Я прихожу в себя скованным, на каталке, и первым делом осознаю: наручники! Стало быть, есть и руки. Я осматриваю себя – на месте ли остальное, и с трудом верю, что все цело. Я заглядываю в окно амфиба. Опомнившись, сразу понимаю, куда летим. Я там триста раз бывал. Неприятное место километрах в тридцати от побережья. Похоже на гигантскую крышку, держащуюся на плаву на гидронапорной системе примерно моего возраста. Официально она именуется Северотихоокеанским коррекционным комплексом, но по медленному вращению и непрерывному бурлению воды получила имя Блевотного острова. Кроме пяти или десяти процентов невосприимчивых к морской болезни, остальные в той или иной мере ею страдают. Заключенные заключают пари, кто из новичков сблюет первым. Кормят там неплохо, так что даже на кормежку не сослаться.

Я поворачиваюсь к стерегущему меня копу. Незнакомый – должно быть из федералов.

– Моя жена с дочерью целы?

Он будто не слышит. У меня лицо мокрое.

– Вы, поганцы, разве не обязаны первым делом доставить меня к врачу?

Нет ответа. Я, высунув язык, провожу им вокруг рта – проверить, что за жидкость. Железистый привкус. Кровь.

Охранник хмурится.

– Не делайте так.

– У меня кровь? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Вы слизнули останки капитана Кашоги и капрала Барнса.

Я отплевываюсь.

– А я живой. Почему?

Охранник косится на меня.

– Наверняка и начальство об этом гадает.

– Где мои жена и ребенок? – снова спрашиваю я. Он опять не слышит. Я проваливаюсь в беспамятство.

Когда мы приземляемся на верхний уровень, меня, растормошив, стаскивают с каталки и, не снимая наручников, препровождают в допросную. Охранник с амфиба, поднявшись на ноги, оказался человеком-горой, вскормленной на суперпротеиновых добавках. Он не из федералов. Из коррекционной системы. Он от меня не отходит. Я оглядываю почти пустую комнату – здесь неуютно, особенно когда у меня по всему лицу размазаны чужие кровь и плоть. Со мной, стариком, работают в стиле старой школы. Толкают на стул, наручники прикрепляют к столу.

Входит начальник полиции, садится напротив. На нем помятый парадный мундир, наверное, весь день в нем проходил. Заметив, что я разглядываю его китель, он движением руки разглаживает морщинки. Я с ним много лет не общался, но у него все те же стеклянные глаза политического животного, загнанного в клетку законов и инструкций.

– Или я оставляю тебя прозябать здесь до конца дней, – говорит начальник. В руках у него мой отключенный ИЭ. – Или ты даешь согласие на просмотр своего ИЭ. Удивлен, что ты его отключил. Твое право и все такое. Если ты невиновен, запись это подтвердит.

– Не хотите сказать, где мои жена и ребенок? – спрашиваю я.

– Прежде дай согласие, – говорит начальник. – На просмотр данных с ИЭ, только за последние два дня.

– А как насчет медпомощи?

Я сам себе удивляюсь. Чувствую себя нормально. Я бы сказал, превосходно.

– Тут замешана Акира Кимура, – отвечает начальник. – Даже если сейчас откажешься, мы добьемся разрешения.

Я его прекрасно понимаю.

– Ладно, дайте мне поговорить с федералами, – говорю я. Начальник со вздохом встает.

– Мы сегодня лишились двух хороших работников. Эксперты сказали, взрыв был направлен конусом.

– Это не я, – говорю я. – Шефа я всегда недолюбливал, а парнишку чертовски жаль, но это не моя работа. И Джерри я не убивал. Она была мне другом. Из лучших друзей. Ну, так где мои жена и ребенок?

Начальник выходит из комнаты.

Входит Сабрина. Рукава у нее закатаны, предплечья еще помнят годы с ракеткой, дающей подачи со скоростью 200 миль в час. И бицепсы у нее в порядке – сколько она носила на руках Аскалон. Глаза блестят зарницами. Она выглядит сильной, и я так рад ее видеть, что готов заплакать. Хочу встать, обнять ее, но наручники не пускают.

– Как Аскалон? – спрашиваю я.

– Все с ней хорошо. С чего ты взял, что с ней могло что-то случиться?

Мое недавнее облегчение смерзается в обычную неприязнь.

– С того, что узнал о Джерри. Возвращаюсь домой – дома пусто. Я волновался.

– То есть ты имеешь отношение к смерти Джерри?

Не сразу, но я все же соображаю, что Сабрина на работе. Начальник вывал ее из резерва и натравил на меня. А хуже всего, что она согласилась.

– Как же ты меня ненавидишь, – говорю я. – Первым делом, вернувшись на службу, норовишь засадить меня за решетку.

– Мы себе дела не выбираем, – говорит она. – Сам знаешь.

Я киваю, всматриваясь в нее. Выглядит на все сто. Слаксы, серый жилет в обтяжку. Как и мундир начальника, все из умной ткани с подгонкой по фигуре. Костюм «госпожи» от корпорации, нарочито угрожающий. Я стараюсь скрыть, что чуточку завелся. И гадаю, это со мной что-то не так или всем мужчинам женщина кажется привлекательнее, когда не привязана к ребенку. Я понимаю, что это неправильно. Каждый, когда ему надо оправдать человеческую мерзость, хватается за эволюцию. «Мы так устроены. Потому и не вымерли до сих пор, что мы такие». Люди говорят, мы все ближе к совершенству. Мне это всегда казалось враньем.

Сабрина садится напротив меня.

– Где Аскалон? – спрашиваю я.

– Не твое дело, но с няней.

Я смотрю на ее руки. Она даже маникюр сделала. Может, я занимаюсь руками, чтобы не гадать, правду ли она сейчас сказала.

– Акиру хоронят завтра, – говорит Сабрина. И смотрит на часы. – Строго говоря, уже сегодня. Сюда дадут прямой эфир.

– Быстро они. Всего два дня, как она умерла.

Сабрина пожимает плечами и сворачивает на другое.

– Как я понимаю, морской болезнью ты не страдаешь.

Она моя жена, сама знает, что не страдаю. Отец любил океан. Всегда ворчал, что мы столько времени тратим на всякое в световых годах от нас, а того, что вокруг, не замечаем. Того, чем живем. Я в детстве полжизни провел с ним в воде. Погружался на глубины, какие другим ребятам и не снились. Если и была у меня морская болезнь, к семи годам ее смыло.

– Причина смерти? Джерри, – поясняю я.

– Начальник полиции считает, что бешенство одного старика.

Я снова смотрю в окно. Ночь перешла в утро. Мутные от осадка волны плещут в стекло. Это должно внушать подозреваемым чувство, что они плывут по воде. А когда начинается прилив, им кажется, будто они тонут. Из всех помещений правоохранительных служб это ближе всего к глубоскребу. До дна не достает, но здесь, как и в них, настоящие знаменитости живут ниже всех – там, где холоднее, откуда труднее бежать. И меня туда сунут, если вынесут приговор. Я так устал, что сам сомневаюсь в своей невиновности. И стараюсь собраться с силами.

– Как я понял, дело поручили тебе, – говорю я. – Тебя вернули, потому что лучшие мозги заняты Акирой? Лучше бы спихнули федералам. Здесь многовато невысказанных обид.

– Потому что ты убил капитана. И взорвал купол.

– Мы оба знаем, что бомба – не моя работа.

– А чья же?

Акиры, конечно. Она даже из могилы меня прикрывает – не ради меня, а чтобы дать мне возможность выполнить одно последнее задание. Но она – не господь бог. К тому же мертва. Невероятно, но мне каждый раз приходится себе об этом напоминать.

– Все больше походит на то, что смерть Акиры – самоубийство, – будто прочитав мои мысли, говорит Сабрина.

Они увязли. Уперлись в тупик. Возможно, потому и торопятся с похоронами. Чтобы избавиться от давления. С другой стороны, Кеннеди похоронили через три дня после выстрелов в Техасе, но это не отвлекло публику от убийцы.

Я вспоминаю день, когда собирался нырнуть в воду с сорокадвухфунтовым ядром. Акира держала меня за руку и говорила, что тоже устала. Потом я вспоминаю, что Сабрина всегда была сильна в интеллектуальной игре. Потому-то она так сексуальна и потому с ней трудно жить. Моя жена, бросив импульсную ракетку, не отказалась от игр. Весь этот разговор словно на корте – подача, удар, очко. Подача, удар, очко, и победа, как всегда, за ней.

– Но и ты прав, – говорит Сабрина. – Пока с Акирой все неясно, смерть Джерри, при всем влиянии семьи Колдуэллов, – на заднем плане.

Мне становится грустно. Джерри Колдуэлл была важна не только связями. Самое главное в ней – что при всех своих привилегиях и цинизме она умудрилась остаться честным, хорошим человеком. Человеком, у которого всегда было чему поучиться. Например, она мне рассказывала, что за всю историю человечества никогда не выходили из моды три вещи. Граффити, запрещающие знаки и памятники самим себе. Из этого она выводила человеческую природу: мы оскверняем святыни в знак протеста, мы боимся, как бы кто не отнял наше добро, и мы поклоняемся самим себе. При таких мрачных взглядах она принимала меня, когда бы я на нее ни свалился, и оставалась верным другом. Даже в последний раз она пыталась мне помочь. Но мне ее слова не понравились, я взбесился и сбежал. Я заслужил доживать на дне медленно вращающегося купола среди худших из худших. Самое мне здесь место.

– На заднем плане, – повторяет Сабрина. – И капитан с капралом тоже.

– В открытом гробу? – спрашиваю я.

– Акира? Никто не знает. Одни слухи. Кто-то ждет, что ее запустят в космос, чтобы она вечно вращалась вокруг Земли. – Сабрина щурится. – Самая ирония в том, – добавляет она, – что Земля уже много лет вращается вокруг нее.

– Я про Джерри, – говорю я. Она вздыхает.

– Не знаю.

Папа, мама, Кэти, Джон, даже Акира. Хуже нет понимать, что почти все, кого любил, умерли. Знать бы, не то ли чувствовала Акира – если она, как и я, принимала ответственность за какие-то из этих смертей. Особенно за своего ребенка.

Я возвращаюсь мыслями к ее гробнице. Правый ряд – ее прошлое. Разумно предположить, что в левом ряду чье-то еще. Дорожка кончается магазинчиком для аквалангистов. В ней симпатичный мужчина ведет свой маленький бизнес и живет как почти все мы – под лучом радара – не потому, что так выбрал, а потому что ничем не примечателен. Может, любознательная одинокая девушка выбралась в новые места, утомившись день и ночь сидеть в лаборатории и решив посмотреть мир. Может, она взяла тур с погружением в тайное, живописное место в милях от берега и попала в старинную легенду. Он показал ей невиданные чудеса и стал единственным другом. Они все больше сближались. А потом вышла ошибка, принесшая обманчивое счастье – самая старая сказка на свете. Я за последние пару дней начал понимать, как мало знал настоящую Акиру Кимуру. Но в одном я никогда не усомнился бы – она могла отдать любви не больше сотых долей процента.

Даже любви к дочери, убитой из-за врожденного дефекта.

Я тогда следовал за музыкой как безмозглый автомат, один из тех жутких пластмассовых механизмов, с какими одинокие мужчины учились когда-то танцевать фокстрот. Все годы, работая с ней, я просто следовал начерченной Акирой карте. Кружочки. Музыка. Красный цвет. В тот день, когда вслед за Дейвом и Акирой прилетел с горы к затерянной невесть где флотилии, я посадил амфиб на воду за километр от них. Настроил ИЭ на аудиоприем и следил издали через прицел рельсотрона. Я снова почувствовал себя снайпером.

Инструктор стоял рядом с Акирой. Дейв еще не вышел из амфиба, причаленного у плавучей платформы. Развалина, непонятно было, как она держится на воде: ржавый корпус зарос ракушками, а старые литиевые батареи заряжались, должно быть, от давно снятого с производства генератора. Акира спорила с инструктором. Акира хлопнула чем-то о столик – эти был узорчатый шелковый кошелек. Дав приближение, я разглядел пуговку и молнию – почти антикварная древность. Инструктор открыл его и высыпал содержимое на стол. Мне в глаза ударил блеск драгоценных камней. Тайная взятка? Шантаж?

Инструктор смахнул камни со столика и заорал. Мой ИЭ наконец настроился на происходящее. Я направил его под корпус платформы – полимерный, расписанный под доски настил глушил голоса.

Акира, стоя на коленях, собирала рассыпанные самоцветы. Я неожиданно рассердился – мою подругу, пытавшуюся спасти весь мир, поставили на четвереньки, как животное над кормушкой. Инструктор со смехом нагнулся и поднял один камень. Большой, с кулачок младенца. Возможно, красный, я не разглядел подробности. Он выбросил камень за борт, и тот с плеском ушел под воду. Акира уже в слезах собрала все, что нашла, и, вывалившись за дверь, взобралась на крыло амфиба. Мой ИЭ выловил только: «Взятку засунь себе в жопу, Аки. Сама знаешь, какая ты лживая, безжалостная, самовлюбленная сучка. Пока что мир воображает тебя этакой святой, но он еще узнает. Ты убила ее своими руками».

Акира развернулась к нему.

– Ты меня не остановил.

– Не сомневайся, – кивнул он. – Мне тоже прямая дорога в ад.

Она плакала. Я видел это впервые. Она поспешно вытерла слезы с лица и вернулась к амфибу. Он взлетел над водой и умчался. Я гадал, что имел в виду этот парень. Я к тому времени знал Акиру не первый год. Да, она была замкнутой и равнодушной, но никак не убийцей. Я, разоблачивший столько убийц, точно знал: они в подавляющем большинстве эмоциональны, норовят заранее оправдать свой аморальный поступок. Мало того, они всегда запуганы, видят в каждом встреченном препятствии угрозу жизни, а на самом деле ими владеют гордыня, ярость или обида. Я видел эти страшные слабости почти во всех убийцах, но Акира Кимура была их лишена. Мне тогда не пришло в голову, что я и сам убийца.

Прежде чем заниматься тем парнем, я хотел поговорить с Акирой. Понять, о чем, черт побери, шла речь. Но перед тем, как вызвать ее, я еще разок заглянул в прицел. Я разглядел морщинки в уголках глаз аквалангиста, седые волоски в его бороде. Он был лет на десять старше Акиры. Может, здесь он устроил первое свидание, рассказывал ей о древних духах, уходящих отсюда в нижний мир. Те самые сказки, по которым она скучала вдали от дома. Может, ей поначалу не хотелось нырять, а он уговаривал, что это совсем не опасно. Может, он даже налил ей выпить для храбрости. Или взял за руку, уговаривая, что рядом с ним ничего не случится. И вот они подошли к краю, набрали воздуха и вслед за духами погрузились в синеву, и далее в темноту.

Инструктор поднял с настила не замеченный Акирой камень – тоже большой и сиявший яростной зеленью.

Отблеск света упал на его запястье с татуировкой.

МПР

Мафия Против Расточительства – организация, с гордостью принявшая на себя ответственность за смерть моей жены и сына.

Спустив курок, я разнес его ИЭ. Он испуганно обернулся, стал искать глазами, откуда стреляли. Прищурился, высмотрев меня. Не успел я выжать из ствола следующий патрон, как он, ухватив ласты, опрокинулся в воду. Стервец! Я завел амфиб, взлетел и пришвартовался к его плавучей развалине. Переключил ИЭ на оптику и нацелил ствол в воду. Его не было видно. Стянув со стены старый акваланг, я натянул маску и ласты и нырнул следом. Он без снаряжения, все будет просто.

Вышло не просто.

Я не спешил, шел на глубину брассом. Удивился, как глубоко – не меньше ста футов. Я развернулся вертолетиком. Никого. Куда его черт унес? Я снова развернулся. И тогда увидел – цепочку пузырьков, всплывающих из пещерки. Я толчком ног продвинулся внутрь. Там было темно, тянуло включить свет на ИЭ, но я не хотел выдавать себя. Пробираясь между камнями, высматривая движение, я представлял, как он держит Акиру за горло, сжимает пальцы. Мне представлялись слезы у нее на глазах, вздувшиеся жилы на лбу, наливающееся кровью лицо и лопающиеся сосудики, окрашивающие красным белки глаз. И в этих двух кровавых лужицах я видел на одной стороне Кэти, на другой Джона. Я с трудом заставил себя не отвлекаться. Еще раз налево. Еще раз направо. Подо мной что-то извивалось.

Я уже понимал, что попал в подводный лабиринт и рискую не найти выхода. Но мне было все равно. Я как дурак гонялся за собственным хвостом. Ход пошел вверх. Теперь я увидел высунувшуюся из ниши над собой руку и так рванул свой регулятор, что он оторвался от баллона.

Я развернулся пятками к камню и толкнулся. Выстрел. Я вогнал в каменный потолок такой заряд, что начался обвал. Пришлось отступить. Я подтянулся в уходивший налево тоннель и оттолкнулся что было сил. Тоннель сужался. Я выпутался из сбруи, сбросил баллон. Я протискивался, обдирая плечи и бедра. Но ружья не выпустил. Не скажу, что от него было много проку. Я много лет не нырял без акваланга и уже задыхался. К тому же заблудился. Впрочем, как бы ни умел этот парень задерживать дыхание, оно должно кончиться. И тогда ему придется всплыть. Я нацелился в камень над собой и палил, пока не пробил отверстие, в которое мог протиснуться. Я прополз сквозь дыру, наконец вырвался на свободу и взглянул вверх. Трепещущие плавники ласт. Я прицелился. Успел удивиться, почему не вижу слившихся в одну струю зеленого и красного. Но их не было, и потому меня еще сильнее тянуло стрелять.

Первый выброс плазмы порвал его пополам. Второй расщепил тело вдоль. Мне не хватало воздуха, тянуло рвануться вверх. Но отец хорошо меня учил. Я до отказа выдохнул воздух из легких и начал подъем, стараясь не обгонять пузырей. Я запрокидывал голову и старался выдохнуть каждую частицу воздуха. Навстречу мне погружался драгоценный камень. Я поймал его и поплыл дальше. Выбрался – едва-едва.

Распластавшись на крыле амфиба, я глотал воздух. Когда дыхание выровнялось, взглянул на камень в ладони. Он уже стал бесцветным. Убедившись, что меня не скрючило, я поднялся и вошел в амфиб. Сейчас я как никогда был благодарен отцу за науку. Пока всплывал, в голову мне пришла странная мысль. Я ведь даже не расслышал имени того инструктора.

Назавтра я выложил камень на стол Акире. Она посмотрела и убрала его в ящик. Больше мы об этом не заговаривали, и о следующих тоже. О следующих пяти, чтобы не сбиться. Но тех я хоть знал по именам. Теперь я знаю, что его фамилия, вероятно, была Ли.

И вот я здесь, на Блевотном острове. Меня допрашивает жена. Здесь мне и место. Я перебираю в уме прошлых жен, свои личные поражения. С первой мы оба были слишком молоды. Явно не готовы обзаводиться детьми. Я даже не знаю, как выглядит дочь. Может, у нее есть другие дети, а может и внуки. Вторая жена – очень быстро стало ясно, что это ошибка. Третья – трагедия, о которой я стараюсь не вспоминать. И вот – эта. Чем кончится мой четвертый брак? И какая разница? С годами все неудачи сливаются в одну.

Слова Сабрины заставляют меня встрепенуться:

– Акира тебе кое-что оставила.

– Что?

– По завещанию, – говорит Сабрина. – Могу показать, но оставить тебе здесь не позволят.

– Сколько лет этому завещанию?

– Не имеет значения, – отвечает Сабрина.

– Когда оно написано?

– Неделю назад, – со вздохом говорит Сабрина. Я смотрю на нее.

– Примерно тогда она со мной и связалась. О завещании уже объявили?

Сабрина качает головой.

– Пока нет. Но, как ты понимаешь, все равно всплывет. – Сабрина достает из сумочки бархатный мешочек и подвигает ко мне через стол.

Я беру его в руки, но открыть не решаюсь.

– Не волнуйся, – говорит Сабрина, – мы просканировали, он безопасен.

Я засовываю в мешочек руку и извлекаю содержимое. Огромный драгоценный камень. Тот самый, что я вернул ей много лет назад.

– Целое состояние, – говорит Сабрина.

Я рассматриваю камень. Действительно, красив, хоть я и не вижу настоящего цвета. Из тех фамильных драгоценностей, что оставляют детям. Я вспоминаю новорожденную в гробнице – уже ясно, что она убита Акирой. Хотел бы я знать, как? Собственное дитя? Я понимаю, зачем она привела меня к той конторе по дайвингу. Но почему только сейчас призналась?

Песня крутится у меня в голове. Я убираю камень в мешочек и возвращаю Сабрине. Наша игра закончена. Гейм, сет – матч. Победа за ней.

– Он твой, – говорю я. – Твой и Аскалон. Извини, Сабрина, мне действительно жаль. Ты можешь меня тут сгноить, но доступа к своему ИЭ я не дам.

Сабрина встает. Всего несколько дней, а я успел забыть, какая она высокая. Атлетка. Таких женщин берут за модель для игр-боевок. Забавно – почти все мои знакомые в повторных браках держались одного типа. А моя жена так же непохожа на прошлых, как те друг на друга. Стюардесса космического антиграва. Дотошная в своем тщеславии женщина, сделавшая свою красоту и профессией, и сутью жизни, обреченная на проигрыш, вопреки самым дорогим омолаживающим средствам. Должно быть, она сейчас очень несчастна, ведь ее влияние в голоиндустрии поблекло вместе с красотой. Пылкая сорвиголова, на чьи суждения я полагался целиком и полностью, даже когда речь шла о нашем сыне. Знать бы, я и для Джона был плохим отцом? Далеким, нетерпеливым…

А теперь Сабрина, идеально рассчитывающая каждый ход. Во времена импульс-тенниса она принимала самые трудные подачи. И безошибочно посылала высокооктановые мячи, бесила противников, выводила из равновесия…

– Все, что ты натворил раньше, наверняка простят, – говорит Сабрина. – Ты был уполномочен приказом президента, имел полную свободу действий. И я знаю, что не ты убил Джерри. И шефа с капралом.

– Спасибо, – говорю я.

Мгновение Сабрина колеблется. Потом, прикрыв глаза, прячет мешочек в свою сумочку.

– Позволишь обратить его в деньги? Присмотр за ребенком недешево обходится, и еще взрыв разбил дверь и крышу.

Я киваю.

– Он твой, делай с ним что хочешь.

– Кстати, за тебя назначили залог, – говорит она.

– Могу себе представить.

– Вот и представь, а потом умножь на два.

– Позаботься, чтобы Аким не вздумал меня вытаскивать, – говорю я. – И вообще никто из друзей. Я не в том положении, чтобы о чем-то просить, но сочти это последним желанием.

Она, кивнув, выходит из допросной. Хорошо. Ей здесь больше нечего делать. Грязная работа для грязной игры. Может, этот камень и не выведет Сабрину с Аскалон в Большие Деньги, но чертовски близко к тому. А мне век бы его не видеть. Он напоминает о том, что я сделал. Я теперь понимаю, что шеф был прав, может быть, единственный раз за свою безвременно оборвавшуюся жизнь, – я стараюсь не думать, скольких лет жизни благополучного бюрократа он лишился. Он верно сказал: только Акира все эти годы меня прикрывала, делала неприкасаемым. Никакой приказ президента не поможет, получи они доступ к моему ИЭ: меня притянут и за инструктора, и за остальных. Завещание Акиры оспорят. Хуже того, под ударом окажутся Сабрина с Аскалон. Кто бы ни устранил шефа, он не хотел, чтобы в этом деле копались, и не думал, что я выдам убитую женщину. Он, вероятно, рассчитывал запереть меня на этой рвотной посудине до конца моих дней.

Я представляю скорбящих всего мира – как они спешат к берегу, чтобы запустить поминальные фонарики. Хлюпают волны, подсвеченные их коллективной скорбью. Я среди них, тоже с фонариком. Оглянувшись, вижу за спиной детишек, строящих песчаный замок. Вижу свою Аскалон, играющую с другой малышкой, только ту не могу разглядеть.

Двое детей.

Я бы вскочил на ноги, только наручники не пускают. Я уже не чувствую обеих рук. Входит здоровенный охранник, отстегивает меня от стола, ставит на ноги и сковывает руки за спиной.

– Переводим в камеру, – говорит он.

Но я, пока он ведет меня по изогнутому дугой коридору, думаю о другом.

…дочь,

та, что мной предана.

«Та» – значит, была и другая.

Я вспоминаю голос, звучавший, когда я уходил от Джерри. И потом, в бумажном домике в пещере. И еще, перед самым взрывом мяча.

«Она меня убила. Но я еще здесь».

Я замираю на месте. Охранник меня подталкивает.

– Вот только этого не надо, а? – говорит он.

Младенец, чьи останки я нашел в гробнице Акиры, – это не ему я должен был сказать, как ей жаль. Я должен отыскать ту, чьи каракули видел на стене японского домика. Ту, что играла со старыми игрушками. Ей сейчас должно быть около шестидесяти – той дочери, которую Акира сумела скрыть от всего мира. И разумеется, это ее смех, а не Акиры я слышал из спальни.

Два гроба. Один – с косточками младенца, другой на взрослого человека, пустой. Акира приготовила его не для себя. Она хотела, чтобы я разыскал вторую дочь, Аскалон Ли, и похоронил ее рядом с сестрой. Только зачем?

– Шевелись! – Охранник толкает меня в спину.

Я плетусь дальше. Сняв наручники, он пропускает меня в камеру.

– Ты правда ее знал? – спрашивает он.

Я только теперь по-настоящему его вижу. Молодой, лет тридцати, на вид семейный – наверное, и жена, и ребенок. Впереди у него много лет. Только вот… каких лет? Мы теперь живем дольше. Стареем немножко проще. Но на что мы тратим приобретенное время? Я, женившись в четвертый раз, повторял игру, сыгранную в тридцать и сорок. Джерри без конца трудилась над своим шедевром. Акира, пристрастившаяся к гибернации, чтобы работать круглые сутки, после лезла в капсулу, чтобы сохранить себя, какой была, когда спасала мир – не зная, что ей делать со спасенным. И никто из нас не был умнее. Совсем как мой старый сосед Фрэнк, впустую рыбачащий с причала плавучего дома.

– Да, знал, – говорю я.

– Какая она была?

Мне вспоминается Джерри.

– Она была стервой.

Он потрясен. Замирает в дверях камеры, не находя ответа, потом уходит по изогнутому коридору. Может, он до конца смены, а то и до конца службы так и будет уходить по спирали все глубже в океан.

Она говорила о второй дочери.

Акира Кимура родила двоих. Близнецы. Сейчас они видятся мне черно-белыми.