Добравшись до дна, Аким зажигает еще пару биовспышек и разбрасывает их в обе стороны. Сразу становится видно, что мы не в яме, а в огромной пещере между стенами старых зданий. Рядом с нами начинается мощеная дорожка. Я стягиваю перчатки. Каждое здание здесь – реликвия старины. Одни в стиле тропических хижин-приманок для туристов двадцать первого века. Другие еще старше – архитектура древних японских селений. Мультикультурный город-призрак.

– Мощные у тебя вспышки, – говорю я.

Аким тоже стягивает перчатки.

– Я с такими работал на океанском дне, в полуночной зоне. Солнце так глубоко не добивает. Ясное дело, мощные. – Аким осматривается. – Но вот ничего подобного я еще не раскапывал.

Он прав. Это до странности похоже на раскопки. Только этот город не накрыло лавовым потоком полтора столетия назад. Все здесь выглядит не старым, все хорошо сохранилось. Это просто ностальгическая архитектура, вроде гидросамолетов для отдыхающих: с искусственно состаренной краской, но с ракетными двигателями.

– Что скажешь? – спрашиваю я. – Это ведь не просто селение, сохраненное накрывшей его когда-то лавой?

Аким качает головой, трет ладонью стену пещеры.

– Ни в коем случае. Все это вырыли совсем недавно. – Он окидывает взглядом здания. – И постройки свежие. Им всего несколько лет. Адски дорого обошлось, и сохранить такое в тайне почти невозможно. Кто?

– Кому же еще?

Аким кивает.

– Акира Кимура.

Акира по рождению японка. Бакалавра естественных наук получила в Токийском университете в одиннадцать лет. Через пару лет, став доктором астрофизики, перебралась сюда за степенью в астрономии и для участия в постройке мощнейшего в мире телескопа. Она мне как-то сказала, что, как и большинство переехавших на этот остров, поначалу терпеть его не могла. Островная лихорадка, так она выразилась. Тем более ее, четырнадцатилетнюю девчонку, отправили одну в совсем чужие места. Но скоро она поняла, что это не важно. Все равно она нечасто покидала дом.

Мы с Акимом двигаемся по мощеной дорожке. Слева от нас витрина со всякой мелочью вроде магнитиков-ананасов и ожерелий из искусственных цветов. Справа дзенский храм с садиком, где на песке выведены идеальные окружности. Там же стоит большой валун, и мне приходит в голову, что это Сэссё-сэки. Камень-убийца из японских мифов. Убивал всякого, кто к нему подойдет. В честь него Акира и назвала астероид. Четырнадцатилетняя девчонка, попавшая в чужие, новые места, вполне могла цепляться за фольклор крепче, чем иные из нас за семейную историю. Может, эти сказки утешали ее, как старые друзья. Она мало рассказывала о первых годах в Америке. А я познакомился с ней сильно позже. Мало кто любит говорить о трудных временах.

– Папа мне рассказывал, – говорит Аким. – Когда Акира приступила к строительству, чокнутые расисты подозревали, что она – спящий агент Японии, призванный отомстить за Вторую мировую. Думали, она создаст робота-Годзиллу, чтобы он растоптал всю Америку.

– Да, помнится, ходила шуточка, что Око Спасителя должно быть раскосым.

Аким качает головой.

– Ничего себе. Ну, мы с тех пор далеко ушли.

Я размышляю над его словами, пока мы обходим киоск по продаже подводных туров. Я только однажды видел такой, но узнаю сразу. Изображает крошечного пловца, спускающегося в разлом. Вспоминается гид-инструктор. Продубленный, худощавый, мускулистый глубоководный ныряльщик. Телосложение истинного разведчика неведомых глубин – как у моего отца, настоящего гидронавта. В витринах аппаратура аквалангистов старой школы: маски без жабр, ласты без мини-пропеллеров. Помню, как гид надел такие, и мы вместе пошли на глубину. Чую его неизбежную судьбу и вижу грациозное, экономное движение уходящих в темноту ластов. Я отбрасываю воспоминание. Я, как и Акира, предпочитаю не думать о трудных временах.

Я задумываюсь о значении тех времен – времен поражения Камня-убийцы – для меня и остальных. Мы и правда далеко ушли. Впервые в истории у нас нашелся общий враг. Все вместе его ненавидели, вместе сражались и молились о его поражении. Когда Аскалон спас мир, уровень насильственных преступлений обвалился чуть ли не до нуля. Я не первый десяток лет живу без оружия. И, признаться, много лет сходил с ума от скуки. Дел почти не было. Но со сменой поколений уровень понемногу пошел вверх. И я стал думать, что без ненависти мир не существует. Беспокоился, чем он заполнит ту прореху, что Аскалон оставил на месте ненависти. Пока что ничего не вышло на передний план. Старики вроде меня скажут, что мир до сих пор лучше, чем был до Аскалона, – в противовес поколениям стариков, с древней истории осуждавших новый мир. «Нынешняя молодежь! Аморальная, ленивая. Все летит к черту!» Еще кто-то из древних римлян сказал: «Будет потомство еще порочней». Сдается мне, все эти старики ошибались, потому что, будь они правы, мы бы погубили себя задолго до явления Сэссё-сэки, который чуть не сделал это за нас. Впрочем, еще есть время все испортить. Порча, как незаконченная скульптура Джерри, может быть, творится прямо сейчас в наших подводных глубоскребах и отапливаемых башнях-скважинах земной коры. А может, она просачивается в те кучки людей, что затерялись на материке в ожидании, пока Великий Отстойник перестанет сливать яд в зерновой пояс, и в калифорнийской Неваде вырастут новые небоскребы, а озера заполнятся плавучими пузырями.

Мы с Акимом обходим копию какого-то научного учреждения в стиле Восточного побережья. Вероятно, того, где Акира зарабатывала докторскую степень по астрофизике. Старомодный громкоговоритель, установленный на месте, потрескивает и разражается туземной музыкой на щипковых струнных. Это та самая музыка, звучавшая при посадке на шаттл в тот день, когда я вылетал на материк.

Аким поглядывает на купол над нашими головами.

– Забавно, – замечает он. – Как крышка на блюде.

– Что?

– Ну, знаешь, когда еду подают на серебряных тарелках.

– Ты и впрямь из Больших Денег.

– Да брось! – Аким дает мне шутливого тумака.

Я не упускаю из виду тот магазин для ныряльщиков. Пячусь задом, как моя малышка, и даже не замечаю того, пока Аким не окликает.

– Эй, – говорит он, – не отвлекайся. Здесь нырять негде.

Кивнув, я оборачиваюсь. Дорожка кончилась. Уперлась в скромный одноэтажный домик-пагоду с черепичной изогнутой крышей, раздвижными ширмами стен и бумажными дверями.

– Акира рассказывала, что такие старые дома вырезали с точно пригнанными пазами и собирали как пазлы, – говорю я. – В те времена они строились без гвоздей.

Аким кивает. Он смотрит под ноги. На линию в песке.

– Прямо не знаю, – говорит он. – Ты не заметил где-нибудь на крыше лазеров? Это ведь Акира Кимура!

Я качаю головой.

– Она хотела, чтобы я сюда добрался.

Линия тянется по желтовато-бурому песку – красная линия.

Теперь я вижу.

Мне вспоминаются наши разговоры. Разговоры о живописи. О музыке. О невидимом свете, о котором мы давно знаем, хотя не можем увидеть глазами. Один из первых наших разговоров. Матисс. «Музыка». На картине красные люди на зеленой траве. Я сказал, что не слишком люблю эту работу. Многие считают ее шедевром, а мне не нравится.

И тут до меня доходит. Я не говорил ей, что не различаю цветов, но она знала. Может быть, с первой нашей встречи. Но вот как она вычислила, когда мне видится красное и зеленое? Не понимаю, но теперь уверен, что она это выловила. Красная линия на песке. Она знала. И, хуже того, нашла способ это использовать. Эта женщина всю жизнь стремилась заглянуть вдаль. На световые годы. В прошлое. А если куда-то не могла, то создавала инструменты себе в помощь. Конечно, она разглядела и меня – простодушного парня с аберрацией восприятия прямо у нее перед носом. Но как она этого добилась? Неужели все, что я вижу и слышу, – всего лишь колебания определенной частоты? Или при восприятии определенных запахов, видов, звуков мой мозг испускает определенные химические соединения?

Я с ужасом думаю: «А если она меня подставила?» Тот аквалангист-инструктор. Татуировка. Камень. Но я же видел зелень на его руках!.. Я убираю эту мысль подальше, откладываю на потом. Прежде надо раскопать другое.

– Ты в порядке? – спрашивает Аким.

Я киваю. Перешагиваю красную линию. Аким шагает за мной.

За нашими спинами падают отключившиеся ИЭ.

Мы оборачиваемся. Толку от них теперь, как от стеклянных шариков. ИЭ Акима издает два гудка и вплавляется в песок. От него остались только черно-белые разводы.

– Пойду-ка я, пожалуй, обратно, – говорит Аким.

Я киваю.

– Сделай одолжение. Дай мне час-другой.

Аким соглашается и направляется обратно, на тот конец города-призрака. Я подхожу к раздвижной бумажной двери, открываю ее, вхожу и щелкаю выключателем.

В отличие от пентхауса на Вулкано-виста, здесь вся обстановка говорит, что дом жилой – прямо как моя плавучая квартирка. Подушки на диванчике продавлены, на них шерсть какого-то домашнего животного. На инкрустированном перламутром столике пачка старых книг. И детские игрушки, с какими играло мое поколение. Черепашка на колесиках. Поезд. Ракета. Цветные резиновые кубики с буквами, цифрами, зверюшками, с точками как на игральных костях. В рамочке на стене – детские каракули. Продолговатый мяч – таким играли в жестокой, давно забытой игре.

Я прохожу по коридору в комнатку, устеленную соломенными циновками. Она пуста – здесь только детское электрическое пианино. Такое мне, совсем маленькому, купили родители, тщетно надеявшиеся, что у ребенка откроется музыкальный дар. Всего пятнадцать белых клавиш. Я знаю, что делать. Похрустывая коленями и позвонками, сажусь на пол и тру глаза. Трогаю несколько клавиш. Странно, инструмент настроен. Тогда я начинаю наигрывать Песню Аскалон. Задом наперед, как она и была задумана. Я успел выучить ее наизусть.

Я проигрываю песню целиком. Несколько нот пропустил. Уж очень маленькая клавиатура. Я перевожу дыхание и, сосредоточившись, повторяю.

Ничего.

Я беру себя в руки. Делаю вдох, словно собираюсь спустить курок при выстреле на две мили. И снова играю. И вижу красные слова – снова и снова.

…та, которая мною предана.

Пол посреди комнаты со скрежетом раскрывается. Я стараюсь не смотреть туда. Просто играю. Между клавишами пробиваются и красные, и зеленые струйки. Не позволяю себе отвлекаться. Зеленые, красные завитки. Я стараюсь на них не смотреть. Уперся глазами в крошечные белые клавиши и сосредоточился. Я знаю, что песню нужно доиграть до конца, а еще впереди несколько трудных нот и переходов. Но боковым зрением я невольно вижу цветной пар. Он плывет к открывшейся посреди комнаты яме.

…Отыщи ее и скажи от меня: извини..

Конец песни. Я делаю вдох. Мне почти страшно подняться и заглянуть в дыру посреди пола. Я рассматриваю цвета. Дымок рассеивается. Я встаю и, положив ладонь на рукоять ножа, шагаю к квадратному отверстию.

В нем два гроба. Оба открыты. Один – на взрослого человека, пустой. В другом, не больше обувной коробки, лежит мячик и тонкие палочки.

Я сползаю в яму. Приседаю перед гробиком. Это не мяч и не палочки. Кости младенца. Малы даже для новорожденного, перекручены, деформированы. Одна косточка или хрящ подходит для хвоста.

Аскалон Ли.

Я снова слышу голос.

«Она меня убила».

И тут меня переполняет ярость. Я выбираюсь из ямы и шагаю к выходу. Хватит с меня: игра это или ловушка – все равно. Я уже не хочу знать никаких ответов. По дороге я давлю ногой игрушечную черепашку. Игрушечная ракета, отлетев от пинка, пробивает бумажную стену. Я разворачиваюсь и достаю нож. Смотрю, как накаляется лезвие, и наконец допускаю страшную мысль: что я давно на крючке. Это так просто: Акира умела заставить меня видеть зеленое и красное. Может, она и раньше мной играла. Я убивал тех, кого подсказывали мне цвета, и, если она умела ими манипулировать, я был для нее просто орудием убийства.

Как она сказала, в том давнем году? Она разрабатывала тогда маскирующие покрытия. Для нее это была детская игра. Но это значит, что она могла подложить что угодно – даже смерть и убийство – туда, где их не было.

Я вспоминаю то погружение. Инструктор. «Она не то, что ты думаешь», – сказал он. Джерри права. Акира Кимура меня использовала и продолжает использовать даже после смерти. Если то, что я вижу, преломленные призмой лучи, а призма у нее в руках – как знать, что она может с ней сделать. Я никогда не сомневался в этой своей способности, она столько раз подтверждалась, и мне в голову не приходило, что она может подвести. И Акира об этом знала.

Чтоб тебя, Акира Кимура!

Я швыряю нож в детский рисунок на стене. В яблочко. От стены за рисунком поднимается дымок.

Выходя, я уже чувствую жар за спиной. Такие дома легко загораются. Они искусно построены – легкие бумажные стены, стыки без гвоздей, кровля, на которой не задерживается вода. Но они построены из ветоши.

Аким здесь, смотрит на горящий дом, ждет меня.

– Я нашел еще один вход, – говорит он. – Ты зачем поджег дом?

Я не отвечаю.

– К чему все это? – спрашивает он.

– Мне плевать.

– Зачем?

– Самолюбие, – говорю я.

– То есть?

– Она вообразила себя божеством.

Я останавливаюсь. Оглядываю все, что есть под куполом, и взмахиваю руками.

– Вот это все… знаешь, что это такое?

– Что? – спрашивает Аким.

– Это мавзолей Акиры. Ее гробница. – Я машу рукой на горящий за спиной дом. – Вся эта чертовщина – ее пирамида.

– Чего она от тебя хочет?

Я пулей вылетаю на мощеную дорожку. Мой ИЭ, восстав из мертвых, зависает надо мной. Аким не отстает.

– Хочет, чтобы я ее туда уложил, – говорю я, – а потом уничтожил улики.

– Какие улики?

– Так где твой выход?

Аким указывает на запад, и мы сворачиваем к наметившейся в темном углу пасти. Я подсвечиваю ее ИЭ. Пещера.

– Надо было искать настоящий вход, а не рыть землю, – говорит Аким.

Я его почти не слышу.

– А ты знаешь, что самка гигантского осьминога шесть месяцев морит себя голодом, охраняя яйца? – спрашиваю я.

– Вот это материнский инстинкт, – отвечает Аким.

Мы входим в пещеру.

– Не все матери им наделены.

– Я их не виню, – говорит Аким. – Мерзко звучит.

Я готов согласиться, но не дает какое-то первобытное чувство. И мне вспоминается, как мальчишкой я пытался развести костер.

– Эй, – окликает Аким, – пока мы не вышли, хочу тебе кое-что сказать.

– Что?

– Там наверху кое-кто из островитян требует, чтобы мы убрались.

Я выдавливаю улыбку.

– Требуют, конечно.

– Как тебя понимать?

– Она добилась для хиппи разрешения поселиться на суше – тогда все думали, что бескорыстно. И я только сейчас понял, что она с этого имела.

– Что же?

– Они там прикрывают вот это все. Может, даже защищают.

Аким кивает.

– Бесплатного сыра не бывает.

Сказано истинным представителем Больших Денег. Да они и правы. Не бывает, ни для кого. Черный камень под ногами отправляется вверх, а мне вспоминается услышанное давно, целую вечность назад. Насчет того, что, поднимая взгляд со дна ямы, ты думаешь, будто видишь бога, а на самом деле видишь отражение смеющегося внизу дьявола. Сейчас это кажется верным как никогда. Мне нет нужды больше ни видеть, ни слышать, ни зеленого, ни красного. Все это уже ничего не значит. То, что можно подделать, – не истинно. Лучше мне ослепнуть, чем снова увидеть эти цвета.

Мы с Акимом выходим из пещеры и видим добрых три дюжины островитян, сплошь в татуировках, черных, как базальт у нас под ногами. Дует шквалистый ветер, земля перед нами изрыгает лаву. Из трещин выбиваются голубые огоньки метана. Мимо катятся клубки перекати-поля, волочат нити светлого вулканического стекла. Один островитянин – высокий, голубоглазый и русоволосый, выдвигается вперед.

– Мы вас ждем, – говорит он. И озабоченно хмурится на выбивающийся из пещеры дым.

Аким уже вернул бур на мой амфиб. Он беспокойно поглядывает на островитян, будто принимает их за тех воинов, что когда-то убили капитана, сварили и съели большие пальцы его ног. А это просто свихнувшиеся на экологии пацифисты, жаждущие простой жизни. Им всего-то и надо – жить на подножном корму и дышать чистым воздухом. Я поворачиваюсь к Акиму:

– Пошли!

Он кивает. Мы движемся к моему амфибу. Рослый голубоглазый островитянин тащится за нами.

– А как же Аскалон? – вопрошает он.

Я не отвечаю. Вижу, что у амфиба нас поджидает еще полдюжины островитян. Аким, не обращая на них внимания, лезет внутрь. Я оборачиваюсь к тому, что пришел за нами от пещеры.

– Ты откуда?

Он оглядывается на своих, потом возвращается ко мне, склоняет голову.

– Из Карсона, это к юго-западу от Большого Отстойника. Но здесь бывал мой прапрадед.

– Господи Иисусе, – вздыхаю я, забираясь в амфиб. – Ну, поберегись.

– Но у нас есть вопросы! – говорит он.

– А у меня нет ответов.

Я закрываю кабину и взлетаю, поднимаясь над призраками, что еще раздирают трещины разбитой и покоренной земли. Звякает мой ИЭ. Сабрина. Умеет же она выдавить из моего ИЭ такой звук, что не ответить невозможно. Ах ты!.. Я открываю кабину и высылаю ИЭ на двадцать футов вперед. Потом вытаскиваю рельсотрон и целюсь.

– Эй, может, не надо палить из этой штуковины? – сомневается Аким.

– Видел когда-нибудь, как она стреляет? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит Аким. – А правда, давай. Интересно будет поглядеть.

Секунду я размышляю. О том, как мальчишкой впервые увидел зеленое и красное – прожив много лет без этих красок. И понимаю, что, став взрослым, начав работать, видел их все чаще и чаще. Не потому ли они набрали силу, что мой мозг их искал? Ежесекундно, ежедневно я его подкармливал. Кормил самоуважение, чувство правоты. Раскармливал, как тех несчастных креветок в Пятничный вечер. Не хочу его больше кормить. Если бы можно было заморить голодом эту машину предсказаний, этот психодинамический синтез! Но я шарю глазами по сторонам. Напоследок всматриваюсь в воздух вокруг, сознавая, что «еще один, последний разок» – всегда ложь. Но этот, клянусь, будет последний. Еще кусочек кабана, прежде чем свариться заживо.

– Кто тебе выдал на него лицензию? – спрашивает Аким.

Я напрягаю зрение. Где же они?

– А ты как думаешь? – говорю я.

– Акира.

Вот они. Прозрачные зеленые струйки справа от моего ИЭ. Различимы только на фоне серой дымки. Они поднимаются от невидимого, крошечного шарика в скорлупе из тысячи зеркал.

– Во что целишься? – спрашивает Аким.

– В дешевый, бездарный фокус.

Я нажимаю на спусковой крючок. Плазменный заряд раскручивается в витках электромагнита и на сверхзвуке вылетает из ствола. Шарик дрона разбит вдребезги. Примерно то же самое ожидало Землю в те давние времена.

– Черт, как ты его высмотрел? – удивляется Аким – Совсем невидимый.

Я со вздохом откладываю ружье.

– Он был замаскирован. Замаскированный – не значит невидимый. Это значит – искаженный. Отраженный свет обманывает человеческий глаз.

– Шпионский дрон? – предполагает Аким.

– Нет. Полагаю, он был нагружен куском амбры.

– Амбры? Зачем?

Я окидываю взглядом небо. Крупный фрегат парит в пустоте, направляясь к воздушным потокам, на которых сможет месяцами держаться в воздухе. Он скрывается в облаках.

– Ни за чем, – говорю я.

Мой ИЭ подплывает к кабине. Нам надо залететь к Акиму, высадить его вместе с буром. Я еще раз пытаюсь вызвонить Джерри, извиниться. Не отвечает. Должно быть, злится – и я ее не виню. На обратном пути я принимаюсь вспоминать прошлое, хотя и не хочется. Вспоминаю, что Акира вечно твердила о двойственности вещей. У всего, мол, есть пара – и тут она уверяла, что мы всегда это знали. Всегда были свет и тьма. Лево и право. Верх и низ. Добро и зло. Рай и ад. Жизнь и смерть. И новое мы открывали и создавали тоже парами – как числа, как код. Большие Деньги и Те, Кто Попроще. На самом деле, говорила она темными ночами, глядя в небо, звездные системы тоже чаще всего двойные. Пока летим к Акиму, я думаю об этих словах и прихожу к выводу, что из всего, что она мне говорила, только это и было правдой. Потому что теперь я вижу прошлое не таким, как все эти годы.