Дом Акима – огромный плавучий завиток в десяти километрах от берега. В центре экокупол, где растет всякая еда, а от него ответвляются ловушки для пресной воды, причалы и, наконец, ряд высоток в виде гигантских ракушек. Примерно такими рекламировались первые плавучие пузыри в те времена, когда наконец прошла мода на небоскребы. Покупатели не сразу сообразили, что все плавучее рано или поздно тонет. И что морская вода, смешиваясь с воздухом, довольно быстро все разрушает. И что жить под солнцем посреди океана чертовски жарко.

Так что покупатели тех первых пузырей быстренько их перепродали и перебрались в глубоскребы. Цены на пузыри рухнули, теперь они по карману даже таким, как я. Но плавучий пузырь Акима избавлен от проблем оригинала. На его защиту средств не жалеют. Аким со своими геотермальными работами так подолгу торчит под водой, что ему неохота жить на дне, как положено Большим Деньгам. Но океан он тоже любит и хочет всегда чувствовать его прямо под ногами.

Мне все еще дьявольски паршиво, и я, ища облегчения в разговоре, спрашиваю:

– Ты зачем понастроил столько высоток?

– Для детей и внуков.

– И много у тебя внуков?

– Семеро внуков от четверых детей. А теперь еще и трое правнуков.

Вот вам еще один признак Больших Денег: понастроят столько комнат, что как ни продолжай род, все не займешь.

– Давай причалим под водой, – говорит Аким.

У меня дрожат руки. Может, из-за пропущенных лекарств. Отказ от препаратов – все равно что новое рождение. Тяжелее всего на второй день.

– Я уже давно на нем не нырял, – предупреждаю я. – Не знаю, как он будет держаться.

– Там всего на один этаж погрузиться, – успокаивает Аким.

Я сдерживаю дрожь в руках и прокладываю курс под поверхность. Амфиб входит в воду с хищным всплеском. Я увожу его вглубь и вижу впереди ленту причала. Увеличиваю скорость и опускаю колеса.

– А зачем под водой? – спрашиваю я.

– Я человек простой, – отвечает Аким. – Мне просто нравится иногда послушать плеск.

Мы поднимаемся по сворачивающемуся за нами причалу.

– Прячешь меня от лишних глаз?

– Я завел в куполе маранских кур, – не слыша меня, сообщает Аким. – Полакомимся яйцами.

Аким Бухари в числе моих недавних друзей – в восемьдесят лет это иногда означает, что вы знакомы не первое десятилетие. Я познакомился с ним на сборе криптопожертвований на изучение рака; эта болезнь – одна из немногих бед, с которыми мы пока не совладали. Несущийся к Земле гигантский астероид? Не проблема. Бесконтрольно размножающиеся клетки, расползающиеся, пока в теле не кончится жизнь? Чтобы избавиться от них, нам приходится убивать себя по частям, а они все равно растут. Под конец сдаются даже Денежные, сколько бы ни выращивали органов для трансплантации. Я на том благотворительном вечере представлял силы охраны порядка, вырядился в парадную форму и дулся, что меня, сославшись на близкое знакомство с раком, выставили добровольцем, а Аким, у которого рак унес маму, стоял за стойкой и улыбался до ушей, разливая спиртное. В его лапищах коктейльные бокалы выглядели малыми рюмочками. Он отбывал вторую добровольную смену, и его нелепая, цветастая рубашка промокла от пота. Я сразу понял, что он лучший человек, чем я.

Я вспомнил об этом, потому что он встал за изогнутую подковой стойку бара, чтобы разливать нам выпивку. Посетители его «заведения» – жена, двое детей и трое внуков, все они живут здесь вместе. И почти без передышки подкалывают друг друга. Детки Акима рассказывают своим детям об ужасной папиной стряпне, которую им приходилось есть в детстве. Те смеются, вспоминая блюдо под названием «Водорослевый сюрприз». Кто-то из внучек рассказывает, как однажды оставила дочку в гостиной, чтобы сбегать пописать. Вернулась – дочка сидит в лужице собачьей блевоты и тычет в нее пальчиком, приговаривая: «О-го!» Все хохочут. Жена Акима, одетая в пенковый, самоподгоняющийся флуоресцентный саронг, рассказывает о поездке с кем-то из отсутствующих сейчас детей. Под воспоминания о Риме, Афинах и Стамбуле на ее саронге распускаются цветы. Жене Акима за шестьдесят. Деточке, о которой она говорит, за сорок. Они путешествовали вместе. Вдвоем. У многих и многих детей не хватает силы воли выдержать с родителями даже День благодарения. А эти подолгу отдыхают вместе и с виду довольны. Из сотен знакомых семей подобных и трех не насчитать. А мне восемьдесят. Мне приходит в голову, что только таким, как Аким и его жена, стоит жить долго.

Аким ставит передо мной «Устрицу прерии». Желток плавает в лужице томатного сока – мне он видится бежевой кляксой. Сообразив, что забыл, когда последний раз ел, я заглатываю коктейль залпом. Когда жена, дети, внуки и правнуки Акима расходятся спать по комнатам, мы с Акимом остаемся у стойки. После затянувшейся паузы, когда мы делаем вид, будто не знаем, что сказать, а на самом деле просто боимся, Аким наконец начинает:

– Я всего пару раз с ней встречался. Не знаю даже, можно ли назвать это знакомством.

– Она предпочитала одиночество.

– Давно она сошла с ума?

– В смысле?

Аким допивает бокал.

– Только сумасшедшая могла устроить то, что ты мне сегодня показал.

– Я привык считать ее самой здравомыслящей из своих знакомых.

– А теперь как думаешь?

– Врачи галлонами вливают в рану соляной раствор. Раз за разом. Примерно так я себя чувствую, когда об этом думаю.

Кивнув, Аким смешивает и ставит передо мной еще одну «Устрицу прерии». Я пью большими глотками, а он выходит из бара, стягивает с себя пенофутболку и кидает в глотку жаждущего прачечного автомата. Машинка укатывает по коридору. Аким идет к лифту. Заметив, что я провожаю его взглядом, бросает через плечо: «Ступай повидать своих» – и скрывается за открытой дверью.

Я выглядываю в окно. Солнце жарит вовсю. Остров отсюда тяжело разглядеть, но я нахожу в дымке пик, где стоит Телескоп Акиры. На этих островах всегда процветали инвазивные виды и сооружения. Как везде, надо полагать, но здесь все происходит особенно быстро: остров, избалованный столетиями уютного одиночества, сам подставляет шею. Изоляция ведет к беззащитности. Может быть, то же самое случилось когда-то с Акирой Кимурой. А теперь происходит со мной. Аким прав. Пора мне повидать семью – на ясную голову, когда в ней не свищет ветер беззаботности, вызванный космическими антидепрессантами.

Я включаю новости на ИЭ. На острове сейчас собрались правоохранители всей планеты. Вспоминаю, что когда Акира строила Аскалон, население насчитывало всего 300 000. Сейчас, считая с высотками и пузырями, около восьми миллионов. Если прибавить стекающиеся полицейские силы, остров набит битком, как стадион на Пятничном вечере печеных креветок. Но среди всего этого мельтешения и толкотни где-то затерялся ребенок – невинный, давно пропавший, таинственный хвостатый ребенок нашей спасительницы. Я подхожу к ИЭ. Мне вдруг становится страшно и хочется скорее увидеть свою малышку.