Свернув с главной дороги, мы подъехали к домику егеря. Он явно не пустовал. У поилки были привязаны три лошади, а на небольшой поляне стояла разбитая телега с тюками и провизией. Маленькая соломенная хижина не могла похвастаться ни дверьми, ни стеклянными окнами, а пол внутри был земляной, утрамбованный. Рядом с хижиной виднелся каменный колодец.

Из домика доносились тихие голоса и смех. Теодор натянул поводья и спешился, его рука замерла возле кинжала на бедре.

– Останься здесь. – Его тревога заставила померкнуть все мечты, которым я предавалась.

Прежде чем он успел войти, во двор выскочили трое молодчиков. Двое были похожи как братья – оба приземистые, худощавые, темноволосые и остроносые. Они напомнили мне серафинов. Третий был высок, красив, с золотистыми волосами, смуглой кожей и светло-изумрудными глазами, в которых плясали искорки веселья. Все трое улыбались.

– Внутри есть место, – сказал один из братьев Теодору. – Мы поспим снаружи, погода-то позволяет!

Теодор нахмурился и коротко кивнул. Прежде чем он успел что-нибудь ответить, красавец посмотрел на меня, сидящую на лошади, и подошел ко мне с широкой улыбкой:

– Помощь нужна?

– Только сунься к моей жене – останешься без руки! – Теодор схватился за рукоять кинжала.

Глаза красавца округлились, словно блюдца.

– Я просто хотел помочь! – отступил он и вскинул руки.

Я бросила на Теодора укоризненный взгляд, но он не обратил на это внимания. С грозным и непреклонным видом он помог мне сойти с лошади. Обескураженные мужчины, что-то бормоча, направились к поляне позади хижины. Там была костровая яма.

– Ну и ради каких проклятых богов ты это устроил? – вырвалось у меня. – Теперь нас даже к костру не пригласят.

– Притворись, что я тебе нравлюсь, – проворчал он, взял бурдюк с водой, висящий на боку лошади, и протянул мне. – Веди себя так, будто мы счастливы в браке, хотя я знаю, что прикидываться нелегко.

Я рассерженно сделала несколько глотков.

– Да зачем? Что не так?

Теодор нахмурился и положил руку мне на живот, где кипела кровная связь.

– Я их не знаю, и мысль о том, что он может прикоснуться к тебе… – Покачав головой, он тоже припал к бурдюку. – Во всем проклятая связь виновата. Просто сделай это для меня, пожалуйста. Держись рядом со мной. Пока они принимают тебя за мою жену, тебе ничего не грозит.

– Ты ревнуешь, – заметила я, пока он рылся в седельной сумке. – Ты думал, что моя реакция во время переговоров была нелепой, а сам реагируешь так же.

– Это другое, – покачал он головой. – Идти против императрицы Обелии…

– Видишь того красавчика? – показала я, и Теодор нахмурился. – Вот уснешь ты, и мы с ним ускользнем в виноградники, чтобы заняться любовью. А за завтраком сядем обсуждать при тебе, как назовем наших детей. – (Он воззрился на меня.) – Нехорошо, правда?

– Ну да, – ворчливо признал он. – Хорошего мало.

Мы напоили лошадей. Теодор продолжал ходить с мрачной миной. Вынув из сумок небольшую миску и холщовую ветошь, он подвел меня к маленькому колодцу, обогнул его так, чтобы мужчины у костра видели только его спину, а затем сел на выступ. Он зачерпнул воду миской, смочил холстинку и широко раздвинул ноги, позволяя мне встать к нему вплотную.

Я на мгновение уставилась на него – на темный веер его ресниц, на изгиб его носа, на очертания губ.

– Что ты делаешь?

– Веду себя так, будто ты моя жена. – Он смотрел на мой подбородок.

Медленно, невероятно нежно он убрал волосы, выбившиеся из моей косы. Его пальцы щекотали мои уши, мои виски, когда он ласкал локоны. Я затаила дыхание. Тут он схватил косу, обернул вокруг своего кулака и легонько натянул – мне ничего не оставалось, как запрокинуть голову и обнажить шею.

Он издал гортанный, одобрительный звук, глаза его опустились с моих губ на шею и ниже. Свободной рукой он отжал холстинку, медленно провел ею по моей щеке. Затем ниже, касаясь шеи. Я еле сдержала стон.

– Тебе не обязательно…

Но он опять окунул холстинку в воду и поднес ее к моей коже, глядя, как я краснею.

– Ты вся в пыли и поту, – тихо сказал он. – Хороший муж вымыл бы тебя, прежде чем накормить и уложить спать, не так ли?

– Но ты ведь не это делаешь.

Холстинка спустилась ниже, к моей ключице, где рубашка, которая была на мне, – то есть его рубашка – была расстегнута. Мои веки затрепетали, глаза закрылись. Не сомневаюсь, он видел, как краска заливает мои щеки. Как мое дыхание становится прерывистым.

– Ты мстишь за то, что я сказала раньше. Ты меня дразнишь.

– Клянусь, и в мыслях не было, – покачал он головой, и эти слова как будто горячо ласкали мою кожу. – Но признаю: я бы хотел, чтобы мне было все равно, что ты обо мне думаешь.

– Еще два дня, – сказала я, когда он стер пальцем каплю с моего подбородка и дотронулся до нижней губы, – и наша связь будет разорвана. Тогда тебе и станет все равно.

Наши взгляды встретились. От его кривоватой улыбки мое сердце сжалось.

– Будем надеяться. – Его глаза по-прежнему тепло светились, но мою косу он все же отпустил.

А затем подал ветошку мне. Мы дошли до некоего предела и теперь балансировали на грани… Я вспомнила о Лахлане и Агате. Они просили, чтобы я позволила Теодору позаботиться обо мне. Несмотря на суматоху прошлой недели, Агата думала, что между нами расцвело большое чувство, сродни одной из виноградных лоз Теодора. Нет, нас связывало желание – влечение, но не более. В таких условиях крепких чувств возникнуть не могло; если же что-то все-таки прорастало, подкрепленное нашей кровной связью, через два дня с этим будет покончено.

Я опорожнила миску, чтобы наполнить ее чистой водой. Окунула и отжала холстинку. Мои ноги болели после долгой езды в седле: пришлось присесть на колено Теодора.

– Итак, мы установили, что некогда ты был диким сластолюбцем, а может, и сейчас им являешься.

Услышав это, он рассмеялся, и я тоже не смогла сдержать улыбки.

– Ну а я всегда была трусихой.

Взгляд Теодора тут же омрачился. Я придвинулась ближе к его груди, приподнимая его подбородок. Стоило провести рукой по его крепкой шее, как он коснулся ладонью моего бедра.

– Чего же ты боялась?

– Всего. В детстве, например, я боялась темноты.

– Как и любой ребенок.

Я снова окунула ветошку и расстегнула воротник его рубашки, позволяя себе насладиться видом его мускулистой груди.

– Может быть. Но темнота в форте Линум была другой. Зловещей, такой темной и густой, что казалась живым кошмарным существом. Порой я теряла чувство времени за чтением в кабинете, из-за этого мне приходилось брести до своей комнаты в полной темноте. И я шла, вся в слезах, дрожа, мечтая поскорее спрятаться под одеялом.

Большим пальцем он огладил мое бедро.

– Почему бы не остаться на ночь в кабинете?

– Хотелось оказаться у себя в спальне, – покачала я головой, вытирая его щеку и переносицу. – Ночевать на своей территории.

– Как храбро с твоей стороны. – Он окинул меня взглядом, так же как при первой встрече, будто оценивая целиком, но теперь, казалось, смотрел глубже, и я по-дурацки надеялась, что увиденное ему понравится.

Поднявшись с его колена, я слила грязную воду, отжала холстинку.

– Есть хочется, – сказала я, глядя мимо Теодора на троих мужчин, сгрудившихся вокруг ревущего огня. – Будь с ними вежлив, чтобы нам позволили разогреть еду.

Теодор поморщился, встал и отряхнул брюки.

– Сначала я подготовлю тюфяк для нас.

– Тюфяки. Два тюфяка.

– Тюфяк, то есть один, – возразил он и забрал у меня миску с холстинкой. – Кровная связь не позволит тебе уснуть вдали от меня, тем более в этом медвежьем углу и по соседству с тремя незнакомцами.

Границы между нами размывались все сильнее. Мне уже было неважно, где спать: на собственном тюфяке или рядом с Теодором. Мужчины, что делили с нами ночлег, казались совершенно безобидными, они просто веселили друг друга глупыми байками. Но почему-то я не нашла в себе сил спорить с Теодором. Прав он был, назвав меня эгоисткой.

– Ну ладно, – кивнула я, решив забыть о стыде.

Вернувшись к лошадям, я помогла Теодору вытащить наши припасы из седельных сумок. Дорога, по которой мы ехали, расширилась, пролегая между длинным ровным берегом и краем виноградника. В мир пришла вечерняя тишина, и теперь я различала далекий шум моря.

Теодор подал мне скатанный тюфяк и одеяло, насвистывая какую-то мелодию. Она показалась мне знакомой – вроде бы под нее мы танцевали на пиру. Мелодия была быстрой, ритмичной, он насвистывал ее небрежно и выглядел веселым и непринужденным в своей поношенной одежде и с растрепанными темными волосами. Я невольно заулыбалась.

– За пределами дворца ты совсем другой.

– Разве? – Он осторожно покосился на меня.

– Мне так кажется.

– Мы не так давно знакомы. А что, если я всегда такой, просто встретился тебе в очень трудные времена?

Я рассмеялась и взяла у него второе одеяло.

– Не сомневаюсь, что встреча со мной подпортила тебе жизнь, но мне интересно: не твои ли обязанности делают тебя таким угрюмым? Ты на себя столько всего взваливаешь… – Я медленно обошла лошадь, направляясь к хижине, и Теодор последовал за мной. – Тебе, кажется, нравится здесь. Много грязи, много солнца… Думаю, ты мне тоже больше нравишься в такой обстановке.

По тому, как Теодор на меня уставился, было трудно понять, обижен он или польщен. Он забрал у меня ношу.

– Прости, – сказала я ему вдогонку. – Я не имела в виду… Ты прав. Я не так давно тебя знаю.

– Ты пугаешь меня, Имоджен, – покачал он головой.

– Пугаю?

– Ты ведь действительно совсем меня не знаешь, но отчего-то так хорошо видишь мою душу.

От его страдальческого вида сжималось сердце. Мне хотелось прикоснуться к нему, разгладить морщинки на его лбу.

Он повернулся к хижине, и я пошла было за ним, но взглянула на море и замерла. У дрожащей линии горизонта виднелись четыре маленьких судна. На таком расстоянии они казались не более чем темными точками, но моя душа ушла в пятки. Почти не дыша, я направилась по тропинке к берегу. Чем больше было расстояние между мной и Теодором, тем сильнее вибрировала связь внутри меня.

– Имоджен? – позвал Теодор, но я продолжала идти, зная, что он последует за мной.

Мои сапожки утопали в песке, который замедлял шаги и заставлял гореть уставшие мышцы. Всю свою жизнь я провела, глядя на море издали. Через окно в Линуме любой корабль казался такой же точкой, поставленной кончиком кисти художника, и, чтобы различить очертания судна, приходилось долго и упорно вглядываться в него. И всегда это оказывались корабли короля Немея под красным флагом с изображением угря, развевающимся на ветру. Угорь волнообразно колыхался, танцуя в небе. Паруса же таких кораблей были темными, как горькое вино Немея.

Подошел Теодор, и связь тут же перестала меня мучить. Его лицо вновь было полно отстраненного величия, взгляд стал жестким. Король наклонил голову и без малейшего удивления произнес:

– А вот и он.

Теодор ждал этого, он знал, что люди Немея плыли за нами. Я тоже это осознавала. Но почему-то все равно смотрела на корабли с открытым ртом, а ужас во мне извивался, точно треклятый угорь на ветру.

Немей был готов вернуть свою собственность.