносит желанного облегчения. Я в туческребе Джерри, чую и слышу палитру ее обстановки, яркую зелень и красное. Впервые я вспоминаю краски в сновидении. Я оглядываюсь по сторонам. Скульптура зависла на одном образе – луч Аскалон, установленный на спутнике в глубоком космосе, готовится прожечь межзвездную тьму.

Повернувшись, я вижу, где стою. Перед картиной в нише— той, где дети играют под гигантским баньяном. Во всей комнате лишь здесь нет зеленого и красного. Двое ребят умудрились взобраться на дерево: мальчик, обхватив ветку, смотрит на детей под собой, а девочка непринужденно уселась рядом и тоже смотрит вниз.

Другая девочка – светловолосая, в белом свитере, завистливо глядит вверх, а две внизу, не замечая их, улыбаются художнице. На последней девочке свитер – я знаю, что он красный, пусть и не вижу.

Уловив запах духов, я оглядываюсь. Рядом стоит Акира. Я поворачиваюсь – там другая такая же Акира показывает на картину. Прямо на девочку в красном свитере. На заднем плане звучит музыка. Песня Аскалон.

«Та, которая мною предана».

Я присматриваюсь к последней девчушке, изображенной слева от дерева спиной к зрителю. Она левой рукой ухватилась за тончайшие корешки баньяна. Но смотрит куда-то еще. Коричневато-серые кляксы… может, там река. Трава под ногами детей не дает рассмотреть. Я знаю одно: будь мне видно ее лицо, я не нашел бы на нем интереса к рисующей ее художнице. Она приподняла правую ногу, словно собралась шагнуть за дерево или в реку.

И тут я вижу их. Зеленые и красные облачка исходят из глаз Акиры и плывут к картине. Сначала зелень окрашивает траву. Потом проявляет темные пятна. Это не река, а пруд. Темный, затянутый зеленью пруд, полный неизвестности.

Теперь картина наполняется красным. На ней всего один красный предмет – свитерок девочки. Он, точка за точкой, заполняется краской. Настоящая красная ария. А девочка на глазах взрослеет. Растет, чуть раздается в бедрах. Каштановые волосы темнеют, становятся почти черными. Она уже не ребенок, как другие на картине. Это молодая женщина, не желающая глядеть на художницу. По-прежнему отстраненная от одноклассников. На моих глазах она делает шаг. Другой. Срывает с себя джинсы и свитерок и ныряет в пруд. Всплеск, и на поверхности пруда расходятся зеленые и красные разводы. Девочка не поднимается отдышаться. Она ушла навсегда.

Я уже знаю, кто она. Ответ скрипит в моих старых костях. Все двойственно, говорила Акира. Даже спасительный Аскалон был наполовину спутником, наполовину потоком нейтрино, навсегда оставивших шрам в небесах. Я озираюсь. Обе Акиры пропали. Я снова обращаюсь к холсту. Та дочь, что осталась в живых…

Они были двойняшками, вращались, как планеты двойной системы. Родив их, Акира убила одну, а другую спрятала. Ей было за двадцать, когда луч, названный в честь нее – а не наоборот – спас мир. Сейчас ей должно быть чуть за шестьдесят. А тогда, много лет назад, она попала на картину Джерри – в красном свитере, спиной к зрителю. Могла она оказаться под опекой Джерри Колдуэлл? Если так, понятен их разрыв с Акирой. Аскалон могла и не знать, кто ее родители. Но что-то мне подсказывает, что теперь знает.

На этом месте я просыпаюсь. Пальцы на ногах сведены судорогой от артрита. Волнение на море улеглось, и слышно, только как открываются двери камер – время кормежки. Как я мог столько лет упускать это из виду? В ее молодости, между защитой разнообразных диссертаций, имелся пробел. Все – и я тоже – были уверены, что она целыми днями, годами, училась по двадцать часов в день. До смешного нелепая мысль. Чтобы человек функционировал как машина, ни с кем не общаясь, никем не интересуясь? Так не бывает.

Как она могла убить родную дочь?

Мне даже сейчас неприятно копаться в темных пятнах ее прошлого. Всем нам хотелось греться в ее сиянии.

Я встаю и мою руки. Вода здесь холодная, как и стены. Я плещу в лицо, чтобы проснуться. И думаю, сколько врагов нажил даже на службе – вроде покойного шефа. Догадываюсь, что кое-кто из них ждет меня в местном кафетерии с заточками из ложек и гарротами из зубной нити. Но хоть Сабрина с Аскалон в безопасности.

Я снова плещу водой в лицо и замечаю, что ладони позеленели. Я пробую отскрести зелень, но только втираю ее глубже. Присматриваюсь к струе из фонтанчика. Она прозрачная. Зелень стекает с запястий. На каждой ладони проступает изображение: на левой висельник – взрослый, а на правой повешенный ребенок. Под каждым по семь точек. Я снова тру ладони, а когда развожу их, вижу буквы на месте точек и картинки, ставшие настоящими трупами.

Сабрина. Аскалон.

Надо выбираться с Блевотного острова. Я ору, призывая охрану. Вместо людей появляется тюремный дрон. Я подставляю руки. Глаз дрона поворачивается к ним. Это механизм, но я прямо-таки слышу, как он утомленно вздыхает, прежде чем улететь прочь. Я смотрю на ладони.

Чистые.