В детстве у меня была такая игрушка. Кукла по имени Утешительный Мишка – можно было кнопками набрать, что хочешь от него услышать. Когда я, загрустив, нажимал кнопку сердца, он рассказывал мне сказочки про надежду и уверял, что все к лучшему. Когда я, испугавшись чего-то, нажимал кнопку правой руки, она надувалась, а Мишка обещал меня защитить. На каждое настроение по кнопке. Папа тогда уже умер, а мама все время работала. Я не обижаюсь и не жалуюсь. Она в одиночку зарабатывала на жизнь нам обоим – работала подводным стекольщиком. И очень приятно было оставаться не одному, а с Утешительным Мишкой. Как-то раз я по секрету рассказал ему, что когда вырасту, стану хакером времени, вернусь в прошлое и спасу папу. Мишка заверил, что это отличная мысль, пусть даже такой профессии не существовало и, скорее всего, никогда не появится. Во всяком случае, так однажды сказала мне Акира.

Направляясь к дому, я вспоминаю уроки Утешительного Мишки. Он исполнял все, что я от него хотел, и это приносило радость. А когда я вырос, стал угождать всем подряд. Что-то сделать для вас? Готов! О, ты меня любишь и хочешь замуж? Всегда пожалуйста, беру. Детки, говоришь? Хочешь детей? Пожалуйста. Поднатаскать тебя и показать, как тут все устроено? Конечно. Избавить от всех возможных угроз, пока ты занята спасением мира? Нажми эту кнопку у меня на правой руке. Я тебя защищу. Видимо, я взял Утешительного Мишку за ролевую модель.

Я причаливаю к пузырю. Мой милый дом. Мигают огоньки на причале. Флаги приспущены. Настил поскрипывает, но хоть не кренится под ногами. Час поздний, и, не считая редких проблесков ИЭ за закрытыми шторами, все тихо. У меня зудят бедра. Кожа с годами все больше сохнет. Я скребу чешуйки и думаю, что старость похожа на превращение в ящера. Порой мне, как старушке-детективу из уютного романчика, хочется сладенького.

Я подхожу к своему блоку. Здесь тоже тихо. Понятия не имею, что сказать Сабрине. Она, случалось, шутила или не совсем шутила, что Акира Кимура – величайшая любовь моей жизни. И что я не избавлюсь от этой любви, пока по всему дому о ней напоминают книги, статуэтки, биокартины. Я возражал, что в книгах и документах главного не найдешь или все вовсе переврано, а статуэтки все меньше похожи на Акиру – в самых новых она бы себя и не узнала. Сабрина, подмигнув, объясняла, что подлинные воспоминания стираются и теперь люди воображают Акиру такой, какой хотят видеть, – и я в том числе. Она была права.

Мне хочется сказать ей об этом. Хотя бы об этом.

Я приглушаю свет на случай, если Сабрина с Аскалон спят. Спускаюсь на лифте на второй из двух этажей и направляюсь в комнату Аскалон. Приказываю ИЭ совсем чуть-чуть приоткрыть дверь, чтобы не разбудить. Заглядываю в щелку. Никого. Может, уехали ночевать к подруге. Родственников у жены нет. Родителей Сабрина лишилась в три года – они попали в число прыгунов с крыши, чьи ступни я вылавливал из океана во времена Аскалона. Господи, как она их за это возненавидела! Если правда верили, что настал конец света, если были так убеждены, должны были взять ее с собой! Тогда я рассказал ей про свою первую жену и ребенка и каким виноватым себя чувствовал. Не потому, что они уехали, пока я служил, а потому, что я тогда о них не думал, и уж совсем не вспоминал после того, что случилось с Кэти и Джоном. Я сказал Сабрине, что привычку втягивать детей в свои убеждения сильно переоценивают.

Я как вор крадусь по дому, а думаю о том, что Джону сейчас было бы за сорок и он, пожалуй, вырос бы лучше меня. Я мечтаю об альтернативной реальности, где он остался жив. Где у меня, старика, есть сын. Мы могли бы с ним путешествовать, как Аким со своими детьми. Я завидую воображаемому себе.

Захожу в спаленку Аскалон. Кроватка пуста. И пеленального столика нет. Может, Сабрина решила, что он больше не нужен. Дочка освоила горшок, а я и не знал? Опустив глаза, я вижу в руках рельсотрон – сам не знаю зачем. Мне бы поесть и выспаться. Мой усталый мозг сбился со счета, сколько я не спал. Я протираю глаза и уверяю себя, что Сабрина просто увезла Аскалон на одну ночь, может к Джуди. У Джуди сын почти ровесник Аскалон, и они каждые пару недель устраивают им общие ночевки. Да, наверное так. Но надо убедиться. Я вызываю Сабрину. Нет ответа. Я набираю Джуди. Нет ответа. Только тогда я вспоминаю, что час поздний. Все спят, и мне бы пора.

Я перевожу взгляд на стену справа от себя. Рамка. Кажется, Сабрина повесила ее неделю или две назад. Стыдно, но не помню. В рамке каракули Аскалон. Что нарисовано, не понять. Определенно, не прорыв. Просто свидетельство, что полуторагодовалый ребенок способен размазать по бумаге оранжевую, лиловую и голубую акварель.

Полуторагодовалый. Мне вспоминается самодельная гробница Акиры. Коробка с косточками новорожденной. Новорожденной. Она даже не успела намалевать картинку, в которую я метнул нож перед тем, как предать все огню.

«Она меня убила».

Я разворачиваюсь на месте. Никого. Проверяю свой ИЭ. Опять голос не записался. Должно быть, я теряю рассудок. Хочется заползти в АМФ-капсулу и перенастроить ее на месяц, а то и два сна. Вспоминаю свою первую спячку. Техник объяснил, что в каждой клетке нашего тела содержатся митохондрии – когда-то, геологические эпохи назад, они были самостоятельными организмами. Они вырабатывают электричество, дают нам энергию. Они встроены в РНК и передаются только от матери. Сабрина передала свои Аскалон, Акира – своей дочери.

Картинка. Дочь. Я что-то упустил. Мой сонный мозг тащится по кругу.

За спиной опять шум. Обернувшись, я поднимаю ружье. Какое тяжелое. Сзади на меня уставился полицейский дрон. Его жидкокристаллический зрачок расширяется, наливается светом. Я жмурюсь, дрон приказывает мне положить оружие и поднять руки. В противном случае он атакует меня девяноста пятью децибелами парализующих звуковых колебаний. Я опускаюсь на корточки, кладу ружье и поднимаю руки. Вплывает еще один дрон, надевает на меня наручники. За дроном входят шеф и капрал. Шеф рукой в перчатке поднимает мое ружье.

– Это уже смешно, шеф, – говорю я.

Он осматривает оружие.

– У тебя ужасный вид. Пожалуй, пора тебя спасать.

– Вы не имеете права брать его в руки. У вас нет лицензии.

Шеф кивает и передает ружье капралу.

– Я вызываю адвоката, – говорю я. Но медлю. Очень может быть, что Джерри еще не остыла от законной обиды и не ответит на вызов. К тому же я так устал. Так и чувствую, как разряжаются мои митохондрии, вот-вот погаснут.

– Джерри Колдуэлл? – уточняет шеф.

– Да, Шеф, Джерри Колдуэлл.

– Ты хоть понимаешь, какой ты жалкий старик?

– Что?

Шеф выводит через ИЭ трехмерную картинку – прямо над спинкой кроватки. Запись с ИЭ Джерри. Я вхожу в спальню Джерри и приближаюсь к ней. В руке у меня нож. И вид злобный – такой злобный. Я сам себя не узнаю. Я хватаю Джерри за глотку. Разумеется, на видео не записались зеленые струйки от моих пальцев и ее шеи. Просто видно, как рука убийцы выжимает жизнь из тела старой подруги. Джерри влепляет мне пару пощечин, и видео обрывается.

– Она убита? – спрашиваю я.

– Ты и убил, старик, – говорит шеф.

Почему-то вспоминается давний рассказ Акиры. Мол, существует два вида солнечного света, и почти все живое на земле поглощает один вид, чтобы залечить повреждения, причиненные вторым. Человек в какой-то момент утратил эту способность. Может, потому, что большую часть жизни проводил в темноте. Дерьмо. Я должен был предвидеть убийство Джерри. Я же видел зеленое. Там все было зеленым, кроме меня. Я запутался в сетях Акиры и даже не задержался, чтобы защитить старую подругу.

– Ничего не хочешь сказать? – спрашивает шеф.

Я пытаюсь собраться с мыслями.

– Продолжения у вас нет, – говорю я, – не то вы бы знали, что я ее не убивал.

– И того хватает, – вставляет капрал.

Черт побери адвокатские рефлексы. Как только Джерри сообразила, что разговор предстоит непубличный, отключила запись ИЭ. Она не сомневалась, что я не причиню ей вреда. Вот какая она была надежная. Вот каким она была другом. А я дал ее убить. Меня охватывает тревога за Сабрину с Аскалон.

– Где моя жена и дочь? – спрашиваю я.

Шеф, не отвечая, дергает себя за бороду и шепчет на ухо капралу какой-то приказ. Я думаю про Кэти с Джоном. Я вне себя.

– Отвечайте – где!

– Ты не заслуживаешь ответа, – шипит на меня шеф.

– Да что с вами такое, черт побери? – не понимаю я.

– Помнишь, как тебе поручили охрану Акиры Кимуры? Сколько народу ты тогда арестовал?

– Не понимаю, о чем речь.

– Среди арестованных была моя мать, сраный мудак. А твоей защитницы нет в живых. – Он хватает меня за плечо и шипит в самое ухо: – На тебя открыт сезон охоты, старик.

Мне следовало сообразить, что Акира все эти годы прикрывала мне спину. Наверное, немало народу запомнили, чем я тогда занимался, и выстраивались в очередь в ожидании, когда она умрет и подставит меня под выстрел. Но сейчас они меня не волнуют.

– Где, черт возьми, мои жена и ребенок? – ору я. Запястья покрываются синяками и царапинами, потому что я рву наручники. Только причиняю себе лишнюю боль.

– Рассказывай, что там было.

Я оставляю наручники в покое.

– Хорошо, расскажу, – говорю я шефу.

– Что?

– Подойдите поближе.

Он чуть не упирается в меня носом. Я чую мускусный запах шампуня, которым он моет свою дурацкую бороденку. Я тщательно прицеливаюсь, потому что от усталости у меня все двоится. Я бью его лбом по лицу.

Девяносто пять децибел рвут мне уши, так что я почти не слышу вопля шефа. Я уже стою на коленях, и сквозь боль пробивается надежда. Надежда, что Сабрина и Аскалон целы. Что я больше никогда не увижу ни зеленого, ни красного. От боли зрение у меня проясняется, и последнее, что я вижу, когда меня выволакивают за дверь, – это рисунок Аскалон в рамочке. Жаль, меня не было, когда она рисовала. Я ею горжусь – только родители умеют гордиться такими пустяками.

Может, и Акира была такой же? Зачем она хранила рисунки, которых – если кости не лгут – не может быть?

Капрал затаскивает меня в лифт, и мы поднимаемся в гостиную. Перед входной дверью останавливаемся – она отказывается раздвигаться. Шеф, как ребенок, раз за разом топает левой ногой по ведущим к двери трем ступенькам. Впустую. Наконец он поворачивается ко мне.

– Кончай гадить, открой.

Я его почти не слышу. Уголком глаза я вижу уходящий вниз лифт.

– Должна нормально открываться, – говорю я. Шеф утирает кровь из-под носа и снова топает перед дверью.

– Открыть!

Снова поднимается лифт. Должно быть, на автомате, как доски помоста. Дверь отъезжает. Из лифта в комнату выкатывается управляемый мячик Аскалон. Он останавливается у наших ног. Мне приходит в голову, что Аскалон спит у Сабрины. Я не догадался проверить. Я разглядываю мяч. Потратил на него целое состояние, и игрушка на целую неделю целиком захватила дочку. И зачем я всю жизнь зарился на дорогие вещи? Влезал в долги ради никому не нужного барахла. Ради этой дурацкой, гнутой, гиперэргономичной мебели. И кому, скажите на милость, нужен диван, умеющий раскладываться в палатку? Вечно я гнался за последними новинками. В этом я всегда был истинным американцем.

Шеф подбирает мяч. И смотрит на меня. Звон в ушах. Я отвечаю на его взгляд. Наручники с рук и полицейский дрон падают на пол.

– Какого?.. – начинает шеф.

Мяч у него в руках надувается. Ярко-розовый шар с шипением превращается в прозрачную плоть. Мы с шефом и капралом прикипели к нему глазами, а он все растет, растет. На красном шаре проступают слова. Неужели их вижу один я?

«Я еще здесь».

Это не Акира устроила. Я слышу из лифта смех. Он похож на смех Акиры, и это удивительно, ведь Акира никогда не смеялась. Я поворачиваюсь к лифту, но в нем никого не видно. Я снова смотрю на мяч. Под растягивающимися буквами что-то пульсирует. И пахнет зеленью.

– Сабрина! – вскрикиваю я. – Аскалон!

Шипение переходит в рев. Взрыв не поддается описанию. От жара сползает кожа со щек. От толчка во мне закоротило все цепи. Я не понимаю, жив или нет. Я сползаю по материковому шельфу в полуночную зону. Чувствую, как пятки зарываются в холодный донный песок. И гадаю, не то ли чувствовали когда-то Кэти с Джоном. Спрашиваю себя: может, они и сейчас ждут меня вместе? Я зарываюсь пятками в холодный соленый морской ил и ищу, за что ухватиться – хоть что-нибудь, чтобы остановить сползание в бездну, в пропасть. Я чувствую в себе жизнь. Столько жизни, что понимаю – не умер, хоть и без сознания. Наверное, по-настоящему живым чувствуешь себя только тогда, когда сражаешься за то, чтобы таким остаться.