Тогда, в 2102, никто не зажигал в честь Акиры голофонариков, не пускал их в море. В открывательнице Камня-убийцы видели злую вестницу. И когда объявили, что она возглавит группу строительства Аскалона, в нее тоже не поверили. Не потому что она была неопытна, была японкой или женщиной – а потому что кто же, услышав о строительстве межгалактического робота-спасителя, не сочтет строителей безумцами. А она к тому же давала ужасные интервью. Раз ее спросили, почему она пытается спасти мир, и она ответила: простой расчет. Сказала, что, по ее оценке, три сотых процента человеческой популяции стоят спасения. Три сотых процента вносят что-то стоящее в жизнь планеты или нашего вида. Будь нас всего тысяча или хоть миллион, она бы не стала трудиться. Но нас восемь миллиардов, и она подсчитала, что стоит попытаться спасти 2,4 миллиона продуктивных существ. Я, помнится, смотрел то интервью из бара и чуть не поперхнулся выпивкой. Истерия тогда была в самом разгаре, а я, лишившись навсегда третьей жены и второго ребенка, болел за Камень-убийцу. Мне было смешно, потому что взятые с потолка три сотых для меня как раз звучали почти правдоподобно.

Свою третью жену Кэти я бы записал в эти три сотых. Когда обнаружилось, что океан исцеляется намного быстрее суши, Кэти с сотрудниками взялись за работу – она командовала плавучим фильтратором пластика, одним из многих чистильщиков субтропического пояса северной части Тихого океана – они вылавливали и перерабатывали пластик настолько эффективно, что это приносило прибыль. Из того пластика в наши дни делают плавучие пузыри и многоэтажки. С обнаружением Сэссё-сэки многие чистильщики побросали работу, но Кэти – нет. Накануне конца света многие дела выглядят бессмысленными, и особенно бесполезной кажется переработка отходов. Зачем думать о будущем, когда время на исходе? Кэти не просто считали тупой или сумасшедшей, кое-кого она злила. Такие считали финансирование очистных работ расточительством, хотя власти тратили на пластик не больше одного процента бюджета. Тогда возникла организация МПР – Мафия Против Расточительства – объявившая войну всем государственным программам, не связанным со спасением от Камня-убийцы. Ее члены носили на запястьях татуировку МПР. Вспомнили такие слова, как «омерта» и «гумба». Я хочу сказать, это были обыкновенные безмозглые американцы. В большинстве безобидные. Но через три месяца после новостей о Сэссё-сэки в адрес Кэти стали приходить угрозы. А она и не думала пугаться.

Мной Кэти крутила запросто. Она шла по жизни, не принимая отказов. С такими людьми, хоть бы ты любил их до гроба, проще, когда они подолгу пропадают где-то в океане. Я не стал возражать, когда она, прочитав угрозы смерти, снова отправилась собирать пластик. И даже позволил ей взять с собой нашего двенадцатилетнего сына Джона, пусть мне и хотелось топнуть ногой. Я всегда опасался океана, отнявшего у меня отца, но я был слаб. Меня утомляла сама мысль о споре с ней, и я подумал: что толку. Да и не так уж они опасны, эти ребята.

Фанатик МПР подорвал себя вместе с ними в восьмистах милях от острова. Судно не просто затонуло – от него ничего не осталось. Мне бы надеть на нее наручники, запереть в камеру, лишь бы она не ушла. По крайней мере, не брала с собой Джона. Но я отпустил, и они стали морским снегом. Крупинки органики опускаются до дна целыми месяцами. Я упал на дно разом.

Вы, может, думаете, что с моим характером или отсутствием такового я должен был сразу подумать о мести, но я почему-то не думал, и от этого еще сильнее винил себя. Мне бы рваться стереть МПР с лица земли. У меня хватало и умения, и средств выследить и ликвидировать хотя бы их главарей, может, даже с семьями. Чтобы причинить такую же боль, какую они причинили мне. Но моя боль гирей висела на ноге, тянула на дно, как бы я ни силился выплыть. И я погружался, атмосфера за атмосферой, пока все сущее не окрасилось тенью. Я вспоминал отца, каким он был, после того как его вытянули с глубины. Неизлечимый калека с непреходящей болью. Мне не хотелось возвращаться в такую же жалкую жизнь. Они победили, сказал я себе. Когда сломлена воля, остается только сдаться. И я решил покончить с жизнью согласно этой затертой метафоре. Сидел на морском кране в тридцати футах над будущим насыпным пляжем Вулкано-виста и убежищем в коралловом рифе, затянув на запястьях те самые наручники, какие должен был бы надеть на Кэти, и держал на коленях пушечное ядро.

Я всех ненавидел. Мне виделось, что в этом дерьмовом мире всем плевать на жизнь тех, кто на них не похож. Мир, где каждым движет страх остаться ни с чем. Что мужчины утратят свою мужественность. Что женщины потеряют красоту. У святых оскудеет вера. Те, кто попроще, останутся без денег. И у всех, даже у Больших Денег, кончится время. Вместо первой помощи у них эксклюзивы, членство, дешевая еда и дешевые распродажи, блеск извращений. Подводные города прячутся от непредсказуемых вспышек на солнце. Работяги и халявщики, жулики и мошенники обманывают и других, и самих себя. Звоночек, еще один звоночек – «вероятно, это спам». Люди, оправдывающие свое мудачество тем, что таков весь мир. Люди, завидующие фальшивому блеску. Жалостливо качающие головами при виде обычного человека. Мир, упростившийся до навозной кучи. Дерьмовый мир, и мне в нем самое место. Я вспоминал первую жену, стюардессу космического шаттла – какие ресницы, какие изгибы! На таких не женятся, и уж конечно с такими не заводят детей. Но я был молод, горяч и мечтал о большой страсти. Пока не родилась девочка с гладеньким тельцем и ресницами как у матери. Тогда я сбежал в армию. А к тому времени, как первая жена ушла, уже отлично выучился списывать людей со счетов. Меня оправили воевать и убивать, это и стало моей профессией. Уйти от второй жены оказалось даже проще, чем потерять первую, и я уверял всех, что развод – едва ли не лучшее, что случалось со мной в жизни. Меня спрашивали, который развод, а я отвечал – все. Что я теперь понял: таким, как я, вообще не следует жениться. И уж точно нельзя заводить детей.

Но с Кэти и Джоном все стало иначе. Мне показалось, что именно они предназначены мне судьбой. А все, что было до, напоминало учебку: много пота, плохое снаряжение, полная неопытность. Следовало ожидать неудач. А вот теперь пришел успех. Пока они не умерли и мне не захотелось вслед за ними. Я молился, чтобы после моей смерти на всех молотом обрушился Сэссё-сэки. На первую жену, на первого ребенка и на вторую жену тоже. Пусть все горит, раз у меня отняли тех, кто значил больше всего на свете.

Тогда ко мне поднялась Акира. Одна, в белом лабораторном халате – она носила его как мундир с тех пор, как люди проверили расчеты и поверили в ее правоту. К Земле летит астероид, который через три с половиной года ее уничтожит. Тот, что прикончил динозавров, был величиной с Манхэттен. Этот вдвое больше.

Солнце садилось, в небе застывшей пеной висели облака. Акира взобралась на верхушку крана по трапу и села со мной рядом. Морские птицы ныряли, выхватывая рыбин из стаи большеглазой ставриды. Вулкано-виста уже приманивала морскую живность, не ведающую, что ее время на исходе.

– Ты как меня нашла? – спросил я.

Акира указала глазами вверх.

– Спутники.

– Мне нравится твой халат, – сказал я. – Видно, что ты умеешь превращать сено в навоз.

– Где ты раздобыл ядро? – спросила Акира.

Я взглянул на ядро на коленях. Сорокадвухфунтовое.

– Папа, когда строил фундаменты таких вот зданий, всегда приносил мне находки со дна.

– А сюда как забрался? – спросила она.

– Если не готов попотеть ради самоубийства, значит, не очень-то и хочется.

Она взглянула в глубокую встревоженную воду. Дунул ветер, зазвенели подвесы с контейнерами.

– Утес, – заговорила Акира. – Океан. Край света. Красиво, правда? А ты знаешь, что двести лет назад ему дали это имя потому, что он лежал так далеко от протоптанных дорог? Мне старая подруга рассказывала.

– Чего ты хочешь?

– Хочу превратить конец в начало.

– Не стоит все это спасать, – сказал я. – По мне, не стоит.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Акира.

– Я сейчас вроде как занят.

Она кивнула.

– Я видела в новостях про твою жену и сына. Жаль, что так поздно узнала. Ты же знаешь, ИЭ у меня нет, и времени тоже нет.

– Ну, ты меня извини, – сказал я и сдвинулся ближе к краю.

Акира вцепилась мне в локоть.

– Возьми меня с собой.

– Нет. Пусти.

И я заглянул ей в лицо и увидел. Давят со всех сторон. Беспощадно давят, как глубина на строящегося под нами левиафана. Акира поставила всю карьеру на заявление, что миру приходит конец. И на еще более спорное утверждение, что она сумеет его спасти. Вот и толкуйте о трудных обетах. Она едва замочила ступни в деле спасения, а ее уже прижало. Она непрестанно боролась с сокрушительной глубиной.

– У тебя на руках наручники, – сказала она. – И пушечное ядро. Ты не помешаешь мне за тебя уцепиться.

– Я устал, Акира. Офигенно устал.

– Знаю. Я тоже.

– Я больше не могу.

У нее на глазах выступили слезы.

– Слушай. Я круглые сутки выбивалась из сил, чтобы обнаружить этот астероид, – сказала она. – А теперь работаю над способом всех спасти. Не ем и не сплю. Работаю, делаю невозможное возможным. Для всех. И представляешь, меня хотят убить. После всего, что я отдала, – никто не знает сколько. Хочешь нырнуть – давай. Мне все это тоже не надо.

Она все так же цеплялась за мой локоть.

– Брось валять дурака, отпусти.

– Нет.

– Господи, какого черта тебе от меня надо?

– Помощь, – сказала она. – Мне угрожают. Мне до ужаса страшно. Не могу работать. Не могу сосредоточиться, все думаю о них. Невозможно одновременно смотреть в телескоп, проводить расчеты и озираться через плечо. Чтобы спасти всех, я должна чувствовать себя в безопасности. И тут мне нужен ты.

– Найди другого, – сказал я. – Собери целую команду. Влияния у тебя теперь хватит.

– Им я не смогу доверять, – сказала она. – Я только тебе верю. Мы оба знаем, что по этой части лучше тебя нет. Ты из тех трех сотых процента. Сам знаешь, и я знаю. Оглянись. – Она кивнула на горизонт, где солнце медленно погружалось в океан. – Мы еще не дошли до бесконечной плотности. Пока еще нет.

– Давай без терминологии. Не все сводится к науке, бинарности и невидимым лучам.

Она смотрела на заходящее солнце.

– Видишь зеленый луч?

– Угу.

Я солгал. Мне хотелось одного – опрокинуться в воду и утопить в ней все.

Она улыбнулась.

– Это атмосфера расщепляет белый солнечный свет, как…

– Да-да, призма, или еще какая фигня. Пусти меня.

– Нет! – Она дернула меня за локоть. – Смотри. Ты только посмотри.

Я вздохнул и стал смотреть. И, конечно, не увидел.

– Это мираж, – сказала она. И повернулась ко мне. – Наука – это все вокруг нас. Знаешь, как я обнаружила тот астероид?

– Да, в здоровенный телескопище.

– Нет, в первый раз не в него. Телескоп только подтвердил.

– Ну, и как?

– Я взглянула в небо и увидела гало.

– Что?

– Мне тогда было пять лет. – Он помолчала, глядя на меня. – Это было в день Великой Солнечной бури. Тридцать следующих лет я доказывала, что мне не почудилось.

– Сумасшедшая, – сказал я.

Она стала смотреть вниз, на воду.

– Отец часто работал допоздна. Азиатский рынок криптовалюты. Я вечерами сидела на крыльце, ждала его домой. Иногда дожидалась. Иногда нет. Иногда сидела часами – ждала и смотрела на звезды.

В ту ночь небо было очень ясное. Я к тому времени запомнила все свои созвездия. И каждую ночь их пересчитывала, осматривала небо, проверяла, все ли на месте. В тот вечер, как и раньше, я не заметила ни одной пропажи. Зато я увидела вспышку, и все огоньки погасли, а потом появилось что-то новое. Пятнышко в том месте, что я назвала хвостом дракона. Поначалу совсем слабое, как сияние вокруг огонька свечи. Физически невозможно, невероятно – чтобы я сумела его рассмотреть. – Она обернулась ко мне. – Но я иногда вижу невидимое. Я поняла, что это свечение – летящая издалека смерть.

Я молча смотрел вдаль, на линию горизонта. Солнце скрылось, начался сумрачный час между днем и ночью. Она и не знала, что я расслышал в ее словах.

– Я никому не говорила, – продолжала она. – На самом деле, стоит кому рассказать, меня наверняка заклеймят чокнутой и отстранят от проекта. Но я знаю, что он есть. Знаю, что он приближается.

Я кивнул. Она взглянула на меня.

– Тебе никогда ничего не… видится?

– Нет. Скорее я вижу меньше среднего человека.

Акира усмехнулась и стала смотреть в океан.

– Твои первые две жены и первый ребенок и до сих пор где-то живут, так?

Я кивнул.

– Первая жена увезла дочь, когда ей был год, – сказал я. – С тех пор я их не видел, так что не знаю. А вторую жену… ну, ее я предпочел бы не вспоминать.

Акира кивнула.

– Ты никогда не думаешь о первом ребенке?

– Думаю, конечно. Но когда пришел из армии и не застал их, мне стало в чем-то легче.

Акира вздохнула.

– Эта вина мне тоже знакома. Она меня подстегивает.

Я повернулся к ней.

– Я вернулся чудовищем.

Она вцепилась мне в плечи.

– Слушай!

– Что?

– У нас одинаковая работа – раскрывать то, чего не знаем. И поражение – не вариант.

– Вариант поражения нельзя исключать, – сказал я. – Или что наше открытие не обязательно окажется истинным.

– Ну вот, слышу того, с кем хотела поговорить, – сказала она. – Если ты окажешь мне эту услугу, я обещаю тебе месть за жену и ребенка.

– У меня нет желания мстить.

– Тогда защиту для них, – сказала Акира. – Ты будешь защищать своего лучшего друга. Такое желание у тебя есть?

Обдумывая эти слова, я взглянул на Акиру – она ловила языком капельки дождя. Я впервые застал ее за таким ребячеством – такой пустяковый жест, но красноречивый: он показал, что она любит жизнь.

Она бросила дурачиться и повернулась ко мне.

– Смотри.

Я посмотрел, куда она указала. Ядро исчезло.

– В ту ночь, когда я впервые увидела свечение и открыла Сэссё-сэки, отец так и не вернулся домой.

– Что случилось?

Она молчала. Потом заговорила.

– Он летел на самолете. На маленьком чартере из Сеула. Он не вернулся.

Она знала мою боль. И как я вижу мир. Не знаю, винила ли она вселенную за гибель отца. Но тогда, глядя на нее, я не видел между нами разницы.

Она встала, протянула руку.

– Пошли, – сказала она. – Помоги мне спасти последние крупицы человечества.

Сейчас, вспоминая, я не могу догадаться, каким образом Акира Кимура ухитрилась незаметно скинуть с моих коленей сорокадвухфунтовое ядро. Я, дурак, никогда и не задумывался, как у нее это вышло. Она меня поймала, и я забыл, что всегда верил в историю. Работа над уголовным делом в немалой степени состоит в наблюдении существующих закономерностей. Прирожденный лгун лжет всегда. Тот, кто с детства был склонен к насилию, не избавится от этого одним махом. Наш образ действий стабилен, его почти невозможно переменить. Кто советует забыть прошлое и смотреть только вперед – дурак, обманувший самого себя, ослепленный волшебным порошком вины и раскаяния.

Акира хорошо это знала. Она изучила мой образ действий и мои личные трагедии. Знала, что после случившегося я обессилел от гнева. И когда она поделилась своей болью, открыла невероятную тайну, я ей поверил. Застала меня в миг величайшей слабости, поделилась и добилась не просто дружеских чувств. Мы стали парой, как астероид и оружие – один убийца, другой спаситель. Тогда, сняв с себя наручники и спустившись за ней по трапу морского крана, я стал новым существом. Что-то загасило все горевшие вокруг меня огоньки. Я и не ведал, что это мой горизонт событий. Я почти всей душой верил, что вот сейчас сойду на стальную платформу, а завтра вернусь и сделаю новую попытку.

Но я не вернулся. Вместо этого я дал себя провести через весь арсенал проверок и психологических осмотров. После этого моя работа, как мне тогда объяснили, была просто прикрывать Акире спину. Быть рядом, оберегать. Мне такая роль показалась слишком пассивной. У меня не было сил ждать сложа руки, когда случится следующая трагедия. Так что пока она корпела над расчетами по созданию Аскалона, я корпел над угрозами. Акира к тому времени добилась полной государственной и финансовой поддержки. Большие чины настаивали, чтобы она обзавелась ИЭ – лучшим из возможных, таким, чтобы помогал ей в расчетах и с документацией по спасению мира. Но она ответила, что он только будет отвлекать и задержит работу. Ей навязывали ведущих ученых для помощи в создании Аскалона – они держались не дольше месяца. Она выгоняла их, заявив, что не станет тратить время на объяснения для некомпетентных старых дураков. Ее вроде бы всегда окружали люди, но в конечном счете работала Акира одна. Как и я.

Я предельно внимательно изучал каждую угрозу. Хоть и понимал, что их шлют трусы, вываливающие в пустой эфир собственное идиотство, но рисковать не хотел. Я сказал себе, что больше никогда в жизни не буду недооценивать опасность. Авторов каждого угрожающего письма устанавливали, брали под арест, задерживали. Поначалу работа была несложной, хоть и объемной. За два с небольшим месяца я прихватил больше пятисот человек – засевших в подвалы одиночек, фрилансеров, скучающих пенсионеров. Для некоторых добился экстрадиции. Мир усвоил намек, и большая часть психов притихла.

Но угрозы бывали не только публичными. Письма от руки. Граффити. Типы, просачивающиеся мимо охраны, чтобы забросать телескоп гнилыми водорослями – за неимением яиц. Таких я не просто задерживал, но и добивался тюремного заключения. Их наглость виделась мне по-настоящему опасной. Некоторые так и состарились в камере. Большинство все забыло – спасение промыло им мозги.

Потом на пару месяцев все улеглось, и я принялся за список допущенных непосредственно к Акире. В сооружении Аскалона участвовала группа ученых, и у каждого имелась большая команда подчиненных. Джерри тогда была ее юристом. Пилот ее амфиба вырос на острове и знал его как никто. Директор Паркер, Идрис Эшана, шеф администрации Чань. И глава ее научного отдела Карлин Брум. Она пугающе выделялась. Слишком гладкая кожа, слишком большие глаза и невыразительное лицо – словно она выросла в самой глубине Зловещей Долины. Это она потребовала полного сканирования всех допущенных к телескопу, включая саму Акиру. Собственно говоря, именно Брум выбирала устанавливавших его подрядчиков. Сами по себе эти люди были яркими звездами – кроме, может быть, шефа Чаня. Но смесь их самолюбия, страхов, зависти и амбиций составляли такое ядовитое варево, что я подумывал, не погубят ли они нас раньше, чем подоспеет Сэссё-сэки.

Первая необычная угроза поступила в виде подсунутой в рукописный журнал записки. Даже не записки, а листка от игры в виселицу. Одно слово, пять букв. Акира. Мы прокрутили все данные сканирований. Мы прочесали все следы – на телескопе, в жилом помещении, в доме, где она не бывала, в ее амфибе, на самой записке – искали ДНК. Записку проверили все правоохранительные органы на земле. Впустую. Президент умолял Акиру усилить охрану, но она отказалась. Только отвлекать будут. И сама охрана может представлять угрозу. Президент пригрозил приставить к ней Секретную Службу. Она ответила, что если только попробует, она все бросит. Так что они пришли к компромиссу. Мне были предоставлены неограниченные полномочия по ее защите. В письменном виде. Приказом президента. Он прибыл на Телескоп, чтобы подписать его в нашем присутствии. Когда отбыл, я задал Акире вопрос:

– Сколько у тебя шансов на победу?

На публике она ни разу на этот вопрос не ответила.

– Неважно, – сказала она. – Как ты не видишь? Мир уже меняется.

Она была права. До открытия Сэссё-сэки все заливала апатия; чтобы вспомнить, каково испытывать эмоции, людям приходилось уходить в виртуальную реальность. А с появлением Сэссё-сэки вспомнили. К людям вернулись чувства. Только не ко мне – так тогда казалось. Я бесстрастно искал и устранял. И не сознавал, что люди и за мной наблюдают. Даже самые могущественные боялись попасть в мое поле зрения. Все меньше народу рвалось взглянуть на телескоп – для меня это означало снижение уровня угрозы. В иные ночи только мы с Акирой оставались на той проклятой горе, что уже прозвали Оком Спасителя. Она попивала имбирный чаек, размышляя над устройством оружия, способного выдать – и нацелить – энергию звездного взрыва. Космический луч, который неизбежно рассечет небо потоком ускоряющихся и сталкивающихся частиц. А я, как и все в этом мире, складывал обрывки беглых, мимолетных познаний из физики, ничего не понимал и сдался, упершись в несокрушимую стену «непосильной задачи». Близился конец света, и нас меньше всего тянуло напоследок вернуться за школьную парту.

Так что, пока Акира пересыпала в руках частицы, исхитряясь добавить этим крошечным мерзавчикам веса, не замедлив скорости, я упрямо высматривал зеленое и красное. Я изучал остров и его население— около 300 000. Слишком много. Я взялся за выселение жителей. Взбаламутил море дерьма – гражданские права и все такое, но мы, учитывая приближающийся апокалипсис, перешли на военное положение, так что даже тех, в ком я не видел ни искорки убийства, отправляли собирать вещички, не дав и слова сказать. Я пытался их умаслить, уговаривал переселяемых, что им незачем оставаться рядом с вершиной, где женщина жонглирует тяжелыми частицами и энергиями сверхновых. Годы спустя, когда дело было сделано, Акира выразила сожаление и принялась возвращать обратно тех, кто еще хотел вернуться. Но только таких, кто соглашался беречь остров как Эдемский сад. А тогда я высылал их сотнями, и Акира будто не замечала, так что я сократил население острова вдвое ко времени следующей угрозы.

Дело было плохо. Она обнаружилась внутри Ока Спасителя. К нему мало кто имел неограниченный доступ – с оговорками допускались даже Идрис Эшана, Джерри, шеф администрации Чань и избранные из его ученых. К моему удивлению, я доступ получил, и в первый день Акира мне все там показала. Мы были вдвоем, и она перешла на недоступный мне научный жаргон – группы букв и цифр. У меня хорошая память, но меня, как и многих других, тренировали запоминать либо сочетания букв, либо числа, а не все вперемешку. Она оглянулась и, заметив мое смятение, вырвала из журнала страницу и нарисовала на ней группу кружков, соединенную с другой, а потом стала складывать листок. Она толковала о развилках, отражениях, измерениях, расширениях и бесконечности – я в жизни не чувствовал себя таким тупицей. Она вручила мне сложенный листок, и я спрятал его в карман. Она сказала, что я, может быть, разберусь потом. Мы подошли к окуляру, и Акира спросила, не хочу ли я заглянуть. Я сказал, что не хочу. Она удивилась.

– Ты первый, – сказала она.

– Что первый?

– Первый, кто отказался взглянуть на астероид, грозящий уничтожить человечество.

Я пожал плечами.

– Я насмотрелся, как человечество уничтожает само себя.

Она, кивнув, вернулась к работе. Я подошел к своему столу и стал просматривать статистику по населению острова. Просканировал почти вышедшие из употребления фамилии, обращая внимание на зарегистрированных владельцев оружия и на их закрытые психологические профили. Работа была скучная, но в каком-то смысле успокаивающая. Отгоняла стоявшие перед глазами лица Кэти и Джона. Иногда они виделись мне в хорошие минуты: например, как Джон на первом соревновании по плаванию взял три золотые медали, а мы с Кэти сидели у бассейна, раздувшись от гордости. А иногда я воображал, как тают их лица в сгорающем суденышке. Все равно, что бы ни представлял, итог был один – раскаленная добела ярость. Жарче тех сверхновых, за которыми тянулась Акира. Но тогда, в тот день, я бездумно просматривал дела. И тут почуял. Впервые за долгий срок.

Я оглядел просторное помещение. Ничего. Снова перевел взгляд на окуляр. И там увидел – слабые следы зелени. И тут же увидел приближающееся к окуляру лицо Акиры. Я чуть ли не прыгнул на нее. Она заметила и оглянулась – с недоумением, но без испуга. Я ухватил ее за плечо и оттянул подальше.

– Подожди, – сказал я.

– Что такое?

– С окуляром что-то не так.

– Это у тебя паранойя.

Она склонилась заглянуть в глазок. На этот раз я ухватил ее еще крепче и оттянул на середину комнаты.

– Ты в своем уме? – спросила она.

– Ты говорила, что зовешь меня на эту работу потому, что только мне доверяешь. Так доверяй!

Она кивнула.

Вызвав экспертов, мы выяснили, что ВиИкс[3] на том окуляре хватило бы отравить кита.

Сам президент прислал на остров команду. Через несколько часов после обнаружения яда всех подвергли допросу. В том числе и меня. И саму Акиру. Задержали кое-кого из научного персонала и военных – потому что только у них был доступ к самому мощному на планете химическому оружию и знания, как его изготовить, но их в конце концов оправдали. Никто не представлял, как можно было нанести ВиИкс на окуляр. Я про этот ВиИкс почти ничего не знал, так что больше всех блуждал в потемках. Мне нужна была информация о подобных угрозах. Президент, после того как Акира отослала его людей, подписал новый приказ, дававший мне еще больше полномочий и доступ к закрытым сведениям. Я стал учиться. Не физике, а хакерству и применению нервно-паралитических ядов. Я окунулся в данные по невидимым убийцам. И при этом ни на миг не забывал вынюхивать и высматривать каждый намек на зелень. В компьютерных и химических науках я очень скоро уперся в тупик, потому что математику учил ровно столько, сколько требовалось для колледжа, да и ту почти позабыл. Я стал донимать Акиру вопросами – она говорила, что рада меня просветить. Нам обоим было смешно, потому что объяснить мне эту чертовщину удавалось только через аналогии.

– Представь, что я залью в ружейный ствол цемент, – говорила она. – Что будет?

– Взорвется.

– Вот так и ВиИкс. Заставляет организм забить себе все стволы.

Я извинялся перед ней, что я такой тупица. А она говорила, что рада снова видеть меня живым.

Я и чувствовал себя живым. Полным энергии. Я хотел знать, кто задумал убить моего друга. Не в том был состоянии, чтобы позволить кому-то снова отнять у меня близкого человека. Я перелопатил все, что мог. Видел картинки русских кукол в противогазах. Груды мертвых голубей в Сирии. И химические формулы, похожие на военные карты. В каком-то смысле они такими и были. Так прошла неделя-другая, а потом я снова увидел. Струйки. Слабые. Еще тоньше прежних. Исходили они от Акиры. Первым моим движением было сгрести ее и запихнуть под обеззараживающий душ. Я уже дернулся к ней, но успел задуматься. Зелень отмечала не только жертв. Она выводила и на убийц.

Неужели Акира задумала кого-то убить? Может, она возится с этими симуляциями новых звезд и коллайдеров, планируя убийство всего мира ударом Сэссё-сэки или не дожидаясь его? Я замедлил шаг. Все, чего касалась Акира, я подвергал самой тщательной проверке. Флакону шампуня легче было попасть на Марс, чем к ней в руки. Я остановился.

Весь день я за ней наблюдал. Внимательнее обычного отслеживал каждое движение. Ничего необычного. Отработала обычный двадцатичасовой день, ушла в личное помещение и закрыла дверь. Пару часов проведет в АМФ-капсуле и вернется к работе. Я перешел в наблюдательную и оттуда следил за ее дверью. Примерно через два часа, когда я уже стал клевать носом, она вышла и направилась к причаленному амфибу. Я встал и прошел за ней, держась на расстоянии. Она стояла у амфиба и о чем-то спорила с Дейвом. В конце концов он всплеснул руками и занял пилотское место.

Я колебался. Проследить за ними незаметно не получалось. Подумал, что можно подождать и, когда вернутся, установить на амфиб трекер, но этот амфиб каждый день прочесывала служба безопасности. Войти в ее личное помещение я не мог. Никого туда не допускали. По правилам даже Акира не могла никого провести. Эти новые правила установили для ее защиты, но сейчас они мешали.

Я беспомощно мотнул головой и сел. Силы кончились. Это не женщина, а механизм, и моя работа в сущности сводилась к наблюдению за ее работой. Если вспомнить, чем она занималась, я был просто жалок. Она ежеминутно творила шедевры технологии. Даже когда спала в своей АМФ-капсуле, может, видела во сне следующие штрихи, которые она наложит на Аскалон. В моих силах было только проследить, чтобы ей никто не мешал.

Я достал из кармана сложенный во много раз листок и стал его рассматривать. Все эти кружочки, черточки, складки – всего лишь попытка упростить все настолько, чтобы и мне, индюку, стало понятно. Насколько сложна ее работа на самом деле, я и вообразить не мог – если сама создательница не сумела объяснить даже основы. Мое дело простое, но я и его завалил. Мне чудилось, будто я, волоча за собой сорокадвухфунтовое ядро, гонюсь за чемпионкой мира по бегу.

Вот тут оно и случилось. Глядя на тот листок, я вдруг увидел что-то знакомое. Двойные аккорды. Ленты Мебиуса на две ноты. Музыку.

Кружки на листе заливало красное. Сперва просто красные облачка – они всплывали, сталкивались и таяли. А потом они принесли с собой звук, и столкновения стали нотами. Теперь я их слышал. Красные ноты срывались со страницы, разделенной плоскостями и складками. Я их складывал в уме – эти облачка, выдыхаемые поющей гусеницей. Отрывистые трезвучия указывали на старинное место на давно забытом острове. Я встал и направился к своему амфибу так поспешно, что не успел сообразить: она не пыталась объяснить мне физику. Она подбросила мне ключ к чему-то другому. Могла ли она знать, как я воспринимаю мир? Никак не могла. Никто не знал. Мне самому в это не верилось. Могла ли она мной манипулировать? Раньше такого не случалось. Я раскрывал все дела, ложившиеся на рабочий стол.

Почему я уже тогда не задумался над такой возможностью? Потому что она однажды рассказала, что не удалась как музыкант – рассказала историю из детства, и я просто принял ее как факт. Чтобы Акира сочиняла музыку? Смешно! И мне всегда приятно было думать, что она лишена музыкального дара. Мне хотелось найти у нее слабость, чтобы она хоть в чем-то мне уступала. Из чистого самолюбия. Я знал, как она умна – умнее всех на свете, – но, в сущности, никогда не верил, что может быть кто-то умнее меня.

Так, не задаваясь вопросами, я добрался туда, куда указывала нарисованная песня – вовсе не заподозрив в ней нового воплощения Моцарта. Не задумавшись, почему бы и нет. Она во всем была Моцартом. Вот тебе и кумир, Джерри!

Разгадка тех кругов принесла мне великое облегчение – наконец-то я сумею ей помочь, – и потому я вскочил в амфиб и, не задумываясь, помчался туда. Наверное, я думал, что никому кроме меня их не разгадать.

И мне ни на миг не пришло в голову, что картинку с виселицей нарисовала сама Акира. Что она нанесла на окуляр ВиИкс. Чтобы мне дали власть сделать то, что я собирался.