– Никогда не понимал, почему в землях Ляо так почитают львов, если они тут отродясь не водились. – Ми Хуаньюй, талантливый кибернетик, а также лучший друг Чжао Чэньшэ, отхлебнул из кружки вчерашний чай и скривился. – Вот демоны, остыл.

Чэньшэ не сдержал усмешки:

– Жидкость имеет свойство остывать, Ми-сюн. Советую тебе не пренебрегать микроволновкой, если у вас здесь водится такое старье, раз уж у тебя нет времени даже заварить свежий чай. Есть, правда, время болтать со мной… Что же до львов: если бы ты не спал на уроках истории, то знал бы, что первые из них попали в Жэньго в период династии Чэнь, когда активно развивался Великий путь чудес. Однако заклинатели Чжао Ляо определенно познакомились со львами задолго до – иначе откуда бы они взялись у входа в главный храм Черной Черепахи? Здесь достоверных сведений уже не сохранилось, но кто знает, в каком виде являлись к первым заклинателям божественные предки.

– В виде черепах? Логично, нет? И эй! На уроках истории я спал исключительно потому, что тогда мог заниматься механикой только ночью! Это потом уже родители пристроили меня в специализированный класс, от тебя подальше… Ну и уж больно господин Чи нудно рассказывал, простите меня, предки, – Хуаньюй почесал нос.

– Оправдывайся. Логично, но нет. – Чэньшэ осторожно прислонился к заставленной мониторами столешнице – он бы и рад был куда-нибудь сесть, но все насчитывающиеся в помещении стулья – семь штук – оказались чем-то завалены. – Несколько относительно свежих раскопок обнаружили следы какой-то архаичной религии, в которой как минимум один из богов или детей божеств представал в образе льва. Непонятно пока, в какой момент его образ сменился образом черепахи, но нам еще есть что и куда копать – буквально.

– «Сменился образом черепахи»! Какое святотатство! А еще член правящей семьи! – Хуаньюй расхохотался. – Ладно, львиный вопрос для меня слегка прояснился. С возвращением, кстати. Надолго к нам в этот раз, Чжао-сюн?

– На пару дней. Заехал проведать маму и тебя заодно, потом заскочу домой и уеду. Две недели с Ши Линем в туре. После, думаю, заеду опять и задержусь.

– За брата волнуешься, ясное дело, – понимающе кивнул Хуаньюй. – А что это у тебя за дела с Ши Линем? Думаешь сменить профессию, захотел наконец признания и славы? Так мог бы мне сразу сказать, я бы вас познакомил – он, может, тебя на подтанцовку бы взял…

Чэньшэ несильно ткнул друга ногой:

– Разболтался тут. Странно, что матушка еще не укоротила твой длинный язык. – Хуаньюй подавился чаем, Чэньшэ воздел глаза к потолку. – Его команда сама ко мне обратилась. Через агентство, да, но запросили именно меня.

– Губа не дура. Ну, значит, айдольское сиятельство само тебя заметило! – Друг хитро улыбнулся, едва отдышавшись. – Расскажешь, как вернешься. Может, заведешь себе подружку, отобьешь у Ши Линя симпатичную фанатку. Или ты нацелен на молодую госпожу…

– Хуаньюй! – прикрикнул Чэньшэ.

Тот поднял руки:

– Хорошо, хорошо, я закрыл свой поганый рот. Скажи лучше, ты Милашку привез?

Милашкой звали киберзмею – одну из последних разработок госпожи Гэн Байжи, его матери, главы отдела технологии бессмертных в Ляо. Насколько Чэньшэ знал, змея была побочным проектом, не связанным с основными задачами отдела на данный момент; мать собрала ее в свободное время и отдала на доработку своему незаменимому ассистенту, секретарю и пиар-менеджеру в одном лице – Хуаньюю, конечно. Тот разошелся на славу, в частности прикрутив искусственной рептилии способность реагировать на тепло, – как это было реализовано технически, Чэньшэ не знал, но порой ловил себя на том, что обращается с Милашкой как с настоящим питомцем, разве что мышей ей не приносит.

Он вытащил змею из рюкзака. До того расслабленное прохладное тельце слабо завибрировало, пустило волну по всем сегментам, и Милашка обвилась вокруг запястья в два оборота. Чэньшэ с сожалением провел пальцами по гладкой треугольной голове, раскрутил ее и передал другу.

Хуаньюй радостно подпрыгнул на стуле:

– Ну-ка… В целости и сохранности! Я знал, что с тобой честь и достоинство нашей чешуйчатой госпожи будут в безопасности!

Чэньшэ вздохнул:

– Вот лучше бы и назвал ее Чешуйчатой Госпожой. Ни за что не поверю, что это матушка прописала в операционке имя «Милашка».

– А что, «Милашка» как-то задевает твою мужественность, благородный воин? – Хуаньюй насмешливо поднял бровь.

– Скорее уж упомянутые честь и достоинство Милашки. Она достойна быть большим, чем просто «милой вещицей».

– Сейчас расплачусь, – друг отвернулся к одному из мониторов и принялся споро набирать какой-то текст. Чэньшэ, заглянув в экран, узнал его секретную пиар-страничку в шэньло, которую тот вел под псевдонимом Синьжи, «Новое солнце». Здесь Хуаньюй публиковал кусочки изобретений матери и немного собственных – из тех, что было безопасно показывать публике. Чудесным образом балансируя между глубоко научным и откровенно развлекательным контентом, он умудрялся действительно производить впечатление – разработки загадочного Синьжи нет-нет да и всплывали в разговорах людей вокруг, даже если Чэньшэ не искал специально.

Его матушка, изначально настроенная скептически, тоже оставалась более чем довольна: в перспективе такая популярность могла обеспечить отрасли приток молодежи, да и спонсоры были не лишними; насколько Чэньшэ знал, нескольких этот эксперимент отделу уже привел.

Хуаньюй прикрепил к посту фото Милашкиного хвоста и довольно потянулся.

– Чем будешь будоражить народ сегодня? – полюбопытствовал Чэньшэ.

– Возможностью создания сети типа сотовой, только работающей на ци и потому без вышек – она же везде. Если бы по ней можно было передавать информацию… Ну вот как с помощью Милашки, – он почесал змею под нижней челюстью. – Она наш прототип. Сейчас, конечно, это только мечта, потому что нет ни времени, ни финансирования…

– Мечта – это взять отпуск, пока у меня такой ассистент.

Даже если бы Чэньшэ не узнал голос матери, он бы понял, что пришла именно она, по тому, как резко и разом покраснел Хуаньюй – от ключиц до корней волос. Чэньшэ кашлянул в кулак, маскируя смешок, и обернулся.

– Муцинь[104].

– Здравствуй, эрцзы[105], – госпожа Гэн кивнула и кивком же указала в сторону выхода. – Пойдем. Хуаньюй – я жду отчет.

Хуаньюй покраснел повторно и закопался в бумаги.

Уже подходя к ее кабинету – идти-то было несколько чжанов[106], – Чэньшэ счел своим долгом заступиться за друга:

– Не издевайся над ним, муцинь. Он не так уж и плох.

Она смерила его нечитаемым взглядом:

– Я и не издеваюсь.

Чэньшэ едва не рассмеялся снова.

В кабинете царили приятный полумрак и чуть менее приятный хаос. Трудно было понять это по матушке, вечно собранной и одетой с иголочки, но уборку она ненавидела всей душой: если до развода госпожа Гэн еще предпринимала попытки поддерживать порядок, то после со спокойной душой окунулась в его организованную противоположность.

Тем не менее удивительно традиционный маленький столик из красного дерева уже ждал их у футуристичного вида дивана в углу – явно специально разобранного по случаю. У края дивана высились стопки документов, на столике же исходил паром чайник – тоже очень традиционный.

Уселись.

– Как работа?

– Как Чэньбо?

Спросили они одновременно. Матушка нахмурилась: во всем черном, исключая темно-фиолетовый халат научного сотрудника, с короткими черными волосами и черными же глазами она почти сливалась с пространством вокруг; казалось, что с ним говорил не живой человек, а дух этого места – если бы научные центры имели духов.

– Я как раз еду домой, чтобы его проведать, – ответил Чэньшэ первым. – Когда я связывался с отцом последний раз, он говорил, что ему уже лучше, но хочу убедиться лично.

Госпожа Гэн коротко склонила голову:

– Хорошо. Расскажи мне, если что-то будет не так.

– Ты могла бы навестить его сама. В Вечном Саде тебе всегда рады, – осторожно заметил Чэньшэ.

Она отвернулась.

– Знаю. Заезжала недавно. Но тебе он расскажет больше.

Чэньшэ потянулся и взял ее за руку:

– Бо-ди любит тебя, муцинь, и доверяет.

Госпожа Гэн улыбнулась и вздернула тонкую бровь:

– Пытаешься меня утешить? Я знаю, что любит. Но ты его брат, и ты ему ближе всех. Не все, что мы рассказываем братьям, мы рассказали бы родителям, верно? – Она разлила по пиалам чай и уже совсем другим тоном добавила: – Ты спрашивал о работе, не так ли? У нас, как и всегда, сложности с финансированием. Каким бы перспективным направлением технология бессмертных ни была, пока у нас нет бесперебойного источника энергии, спонсировать нас невыгодно. Справедливо, но неприятно.

– Все еще не понимаю, как у вас в целом получается использовать ци в электронике.

Матушка смешливо сверкнула глазами:

– Я могу объяснить, но не думаю, что ты поймешь. Мы заряжаем ей нейрочипы, но это долго, сложно и не всегда оправдывает затраты.

– Все еще звучит как чудо, – он развел руками.

Она фыркнула:

– Это не чудо, это наука.

– И что в науке на повестке дня? Как понимаю, не Милашка?

Госпожа Гэн закатила глаза:

– Да, не она. Все еще разбираемся с предупреждением стихийных бедствий. Определять завихрения ци и нарушение ее тока в земных меридианах мы уже научились, но четко понимать, что к чему ведет, – пока нет. Здесь замкнутый круг: финансирование не хотят увеличивать из-за недостаточной точности приборов, а настроить их лучше и разобраться с проблемой сложно из-за недостаточности финансирования. Если бы мы смогли расположить «предвестников» в большем количестве точек, процесс пошел бы быстрее. Но чего нет, того нет. Моя бы воля, я бы утыкала ими все бывшие земли Вэй – может, это пролило бы какой-то свет на природу местных катаклизмов, – но наши юристы все еще не выбили разрешение.

– Натрави на чиновников Хуаньюя, – серьезно посоветовал Чэньшэ. – Если он их не заболтает, то просто выкрадет нужные бумаги и все подписи проставит сам.

Мать несильно шлепнула его по руке.

Они проговорили еще около кэ, пока допивали чай; потом Чэньшэ попрощался, не без подсказок выбрался из запутанных коридоров центра, запрыгнул на сивэй и покатил в сторону дома. Он давно уже переехал в съемную квартиру – около машину и бросил, – но своим настоящим домом продолжал считать Вечный Сад. Его пейзажи, казалось, давно должны были приесться, однако сердце каждый раз замирало от красоты.

Земли Ляо считались, пожалуй, наименее населенным регионом Жэньго: так было давно, когда первые заклинатели только начали их осваивать, так, по сути, оставалось и теперь, когда по ним пролегла граница провинций Ляовэй и Инвэй. Во всяком случае, на северо-западе региона, где, укрытая дюнами и сухими холмами, таилась древняя резиденция клана – Вечный Сад. На северо-востоке многолетние исследования местности и почвы наконец дали плоды, и уже более ста лет назад песчаные бури были побеждены – в бывшей пустыне выросли леса и зазмеились оросительные каналы, а зыбучие пески больше не угрожали ни людям, ни транспорту. Полоса озеленения протянулась и вдоль земель Далян, затронув южную часть территорий Чжао Ляо и став одним из достижений правительства Жэньго в сфере активной борьбы с опустыниванием. Однако в районе Вечного Сада все осталось почти неизменным: все те же желто-коричневые холмы, лишь по весне слегка тронутые зеленью; все тот же горький полынный дух, висевший в воздухе круглый год; редкие животные, забредавшие в пустыню с гор, и особенный, ни с чем не сравнимый простор.

Простор – вот главное, за что Чэньшэ любил свою родину. А еще свобода. Пустыня для него была похожа на море, которым никто не владеет и в котором никто не может остановить путника. Заклинатели, с древности привыкшие проноситься над сухой землей на мечах, не особенно нуждались в запасах еды и воды, но и им приходилось спускаться и отмерять ногами многочисленные ли[107]. Отец в детстве часто брал сыновей на несколько дней в пустыню, и Чэньшэ хорошо помнил и яркие закаты – словно в небо опрокинули ведра с краской, – и иней на рассветных камнях, и короткие, но яростные грозы. И тишину. Ему казалось тогда, что дорога по пустыне и есть тот великий путь, следовать которому учат как заклинателей, так и простых людей. Путь, на котором каждый, даже самый незначительный шаг имеет смысл и приближает к цели.

Вечный Сад был построен когда-то как символ жизни, которая способна существовать и цвести даже в сложных условиях. Согласно клановым легендам, сам Черная Черепаха, божественный покровитель Чжао Ляо, подсказал заклинателям способ создать энергетический купол вокруг резиденции, чтобы внутри всегда было в достатке и еды, и воды. Оттого, мол, купол по форме и структуре и напоминал черепаший панцирь. Резиденция стояла прямо над сильным источником природной ци, а поддерживали купол мощные талисманы и печати, обновлять которые требовалось раз в сто лет, только вот делать это с каждым разом становилось все труднее. Как ни отмахивались старейшины, это доказывало, что в древности заклинатели были сильнее; нынешняя сила лишь отголосок той мощи, да и источник ци постепенно слабел. Близился срок очередного обновления, и весь клан ломал голову, как сохранить нужную мощность купола при неуклонно снижающихся возможностях заклинателей. Матушка искала выход в технологиях, которые позволили бы поддерживать купол без печатей и талисманов или заменили бы иссякающий источник; отец и дядя же пытались найти решение среди традиционных методов.

Чэньшэ задумывался иногда о том, как его родители в свое время вообще сошлись: мягкий, доброжелательный отец (обладавший, однако, завидным терпением и упорством) и волевая, харизматичная мать, способная забывать обо всем ради достижения цели, чьи поступки вечно выбивались из кланового уклада. Быть может, эта непохожесть и свела их; десять лет назад, правда, развела она же. Чэньшэ нравилось считать клан Чжао Ляо довольно прогрессивным – по сравнению с тем же Янь Цзи, – но институту брака до сих пор отчего-то уделялось повышенное внимание. Как же, младший брат главы – и вдруг развод! Но отец не спрашивал ничьего разрешения, как и его жена; Гэн Байжи с головой окунулась в перспективную тогда технологию бессмертных, подарок простым ученым Жэньго от заклинателей, а Чжао Цзиньша через пару лет женился снова – на обычной женщине, докторе исторических наук, с которой познакомился на конференции в Ляо. Чэньшэ и Чэньбо, конечно, не называли Ли Янчунь матерью (впрочем, они и мать порой за глаза называли «госпожой Гэн»), но она принесла в дом тепло и уют, о которых родная мать – не в укор ей – и не задумывалась.

Если бы эти тепло и уют помогли Чэньбо поскорее оправиться… Чэньшэ нахмурился и увеличил скорость. Отчего-то стало тревожно.

Главный дом резиденции уже много лет был законсервирован как музей и открывался только на время праздников или важных собраний вроде Совета кланов; большинство членов правящей семьи жили неподалеку в большом сыхэюане[108] на несколько дворов. Когда-то это жилище считалось архитектурным достижением и свидетельствовало о достатке и благополучии, теперь же многие соклановцы предпочитали более современные квартиры и коттеджи, и под куполом вырос небольшой поселок. Этот же сыхэюань оставался традиционным разве что внешне: семьи уже не были такими большими, как в древности, потому один из пяти дворов стоял закрытым, в другом был разбит большой сад, а третий сделали гостевым; оставшиеся два принадлежали главе клана и его брату. Боковые пристройки переделали под спортзал, бассейн и библиотеку, и на их крышах располагались солнечные панели – к чему упускать альтернативный источник энергии в регионе, где так много ясных, солнечных дней?

Самый северный двор, который не использовался, привлекал Чэньшэ с детства. Мальчиком он забирался на разделявшие дворы ворота и долго рассматривал словно замершие в безвременье каменные скульптуры львов, высокую глухую стену и слегка облупившиеся, но все еще яркоокрашенные столбы крытого перехода. Когда подрос Чэньбо, они прибегали туда вдвоем и порой с замиранием сердца спускались в тихий двор и играли в прятки между львами. Это место вызывало не гнетущее чувство утраты, а скорее светлую печаль. А еще покой, который рождает тишина.

Вот за покоем Чэньшэ, пожалуй, и любил возвращаться домой. Ему нравилось жить в Ляо – ощущать биение пульса большого современного города и добираться до работы быстрее, чем за несколько сяоши, – но именно здесь, среди пустынных холмов, он ощущал себя по-настоящему цельным. В последнее время, правда, к поездкам сюда примешивалась горечь – из-за брата.

По пути Чэньшэ завернул на местный рынок. Все необходимое, конечно, регулярно доставлялось в резиденцию извне, но овощи, фрукты и лекарственные растения выращивались здесь же в теплицах. На рынке можно было купить и свежее мясо с местных ферм; продавали свои изделия ремесленники: с развитием торговли и экономики товары ручной работы перестали быть вещами первой необходимости и превратились в предметы искусства и коллекционирования.

– Сяо Чжао[109], с приездом! – тепло встретила его знакомая зеленщица. – Смотрю, ты с дороги, еще не отдыхал, домой не заезжал!

– Доброго дня, Сян-аи![110] – невольно улыбнулся Чэньшэ. – Да, вот думаю напроситься к госпоже Янчунь на теплый салат с говядиной. Чтобы точно не отказала, принесу все с собой.

– Шутник ты, сяо Чжао! – прыснула женщина. – Сейчас все соберу тебе, и помидоры, и перец, и латук… А говядину сегодня с утра только свежую привезли, у лао Чжи спроси! Воистину благословение Небес, что купол нас защищает, и растет все, и цветет, и животинки все здоровы! Мне тут А-Цзинь писала, все жаловалась: лето засушливое выдалось, осень дождливая, посевы, которые не пожухли, те сгнили, и урожая собрали едва ли в половину от прошлого. Если бы не теплицы да поставки, то голодали бы зимой! Не то что мы, у заклинателей под крылом! Передавай поклоны семье, сяо Чжао, и отцу, и главе, само собой!..

С рынка Чэньшэ ушел только после того, как выслушал все новости от словоохотливой тетушки, обзавелся всем необходимым для салата, включая специи (Янчунь хозяйственная, но лишние имбирь и чеснок еще никому не мешали), а еще захватил белую дыню: не устоял перед нежным ванильным ароматом и сразу подумал о том, чем порадовать брата.

Главный вход в сыхэюань, как обычно, был гостеприимно открыт на день: и глава клана, и его брат любили свободное движение воздуха. Погладив старую деревянную черепаху, притаившуюся под верхней перекладиной и свесившую вниз любопытную голову на длинной змеиной шее, Чэньшэ вспомнил, как они с братом в детстве мерились ростом – кто легче допрыгнет до черепахи, – и брат все время обижался, что Чэньшэ неизменно побеждал. Это сейчас они уже почти сравнялись и оба с легкостью доставали до божественного покровителя, даже не вставая на носки.

Чэньшэ задержался на входе не только из-за черепахи, а и чтобы приветственно кивнуть двум искусно вырезанным цветным изображениям «духов ворот», хранившим дом от нечисти и зла[111]. На левой створке спокойно и горделиво опирался на меч легендарный Чжао Шаюй по прозвищу Шелковый Змей, возглавивший клан после Сошествия гор и приведший его к миру и процветанию благодаря не только своей воинской доблести, но и стратегическим навыкам. Не все старейшины, правда, считали Чжао Шаюя достойным главой: дескать, пришел он к власти путем смещения отца, что недостойно благородного мужа; при этом, однако, забывали, что вышеупомянутый отец благородством отнюдь не страдал, так что сын явно оказал клану услугу. К тому же, несмотря на спорное прозвище, Чжао Шаюй в дальнейшем направлял все свои действия исключительно на благо клана. На правой же створке лукаво улыбался Чжао Инчжу[112], прозванный Бессмертным Лисом, младший брат восемьдесят седьмого главы клана. Тонкий, изящный, в шафрановых легких одеждах, оттеняющих его пепельные волосы, он и правда походил на степную лисицу, водившуюся в древности на южных рубежах Ляо. В отличие от Чжао Шаюя, прославился он больше как лазутчик и непревзойденный мастер маскировки. В период междоусобицы после падения династии Цинь благодаря мастерству Чжао Инчжу и его учеников клан не только выжил, но и успешно сохранил большую часть своих земель, отбивая атаки как внешних врагов, так и разбойных шаек. В истории клана хватало и других славных заклинателей, но именно Чжао Инчжу и Чжао Шаюй остались в памяти как хранители и защитники, и теперь, как противоположности инь и ян, единые в слиянии и рождающие ци, охраняли ворота. Чэньшэ встречал их изображения и на шелке, и на бумаге, и вырезанными в дереве или камне, и нарисованными прямо на створках, но более всего он любил эту пару у входа в родной дом. «Чжао-шуан», «парочка Чжао», как их дружелюбно-фамильярно звал отец, здесь выглядели какими-то особенно живыми, хотя створки эти повесили не так давно по историческим меркам – всего-то лет сто пятьдесят тому.

– Здравствуйте, шэнь-шушу, – негромко поприветствовал их Чэньшэ. Он предпочитал называть их так, «дядюшки-хранители», пусть старейшины и ругались на него за неуважение к предкам. – Все ли благополучно в доме? Спасибо, что приглядываете за Бо-ди, отцом и Янчунь.

Он и сам не помнил, когда у него появилась эта привычка: уезжая из дома, прощаться с предками и желать им долголетия, возвращаясь – здороваться и благодарить за то, что хранят покой домашних. Это ведь был даже не родовой храм Чжао, не главный храм Черной Черепахи; глупо было надеяться, что его пожелание кто-то услышит… Но Чэньшэ, пусть и не считал себя верующим, все равно соблюдал собственную маленькую традицию. Так ему было спокойнее.

Чжао Цзиньша с семьей жил во втором дворе, куда попадали через первый, принадлежащий главе, или боковую калитку. В другое время Чэньшэ предпочел бы второй путь – он не горел желанием ни выслушивать безвредный, но уже набивший оскомину бубнеж домовых служащих, осуждающих жениха молодой госпожи за внешний вид и образ жизни, ни сталкиваться сейчас с самой молодой госпожой. Их отношения с Шахэ всегда были теплыми – в конце концов, они выросли вместе, – но повисшая после вынужденной помолвки неловкость пока не рассеялась до конца. Оба они надеялись, что до свадьбы дело не дойдет, но дядя слишком цеплялся за мнение во многом консервативных старейшин.

Так или иначе, сейчас это не имело значения: Чэньшэ стремительно миновал первый двор и, едва вступив во второй, столкнулся с Янчунь – она встречала его на галерее, опоясывающей дом кольцом.

– Я уже знаю твои шаги, А-Шэ, здравствуй, – тепло улыбнулась она. – Ты словно хочешь оставить память о себе каждым движением.

– Здравствуй, Янчунь, – Чэньшэ поцеловал ее в щеку: пришлось наклониться к невысокой и хрупкой женщине. – Я вроде и не скрывал, что приеду.

– Но точного времени не называл, так что я в ожидании с самого утра. Твой отец пока занят, к обеду должен вернуться. Ты голоден?

– Мечтаю о теплом салате с говядиной, – Чэньшэ вручил ей пакет с продуктами. – Все основное принес, если что и пропустил, то разве что только из специй.

– Сегодня в дом пришли и радость, и еда, – пошутила Янчунь. – Заходи скорее! Чуть позже все будет.

Внутри Чэньшэ сразу обратил внимание на обновку: двухслойные занавеси – верхний слой из плотного атласа, нижний – из летящего шелка.

– Заметил, да? – Янчунь выглянула из кухни. – Подарок главы, теперь у нас во всех комнатах висят. После твоего визита в прошлом месяце он прислал для А-Бо. Я не очень поняла, чем они особенные: кажется, краситель создан на основе водорослей Золотого озера, которое находится где-то на нагорье Цинцзан[113], а ткань переплетена с бумажными волокнами, такими же, из каких делают бумагу для талисманов. Там еще было что-то о комбинации стихий и стабилизации потоков, но я не очень поняла. Ми Хуаньюй, этот милый мальчик из отдела госпожи Гэн, предлагал что-то более современное, но глава уперся. Сказал, что А-Бо из правящей семьи, кому и помогут традиционные методы, как не ему.

– Как он? – спросил наконец Чэньшэ, отчего-то сильно напрягшись в ожидании ответа.

– Его опять выдернули на допрос вчера, – посерьезнела Янчунь. – Ша-Ша[114] ездил с ним, но сам понимаешь… Никто его ни в чем не обвиняет – открыто, по крайней мере, – он значится в деле как важный свидетель, но ведь они уже зафиксировали все его показания, что там еще можно выяснять по сотому разу? До этого ему стало ощутимо лучше, но поездка растревожила его. Целитель уже был, оставил рекомендации и средства лечения, несколько дней надо будет ходить в лазарет на процедуры.

– Да сколько можно? – процедил Чэньшэ, рефлекторно сжав кулаки. Очень хотелось сказать что-то едкое, обидное, выплеснуть свою злость в адрес службы безопасности, которая продолжала расшатывать и без того надломленное здоровье брата… но не хотелось делать этого в родном доме. Янчунь, оставив еду, вышла из кухни и взяла его за руку.

– Ша-Ша сегодня как раз отправился туда. Он и вчера им высказал… положим, не очень приятные вещи, а сегодня прямо потребует оставить сына в покое. Хорошо, что ты приехал, А-Бо будет очень тебе рад.

– Послезавтра я снова уезжаю по работе, – глухо сказал Чэньшэ. – Если бы я знал…

– Вот ты только себя не вини, – строго сдвинула брови Янчунь. – У тебя тоже есть своя жизнь, в которой должно быть место для тебя самого. А-Бо в кругу семьи, мы справимся. Он справится. Верь в своего брата. Лучше не теряй времени сейчас и проведи его побольше с ним. Я позову, когда еда будет готова. И постарайся уговорить его поесть с тобой.

Забросив вещи к себе и переодевшись (не хотелось тащить к брату дорожную пыль), Чэньшэ помыл и нарезал дыню, захватил холодного травяного чая и поспешил в дальний конец дома. Чэньбо когда-то выбрал себе самую западную комнату, из которой открывался хороший вид на далекие горы. В детстве, когда он потребовал большое окно, отец долго не решался: по традиции во внешних стенах сыхэюаней делали только маленькие окошки или вовсе никаких (защита от песчаных бурь, злых духов и злых людей), но мать поддержала, аргументировав тем, что никто не отменял ударопрочное стекло, сигнализацию и охранные печати, врезанные в сами оконные рамы, а песчаные бури под купол не проникают. Так у Чэньбо появилось окно в полстены; на широком подоконнике он устроил себе гнездо и часто сидел там вместе с книгой, гарнитурой или просто сам по себе, глядя на горы. «Мое место силы», – смеялся он. Чэньшэ знал, что найдет его там.

Осторожно постучав и не получив ответа, он толкнул дверь бедром – руки были заняты дыней и чаем – и вошел. Несмотря на солнечный день, в комнате было сумрачно, лишь горели насыщенным золотом, принимая на себя лучи, те самые плотно задернутые занавеси. С порога Чэньшэ окунулся в приятный, обволакивающий запах, в котором под нежным медовым слоем ощущались резкие ноты жареного чернослива и еще что-то острое, вроде бы хвойное. Чэньшэ целительством никогда не интересовался и знатоком трав и ароматов себя не считал, но в сухом пустынном воздухе каждый отдельный запах начинал звучать сильно и по-новому, не хочешь – а запомнишь. В комнате Чэньбо пахло лекарственными свечами, призванными восполнять ци и успокаивать дух.

Брат действительно обнаружился на подоконнике: полулежал с закрытыми глазами, опершись на подушки; ноги прикрывал пушистый плед с языками пламени. Плед подарила ему Шахэ: после трагедии Чэньбо часто мерз. На звук открывающейся двери он даже не пошевелился – неясно было, спит или нет. Чэньшэ аккуратно сгрузил свою ношу на ближайший столик, рядом с лекарствами. Беглый взгляд показал, что ежедневную норму Чэньбо еще не принимал, пилюли так и лежали в пиале рядом со стаканом воды. «Формула пяти элементов»[115], классический рецепт… Более интенсивную терапию с современными медикаментами брат уже прошел, теперь осталась только поддерживающая. Задача несколько усложнилась: помимо того, чтобы накормить брата, надо было еще проследить, чтобы он выпил лекарства.

– Диди, проснись, – тихо позвал Чэньшэ, присаживаясь возле.

Чэньбо медленно открыл глаза – не такие темные, как у него самого, а родниково-прозрачные, серые. Волосы у него тоже были светлее – пыльно-золотистые, почти как у сестрицы. Когда-то в попытке подражать Чэньшэ Чэньбо пытался их отрастить, но надолго его настойчивости не хватило – последние несколько лет он щеголял с коротким андеркатом.

С начала расследования прическу он запустил. Отросшие на висках пряди уже закрывали уши и топорщились во все стороны неопрятными иголками. Хорошо, впрочем, что хотя бы голову мыть Чэньбо не забывал: Янчунь строго следила за этим.

– Гэ, – хрипло проговорил он, с трудом сглотнул и потянулся за водой. Чэньшэ придержал стакан: пальцы брата ощутимо подрагивали. – Когда ты вернулся?

– Только что, и сразу к тебе. Давай-ка ты прямо сейчас лекарство примешь, чтобы мне не бегать за водой несколько раз подряд. Возраст не тот, устал, знаешь ли. И тебе на пользу пойдет, а то на степную лисицу в период линьки похож. – Чэньшэ ласково взъерошил брату волосы, и сердце болезненно сжалось: тот не уклонился, не зашипел что-то вроде «я уже не ребенок», как обычно.

– Хорошо, – согласился Чэньбо без всякого выражения и покорно выпил пилюли. Чэньшэ поставил пиалу обратно на столик, керамическое дно звонко стукнуло о полированную поверхность, и брат вздрогнул от резкого звука.

– Прости, я слегка неуклюж, – искренне извинился Чэньшэ. – Вот оно, влияние родного дома, сразу расслабляюсь. Возьми, – он передал брату кусочек дыни и мягко поддержал его ладонь. – Давай так: ты поешь, а я расскажу тебе что-нибудь. По истории за порцию, идет?

Чэньбо не ответил, невидящим взглядом уставившись в стену напротив, рука с дыней не пошевелилась, но Чэньшэ сделал вид, что не обратил внимания.

– Я с утра к Ми Хуаньюю заходил, помнишь его, да? Закинул ему Милашку на апгрейд. Боги, до сих пор не понимаю, что должно быть у человека в голове, чтобы так назвать змею. Еще и заявляет мне: «Чжао-сюн, с ней ты прямо как герой древности, у них, говорят, были в спутниках волшебные звери…» Сомневаюсь, что какой-то герой древности назвал бы своего зверя так. Ты представь, Чжао Шаюй – и снежный барс Цветочек. Или… Плюшик? Всякое могло быть, конечно, история таких подробностей не сохранила… Но вот как бы ты назвал питомца?

– Питомца? – переспросил Чэньбо, чуть повернув к нему голову.

– Да. Помнишь, у мамы была кошка Принцесса, она ее потом с собой забрала. Важная такая, рыжая. А ты бы кого завел?

– Никого. Я бы его не уберег. – Глаза Чэньбо заметались. – Ты же знаешь, я бесполезен, я…

– Эй-эй, стой! Ну-ка перестань! – Чэньшэ схватил его за предплечья, ловя беспокойный взгляд. – Диди, ты чудесный, самостоятельный, надежный, ответственный. Я редко встречал кого-то еще настолько достойного своего сердца[116]. Все было бы с твоим питомцем в порядке, не волнуйся, он бы не позволил о себе забыть. Помнишь, как Принцесса вопила, требуя еды?..

Он говорил что-то еще, лишь бы не молчать, лишь бы стереть затравленное выражение из родных глаз, и дрожь под его ладонями постепенно утихала. Чэньбо, тяжело дыша, откинулся на подушку, потом осторожно высвободил одну руку и потянулся к кусочку дыни. Чэньшэ старательно не смотрел в ту сторону, опасаясь спугнуть проблеск интереса, и продолжал рассказывать про последнюю тренировку с Инцзы, когда брат тихо проговорил:

– Птицу.

– Что?

– Я бы завел птицу, – повторил он. – Певчую. Лазоревую птицу или алого вьюрка. Они такие яркие… В пустыне иногда не хватает красок. Я бы не держал ее в клетке, пусть бы летала везде где хочет… Но я бы постарался ее приручить, чтобы она всегда возвращалась… – И нерешительно откусил от дыни.

Глядя на его осунувшееся лицо, Чэньшэ пообещал себе подарить брату хоть алого вьюрка, хоть дымчатого коршуна, лишь бы вернуть румянец щекам и блеск глазам. И не мог отделаться от мысли, что Чэньбо сейчас и сам похож на птицу, которая, избежав небесных силков, попалась-таки в сети на земле[117]. Вспыхнувшую было ненависть к тем, кто нес ответственность за гибель Вэй Тяньху и его группы, заклинатель старательно подавил – не хватало еще возмущать течение энергий в комнате – и сказал вслух:

– Будет у тебя птица, все будет, только сначала надо поправиться. Кстати, мне тут написал Фань Янь, капитан твоей команды по цуцзюй[118]. В конце прошлого года вы успешно выступили на региональных соревнованиях, недавно прошли национальные, где ребята заняли третье место. Капитан просил тебя не переживать, что ты на них не попал, вашему клубу как участнику призовой тройки дали добро на формирование дополнительной смешанной команды, куда он зовет и тебя… Диди? Диди, ты со мной?

Уже доевший дольку дыни Чэньбо вздрогнул и перевел на брата вновь слегка расфокусировавшийся взгляд:

– Я слегка отвлекся, гэ. Повтори, пожалуйста.

– Капитан твоей команды по цуцзюй просит тебя не переживать из-за того, что ты не ездил на национальные соревнования вместе со всеми, и передает, что будет сформирована новая смешанная команда из заклинателей и выпускников школ боевых искусств от провинции Ляовэй. Место в команде за тобой, тренировки начнутся осенью. Все ждут твоего возвращения, диди.

– У меня нет права расстраиваться, – качнул головой Чэньбо. – В конце концов, я виноват в том, что случилось с Вэй Тяньху… и остальными. – Его лицо мимолетно исказилось. – Ты знаешь, что мама предлагала пожить у нее? Я отказался. Не хочу приносить несчастья и ей. От этого дома мне все равно никуда не деться…

И тут Чэньшэ не выдержал – все-таки сгреб в охапку этого невыносимого, но такого родного человека и крепко прижал к себе. Сердце зашлось от ужаса, что он потеряет брата; что он мог его потерять, если бы тот не задержался, если бы поехал вместе с группой… Перед глазами Чэньшэ до сих пор стояла та ночь, когда Чэньбо вернулся домой: почти свалился с меча во двор и стоял на коленях, не в силах встать, будто ему перерезали сухожилия, и лицо его было жутко-пустым, отрешенным – не благородно безмятежным, как у небожителя, не отстраненным, как у просветленного, а иномирным, неживым, как будто его душа уже ушла за пределы неба, оставив на земле лишь пустую оболочку. Рыдал и бился в истерике он уже после, но тогда это неживое лицо здорово напугало домашних, особенно Чэньшэ: он представил, что брат мог не вернуться и эта пустота осталась бы с ним до конца жизни. Отголоски ее до сих пор не исчезли, и сейчас болезнь, говорившая за Чэньбо, снова всколыхнула их. Он никогда не признался бы брату в той буре чувств, что одолевала его, но все же сквозь плотно сжатые губы прорвалось:

– Мы всегда вместе, помнишь?

– Если ты меня задушишь, будем уже по отдельности, – глухо сказал Чэньбо ему в рубашку, и его пальцы слабо сжались на мягкой ткани. Чэньшэ тут же отпустил его. Брат дернул ртом в явной попытке улыбнуться и нерешительно протянул руку за новым кусочком дыни.

– Кстати, а что там с Огненным дядюшкой? – спросил Чэньшэ как бы между прочим, пытаясь скрыть неловкость от внезапного и резкого проявления чувств. – Уже зацвел, как думаешь?

– Рано еще, – уверенно ответил Чэньбо. – Он только в месяце граната[119] зацветет. Ху-гэ спрашивал, можно ли приехать, думал написать песню про дядюшку… – Его голос снова прервался, но он стоически донес ломтик до рта.

«Это пройдет, это просто надо пережить», – в который раз повторил себе Чэньшэ. Важная часть жизни так просто не уйдет, важные в прошлом люди так просто не забудутся. Да и не стоит их забывать, иначе есть ли смысл оставлять после себя память? Пока кого-то помнят, он жив. Огонь не найти без дыма[120], так пусть этот дым скроет все то, что причиняет боль, и принесет аромат хороших воспоминаний. А их было много – надо просто напомнить брату. И он медленно – чтобы Чэньбо точно услышал – проговорил:

– Это же единственное дерево хояньшу[121] в Вечном Саде, правильно? Я что-то подзабыл, как оно к нам попало. Не напомнишь?

«Забыл ты, как же, историю клана знаешь лучше меня!» – явственно читалось на лице Чэньбо (и справедливо), однако он все же ответил:

– Ну, когда-то они росли на юге, где-то в Чу Юн, кажется. Потом их сажали в Хань Ин вдоль горной границы с Цинь Сяньян, в Вэй Далян тоже встречались… или там огненные пионы? Короче, какой-то наш мастер растений украл саженец прямо из императорского сада в Ин, во время войны еще. – Он издал слабый смешок. – Так странно: кругом война, все друг друга убивают, мародеры тащат все ценное, а этот чудак дерево унес. Потом отростки пытались везде сажать: и в главной оранжерее, и в саду дома главы, но прижился только один, который здесь.

– Помнишь, как мы оборвали несколько соцветий и пытались развести из них костер? – хмыкнул Чэньшэ. – Ты тогда уверял, что ни спички, ни зажигалки не понадобятся, что эти цветы могут гореть сами по себе. Но они так и не загорелись.

– А потом глава надрал нам уши за то, что портим клановое наследие, – отозвался Чэньбо виновато. – Прости, из-за меня досталось нам обоим.

– Ничего страшного, зато потом ты быстро научился созданию огненных талисманов и окончательно отказался от спичек и зажигалок. Так что Огненный дядюшка определенно помог. Диди, не хочешь сходить навестить его? – предложил Чэньшэ, которому духовное чувство – а может, просто интуиция или любовь к брату – подсказало, что вот теперь А-Бо согласится. Пусть он и не покидал комнату последний месяц, кроме как на процедуры в лазарет и на допросы.

Чэньбо опустил взгляд, нервно перебрал руками складки пледа, потянулся заправить за уши волосы, потом стал теребить воротник, и Чэньшэ уже решил, что ошибся и тот все-таки снова закроется, откажется, как брат чуть слышно вздохнул:

– Хочу. Поможешь мне? Мы же всегда вместе, да?

– Всегда, диди.

Когда родители развелись, Чэньбо было всего двенадцать. Янчунь появилась не сразу, и какое-то время братья были предоставлены почти что сами себе, отец не мог уделять им много внимания. Однако Чэньшэ и до этого часто заботился о брате при занятых родителях, умел и причесать, и одеть, и еду готовить научился (последнее особенно пригодилось, когда он стал жить отдельно, пусть доставка и выручала). Взрослея, Чэньбо, само собой, все яростнее отстаивал личные границы, и то, что он сейчас попросил помочь, яснее всего показывало, насколько он на самом деле сломлен.

Более-менее пригладив брату всклокоченные волосы, Чэньшэ помог ему переодеться в чистое и, прихватив травяной чай и плед, повел в дальний двор.

Хояньшу и правда еще не зацвело, бутоны лишь наметились алыми мазками в перистой кружевной листве. Однако даже эти слабые отблески будущих цветов уверенно говорили о том, каким оно будет сияющим и роскошным в свое время. Крона вольно раскинулась над специально выделенной клумбой – ревнивое дерево не терпело соседства. Чэньбо дышал медленно, но уверенно, его глаза не отрывались от раскидистых ветвей, и сам он был похож на хояньшу, в котором дремлет пламя весенних цветов. Да, сейчас Чэньшэ, возможно, не успеет растормошить брата как следует – ему надо ехать, – но начало уже точно положено, и диди снова будет гореть, как горит хояньшу каждый год. Для горения нужен воздух, а воздух – родная стихия их клана. Диди снова научится дышать, нужно только время.

Усадив Чэньбо под деревом на сложенный плед, Чэньшэ присел возле и внезапно заметил на внутренней галерее Янчунь. Поймав его взгляд, она прижала палец к губам и, кивнув на Чэньбо, нежно и ободряюще улыбнулась.

Говорят: «Мы тщательно считаем наши несчастья и без долгих раздумий принимаем наши благословения». Здесь, под перистой кроной хояньшу, Чэньшэ надеялся – нет, верил всем сердцем, – что к счастливым воспоминаниям добавятся новые и брат однажды улыбнется, как раньше.

А мучительная тайна случившегося будет наконец-то разгадана.