– Ты не перестаешь меня удивлять! – выдохнула Янь Инцзы, опираясь руками о колени и пытаясь отдышаться. – Никогда бы не подумала, что между шуйдоу[44] и этим вашим… как там его… столько общего!

– Шацюдоу[45], – отозвался Чжао Чэньшэ – и даже не запыхался, негодяй! – Морские волны и волны песчаные не слишком-то отличаются: и те и другие подчиняются ветру, который гонит их куда ему вздумается. Смотри. – Он сдвинулся с места и пошел плавным, скользящим шагом, с поворотами и прокручиваниями, с «толкающими» движениями рук, уже хорошо знакомыми Инцзы по клановым тренировкам, а потом вдруг резко ушел вниз и застелился над самым полом, то прокрадываясь вперед и вбок, то резко выбрасывая до того обманчиво спокойные руки. Красиво и опасно, как охота хищной птицы или атака черной кобры – ядовитой змеи из пустынь, которые занимал клан Чжао Ляо.

Змеями их и называли до сих пор в частных беседах; пустынными змеями, а еще затаившимися драконами. Говорили, что из клана Чжао Ляо веками выходили как великие герои, так и великие предатели. Родители Инцзы не стеснялись обсуждать такое при дочери, но та, вопреки их чаяниям, не только не стала держаться от непонятных детей пустынь подальше, но и проявила к ним интерес: отчасти из желания составить собственное мнение, отчасти из чувства противоречия. Желание сделать наперекор хоть что-то раз за разом вызывало жгучий, скручивающий внутренности стыд, но сопротивляться ему становилось труднее с каждым годом. Инцзы знала: отец не желал ей вреда, он хотел только блага и ей, и клану, и она хотела того же, но… Но.

Она познакомилась с Чжао Чэньшэ на одном из собраний клановой молодежи, проходивших раз в три месяца, куда наследницу Янь Цзи пусть со скрипом и через раз, но отпускали. Точнее, он познакомился с ней сам: она не решилась бы подойти к незнакомому мужчине, по крайней мере не под ненавязчивым присмотром старших адептов. Однако незнакомец заметил ее взгляд, приблизился, оказавшись моложе, чем ей подумалось изначально по выправке и серьезному выражению лица, поклонился коротко – вежливо, но на грани приличий – и завел разговор. Цитируя: «Захотел сравнить пустынный ветер с морским».

«Почему бы и нет? Даже если родители узнают, это кажется не слишком предосудительным», – подумала Инцзы, и учтивый обмен репликами быстро перерос в оживленный спор, а затем и в спонтанный спарринг в местном зале. Она проиграла – ожидаемо и неожиданно одновременно, после бесконечных скучных побед в родном клане, где те, кого допускали до тренировок с ней, давно перестали подходить по уровню силы. Она проиграла – и вместе с ожидаемым чувством вины перед отцом и наставниками это вдруг принесло другое, странное, захлестывающее с головой, неожиданное чувство. Инцзы была впечатлена, Инцзы была заинтригована, Инцзы была рада – сама не зная чему. Этой поднявшейся вдруг бури хватило, чтобы найти в себе решимость прямо обратиться к отцу и попросить разрешения встречаться с Чэньшэ для тренировок. Кто еще, как не племянник главы другого великого клана, мог помочь ей в совершенствовании боевых навыков? Янь Цяньван, отец и глава Янь Цзи, отказал, даже не став дослушивать.

Инцзы смирилась – на несколько дней, до новых спаррингов со знакомыми адептами. Поначалу она сражалась как обычно, сдерживала силу, контролировала удары, привычно растягивала поединок, пусть и знала, что способна победить быстро, много быстрее. Потом вдруг подумала: не стоит ли начать с наставника? Продемонстрировать, что она действительно может больше, чем ему кажется, что ей нужно что-то новое? Адепты встали против нее втроем; Инцзы не сдерживалась, и бой уложился в три фэнь на всех вместо привычных пяти на одного.

Наставник сказал, что самодовольство и дерзость – не добродетели, а пороки и ей нужно не кичиться силой, а отрабатывать движения. Отец, которому докладывали обо всех ее результатах, даже не обратил внимания.

Но Инцзы, по причинам, оставшимся загадкой даже для нее самой, попыталась снова. После четвертой сорванной тренировки Янь Цяньван вышел в зал лично: понаблюдал, как молодые адепты отчаянно пытаются что-то ей противопоставить, и вдруг встал против нее сам.

– Нападай, – приказал он, и Инцзы внезапно поняла, что ноги ее не держат.

Все тело сковал страх. Отец смотрел безразлично и холодно, и под этим взглядом она не могла шелохнуться. Поняв, что дочь так и не сдвинется с места, он недовольно дернул уголком губ:

– Хотела сильного противника, а теперь нос воротишь?

– Не смею драться с главой, – прошептала она, уставившись в пол и согнувшись в поклоне.

Отец хмыкнул.

– Возомнила, что достигла таких вершин, что глава Янь Цзи и боя с тобой недостоин? Считаешь, что мальчишка из пустынь лучше?

– Конечно же нет, фуцинь!..[46] Глава… Я не смею… – Инцзы поспешно опустилась на колени. Она знала, что не сможет провести даже один удар: подвернется лодыжка, дрогнет рука, сведет пальцы. Напасть на отца? Нет, она не…

– Но смеешь ослушиваться приказов. Разве этому тебя учили? Разве ты не должна быть покорной?

Инцзы была покорной.

Адепты молчали. Не двигался даже наставник. По спине тек холодный пот.

– Я разочарован, Инцзы, – наконец произнес отец. Ей не нужно было поднимать голову, чтобы знать, какое у него сейчас выражение лица. – И полагаю, что досточтимые предки тоже были бы разочарованы, обрати они на тебя взор в этот миг. Но что же, если ты хочешь опозорить наш клан – прошу. Не думаю, что этот Чжао Чэньшэ продержится долго.

Инцзы отлично знала, кого именно он подразумевал под «досточтимыми предками».

Переговоры с Чжао Ляо заняли еще некоторое время. Пусть клан и не высказал возражений, пребывание Инцзы и Чэньшэ наедине могло скомпрометировать обоих: ее, как незамужнюю девушку, и его, как не только племянника главы, но и жениха его дочери. В конечном счете местом для тренировок была выбрана столичная резиденция Янь Цзи как относительно нейтральное место, позволяющее, однако, не бросать тень на честь Инцзы – что определенно случилось бы, окажись они вне ведомой ее клану территории.

Янь Цяньван напоследок хмыкнул: «В современном мире молодежь слишком вольно относится к устоям и приличиям», но Инцзы, все еще не веря в то, что смогла добиться своего, проглотила обиду. Лишь бы не передумал.

Переговоры тянулись так долго и муторно, что она утвердилась в мысли: Чэньшэ откажется. Тренировки не разочаруют его просто потому, что до них дело и не дойдет – да, он сам предложил и знакомство, и беседу, и спарринги, но едва ли станет дожидаться, пока новая знакомая разберется со своими проблемами. Однако он дождался – спокойный и невозмутимый, – и их встречи в Синьду раз в две недели постепенно превратились из постыдной прихоти в важную часть жизни.

Тренировки в столице, как и их темп, до сих пор устраивали их обоих, но против воли Инцзы начинала задумываться о том, что хотела бы сама приезжать в Чжао Ляо, а не вынуждать Чэньшэ метаться между городами. Пожалуй, он был единственным человеком, которого она могла считать другом, и ей хотелось отплатить хоть чем-то за его внимание и доброту.

Однако родители… Вряд ли они позволили бы. Оставалось лишь выжимать силы до предела, повторяя чужие движения, и робко мечтать о том, каково было бы увидеть и Ляо, и Вечный Сад, тысячелетия цветущий среди пустыни, и бескрайнее небо над такими же бескрайними песками…

– Здорово у тебя получается сочетать два стиля, – сказала Инцзы вслух, отчасти от искреннего восхищения, отчасти из желания заполнить паузу. Ее размышления, как это часто бывало, слишком уж затянулись. – Наставник не обучал меня ничему подобному.

Чэньшэ негромко хмыкнул. Завершил движение, выпрямился, опуская руки вдоль тела, и лишь после ответил – спокойно, словно даже дыхания не сбил:

– Не иначе твой наставник позабыл о том, что «доу» в названии стиля означает не только «сражаться», но и «соединяться, сливаться», как сходятся вместе две реки, стремящиеся к бескрайнему морю. Стихия вашего клана – вода, вам и в бою об этом стоит помнить.

Инцзы знала, что он не пытается кого-то оскорбить, но прозвучало не слишком-то вежливо. Ей следовало бы вступиться за честь наставника и клановую мудрость, повиниться в своей нерадивости: она явно была недостаточно прилежной ученицей, вот и упустила что-то, не зря ведь ее укоряли в самодовольстве… Но Инцзы не стала. Сегодня собственная незначительность ощущалась почему-то особенно остро; что ни говори, что ни делай, она так и останется невзрачным цветком на могучем стволе рода Янь[47].

Споры же всегда оканчивались ничем. Стоило ли тогда рисковать, упуская шанс научиться чему-то новому?

– Научишь меня, Чжао-гэ?

– Записала меня в шифу?[48] Прости, госпожа Инцзы, но назвать тебя «дицзы»[49] мой язык не повернется, – в темных глазах Чэньшэ мелькнуло легкое веселье. – Научу, но сначала покажу еще кое-что.

Он встал в стойку, медленно повел плечами, словно разминаясь, и сорвался в каскад быстрых резких движений. Исчезли плавность и неспешность, но изящество странным образом осталось при нем: Чэньшэ переходил из стойки в стойку, едва переступая ногами, и совершал такие выпады, что Инцзы невольно прикинула, смогла бы их отразить, стоя против него; решила, что нет. Он был как молния над степью: бесшумный, быстрый и смертоносный.

– Потрясающе! – воскликнула она, не удержавшись, когда заклинатель остановился. Его мускулы подрагивали от затухающего движения, и Инцзы, кажется, даже различала слабое свечение ауры, проявившейся от концентрации ци. – Никогда такого не видела. Что это?

– Не сказать, что кто-то специально скрывал эту технику, – отозвался Чэньшэ, проходя к лавке у стены. Сел, вытянул ноги и промокнул полотенцем волосы – темно-каштановые, а не светлые, как у большинства представителей правящей семьи его клана. Длинные волосы давно не были обязательными для заклинателей, особенно мужчин, но он все равно носил их, на время тренировок забирая в тугой узел и обнажая короткий ежик на висках и затылке. Инцзы думала, что такая стрижка очень ему идет, но иногда против воли представляла, какой роскошной волной лежали бы его волосы, не сбривай он половину. Впрочем, пожалуй, даже оставшаяся часть, собранная в хвост, не сильно уступила бы в толщине ее собственной косе.

Инцзы словно наяву увидела, как матово блестящие пряди растекаются по его спине, и отчего-то смутилась.

– Так ты расскажешь? – поторопила она, пристраиваясь на лавку рядом и подавая бутылку изотоника. Чэньшэ кивком поблагодарил и тут же выпил почти треть.

– Техника не секретная, просто не входит в официальный перечень Чжао Ляо. Некоторые адепты бодаются по этому поводу со старейшинами, но без особого результата.

– А почему не входит? – удивилась Инцзы.

Чэньшэ усмехнулся – как и всегда, когда она не могла сдержать вопросов, вероятно казавшихся ему слишком очевидными и простыми. Прежде Инцзы расстраивалась, но теперь привыкла: в конце концов, она ничего не могла поделать с разницей в опыте, обусловленной не столько тем, что Чэньшэ был на шесть лет старше, сколько совершенно разным ритмом и образом жизни. Пока Инцзы сидела в резиденции под замком, он мог изучать мир столько, сколько ему заблагорассудится, – статус родственника главы клана оставлял открытыми куда больше дверей, чем статус наследника или наследницы.

Чэньшэ, впрочем, не насмешничал над ней ни словом, ни делом; даже в улыбке его – однобокой, кривоватой, с тающей тенью вызова в уголке – никогда не чувствовалось ни злости, ни пренебрежения.

– Потому что придумал ее один бродячий заклинатель. Своей школы он не основал, вот техника и передавалась от мастера к ученику по случаю и гуляла по всей Жэньго не одну сотню лет. Звали его то ли Лу Гаосин, то ли Лу Шоусин – никто точно не знает. Название техники, однако, сохранилось – «Кулак Без Пределов». Как ты заметила, она отличается большим разнообразием ударов и неожиданными выпадами, но прежде всего в ней важна работа с энергией. Ты знаешь, что в бою создаешь энергетический импульс и посылаешь его через свое тело в противника; после этого энергия рассеивается. Здесь же из-за скорости и быстрой смены движений один импульс можно использовать в разных движениях. Тренируешь не только скорость и умение держать равновесие, но и концентрацию – импульс ведь надо удержать. Выносливость тоже важна.

– Практично, – Инцзы кивнула. – Но в чем здесь искусство?

Усмешка Чэньшэ стала капельку ироничной.

– Это и не ради искусства создавалось, а для защиты. Если верить хроникам, ученики мастера Лу учились прежде всего оставаться в живых, а потом уже показывать мастерство. В уличных драках «Кулак Без Пределов» и правда полезнее многих традиционных техник.

– Говоришь будто из своего опыта, – попыталась пошутить Инцзы, но неудачно: он чуть дернул бровью.

– Будто? Всякое бывало, госпожа Инцзы. К тому же я всегда открыт новому: при моей работе разнообразие стилей и умение строить любые, даже самые безыскусные комбинации – достоинство, а не порок.

– Удивительно, что с такими взглядами вашу помолвку с наследницей вообще одобрили… – начала Инцзы, не меняя тона, и тут же прикусила язык. «И зачем? – пронеслось у нее в голове. – Ты не знаешь, что он думает об этой свадьбе, ты не знаешь, не обидится ли он. Зачем тогда лезешь? Думаешь, сможешь рассмешить?»

– Прости, Чжао-гэ. Я не хотела грубить.

Впрочем, Чэньшэ все-таки не обиделся, и усмешка на его лице превратилась в улыбку.

– Ничего страшного. – Он поймал ее взгляд, и это почему-то успокоило. – Сестре и самой устои набили оскомину, несмотря на то что в нашем поколении она кажется главной традиционалисткой. Шахэ просто не может демонстрировать свое отношение столь же явно, как, например, я. Дядя еще не потерял надежды подыскать ей более подходящую партию, но, если не найдет, – что же, наши жизни перо этого брака не перечеркнет[50]. И, госпожа, – добавил он вдруг, меняя тему, – следующую тренировку придется отменить. Я должен уехать по работе.

Инцзы удержала готовый сорваться с губ вздох – права расстраиваться у нее не было.

– Кого охраняешь на этот раз?

Чэньшэ работал телохранителем в агентстве, созданном кем-то из его клана, и частенько исчезал на несколько дней или неделю, сопровождая нанимателей. Со своими навыками он мог позволить себе выбирать заказчиков самостоятельно, даже если с запросом обращались напрямую к нему, и явно этим пользовался, пусть и не злоупотреблял. Инцзы не переставала поражаться тому, что глава клана разрешал ему так рисковать своей жизнью: да, Чэньшэ не был наследником, но оставался членом правящей семьи, которому самому было впору ходить с охраной… Впрочем, порядки в Чжао Ляо существенно отличались от порядков в Янь Цзи. Пожалуй, из всех оставшихся великих кланов они придавали своему статусу меньше всего значения.

Свободное время Чэньшэ тоже посвящал не поддержанию положения в обществе: он вел детскую секцию боевых искусств в культурном заклинательском центре в Ляо, и Инцзы находила этот контраст довольно забавным.

И наверное, немного завидовала. Она не знала, зачем Чэньшэ работа в охранной компании, но чувствовала, что к преподаванию у него есть и страсть, и талант. А что могло быть лучше возможности заниматься любимым делом?

– Айдола одного, – Чэньшэ дотянулся до сумки, выудил гарнитуру и вывел объемное изображение молодого человека с нежным, но волевым лицом и глазами красного феникса[51]. – У него гастрольный тур в честь выхода нового мини-альбома, поеду вместе с группой.

– Кто это? Знакомое лицо… – Инцзы напрягла память, но ничего конкретного так вспомнить и не удалось.

Уже второй раз за встречу бровь Чэньшэ поползла вверх.

– Ты не знаешь? Не думал, что и его успели записать в отступники и попиратели устоев. Впрочем… Это Ши Линь, Ши Линь из Цинь Фэйсюй. Был заклинателем, пошел в айдолы, пару лет назад свел с ума весь шэньло и всю Жэньго следом. У него классическое образование, насколько знаю: занимался живописью, каллиграфией, окончил консерваторию Синьду, а потом вдруг потянулся на сцену, да еще и на главную. Амбициозный человек. Но главное – упорный.

Он задумчиво помолчал, а после добавил:

– Думаю, один его хит ты точно должна была слышать – его и по центральному каналу крутили. «Печаль дикой сливы». Погоди… – Он вновь затих, вспоминая, и скорее продекламировал, чем пропел:

– Красиво, – вздохнула Инцзы.

– Я пришлю тебе ссылку на его страницу, – пообещал Чэньшэ, вставая и разминаясь.

В его сумке вдруг что-то затрещало и тоненько зазвенело. Гарнитура? Но та была на нем… Под удивленным взглядом Инцзы Чэньшэ вновь полез внутрь и вытащил что-то длинное, извивающееся и покрытое металлической чешуей. Заметив ее ставшие совсем круглыми глаза, Чэньшэ заговорщически приложил палец к губам и позволил этому чему-то – механической змее, быть может? – свернуться у себя на ладони. Змея (а это все же оказалась она) замерла и распахнула пасть. Вспыхнули два золотистых диода в искусственных глазах.

– Чжао-сюн! – воскликнул незнакомый голос, шедший у нее откуда-то изнутри. – Как жизнь?

– Была прекрасна, пока ты не объявился. Хоть бы предупредил, я ведь мог и не ответить. – Чэньшэ, кажется, ничто не смущало, и удивление Инцзы быстро сменилось любопытством. Змея оказалась очень красивой, пусть и выполненной немного небрежно; плотно прилаженные серебристые чешуйки поблескивали в свете ламп.

Из пасти донеслось едва слышное шипение. Голос продолжил, не слишком потеряв в энтузиазме:

– О, так ты занят? Я думал, ты сегодня не на работе, а значит, можно и потестировать!..

– Не на работе, – согласился Чэньшэ, – на дружеской встрече. И как видишь, все работает.

– Какой ты скучный, Чжао-сюн! – фыркнул голос. – С кем ты там? Какие еще друзья кроме меня?

Чэньшэ закатил глаза:

– Предпочел бы избавить их от твоего общества. Однако можешь проявить вежливость и поздороваться с молодой госпожой Янь.

Голос на миг замолчал, а потом отозвался с еще большей энергичностью:

– О-о-о, молодая госпожа Янь, премного рад знакомству! Имя этого ничтожного – Ми Хуаньюй! Отвесил бы вам поклон, но вы, к сожалению, не увидите, недоработка…

Чувствуя, как полыхают отчего-то щеки, Инцзы кивнула:

– Добрый день, господин Ми. Тоже очень рада.

– Я так вижу… слышу… Чжао-сюн, словом, показал вам наш свеженький проект? И как вам…

– Ми-сюн, – глаза Чэньшэ улыбались, но тон оставался строгим, – а тебе самому не нужно ли работать?

– Я работаю прямо сейчас!

– И ты уже сделал все, что просила госпожа Гэн?

Ми Хуаньюй замолчал, потом проворчал что-то неразборчивое и отключился – пасть змеи захлопнулась, диоды потухли. Чэньшэ тихо рассмеялся и объяснил:

– Ми Хуаньюй – мой друг, работает в нашем отделе технологии бессмертных под крылом моей матушки. Змея – их совместный побочный проект, выданный мне для, хм, полевых испытаний. Не могу рассказать подробности, к сожалению, – толком и сам не знаю, от науки далек, – но ее можно использовать в качестве своеобразного передатчика. Пока только звука, но, может быть, они разовьют идею.

Инцзы кивнула.

– Технология бессмертных? Значит, она работает на ци?

– Да. Если я правильно понимаю, змея реагирует на поддерживаемый уровень ци носителя и использует его, чтобы передать сигнал на «заряженный» другой знакомой ей ци приемник… Который сейчас у Хуаньюя, конечно, вот он и жаждет помолоть языком.

Инцзы тихонько хихикнула и покачала головой:

– Невероятно… Никогда бы не подумала, что ци можно будет использовать так. А могу я?..

Чэньшэ протянул ей руку. Змея приподняла треугольную голову и уставилась на Инцзы в упор, словно рассматривая в ответ. Заклинательница осторожно коснулась гладкой чешуи и провела по ней пальцами; подушечки тепло кольнуло чужой, но уже хорошо знакомой энергией.

Она отдернула руку.

– А… А этот Ши Линь, – вспомнила Инцзы, спеша сменить тему, – от кого ты будешь его охранять? У него много врагов?

Уже задав вопрос, она поняла, как глупо это прозвучало: конечно, у айдола такого уровня могло быть много недоброжелателей. Да и в свете последних событий…

– Смотря кого ты в них записываешь, – Чэньшэ пожал плечами и спрятал изгибающуюся змею обратно в сумку. – Прежде всего от фанатов, порой обожание куда опаснее ненависти. Да и на сцене придется следить, чтобы голову себе не разбил: Ши Линь любит использовать цингун[53] во время выступлений, буду ловить в случае чего. Старейшины, конечно, с ума сойдут, – вдруг хмыкнул он, – один совершенствующийся выступает с древним искусством на потеху публике, другой его защищает. Не представление, а плевок в души предков.

Инцзы в нерешительности замерла, опасаясь сказать что-то не то, и заклинатель закончил сам, сдержанно, но устало вздохнув:

– Ничего такого в этом нет. Нести красоту людям – благородное занятие, и мне жаль, что многие этого не понимают.

– Я… согласна с тобой, – все же решилась Инцзы. – И спасибо за твою позицию. Что бы старейшины ни говорили, мне кажется, что мы не должны скрываться от обычных людей и пытаться отделиться от их мира.

– Не за что, – неопределенно ответил Чэньшэ. – Может, когда-то наши миры и существовали отдельно, но в наш век делить их бессмысленно, как и запирать молодежь в резиденциях или уповать на великое прошлое, где заклинатели могли все. Мир един, все мы в нем связаны – и те, кто умеет контролировать ци, и те, кто нет. Хотелось бы верить, что все же это однажды поймут и примут, но…

Но пока что те, кто понимал, плохо заканчивали.

Чэньшэ не требовалось называть имени – Инцзы уже знала, о ком он подумал, по тому, как на миг закаменела линия его плеч и поджались тонкие губы.

Она не осмелилась коснуться его руки, но, помедлив, спросила так мягко, как только могла:

– Как там Чжао-сюн?

– Лучше, пусть и восстанавливается очень медленно. – Чэньшэ непроницаемым взглядом уставился на зажатую меж пальцев гарнитуру. – Он так и не перестал винить себя во всем. Глупость – в чем он может быть виноват? Будь Чэньбо вместе с группой, мне пришлось бы хоронить и младшего брата. Он остался жив – это главное. Пусть мы и не знаем, когда он окончательно придет в себя: целители опасаются называть точные сроки, боятся рецидивов, особенно пока его продолжают привлекать к расследованию.

– Неужели до сих пор ничего не выяснили? – Инцзы невольно повысила голос и тут же взволнованно притихла. Она с трудом могла представить, через что проходили сейчас Чэньшэ и его семья – да, дело было громким и запутанным, но она надеялась, что их уже оставили в покое.

Несколько месяцев назад «Путь журавля», музыкальную группу под руководством Вэй Тяньху, заклинателя из Цинь Фэйсюй, засыпало в пещере на бывших землях Далян вместе с какими-то неизвестными. Никто не выжил, причины трагедии оставались невыясненными, то, что привело Вэй Тяньху и его товарищей в опасные земли, тоже. Инцзы мельком слышала об оружии, которое достали из-под завала вместе с телами, так что, возможно, музыкантов завели туда силой… Но кто это сделал и зачем? Чжао Чэньбо, младший брат Чэньшэ – между ними была разница в пять лет, – пошел по его стопам и работал охранником у «Пути журавля» во время концертов и туров, сопровождал музыкантов до дома, а в этот раз задержался и не поехал с группой, оставив их на помощников. Потому и выжил.

– Нет. Расследование ведут Чжао Ляо и Цинь Фэйсюй, но нас с братом в подробности не посвящали. – Глаза Чэньшэ словно подернулись дымкой. – Пусть души погибших обретут покой, пусть дикими журавлями летят за вольными облаками… – тихо проговорил он. Потом сел прямо и встряхнулся. – Хватит обо мне, госпожа. Расскажи лучше, как твои дела.

Инцзы удержала готовый сорваться с губ вопрос: «Если все еще ничего не выяснили, почему тебе позволяют продолжать работать тем, кем ты работаешь?» – и грустно пошутила:

– Второй Янь Хайлань, как видишь, пока не стала. Родители продолжают досадовать, что из железа не выходит сталь.

– Зачем становиться второй Янь Хайлань, если можно быть первой Янь Инцзы? – Чэньшэ вздернул бровь. – Безусловно, она была великой правительницей и выдающейся фигурой своей эпохи, но прошло уже достаточно времени с тех пор, чтобы перестать цепляться за прошлое. Разве не было в Янь Цзи за эти полторы тысячи лет глав не менее достойных? Хорошо иметь пример для подражания, но разумно ли делать планку изначально недосягаемой? Не хочу лезть не в свое дело, но это кажется мне не вполне здоровым, если позволишь.

Инцзы замотала головой:

– Не надо. Отец… он хочет как лучше. Он считает, что в нашем мире, так быстро меняющемся и теряющем… – она сбилась, пытаясь найти свои слова, не смогла и почти разозлилась, – теряющем устои, лицом клана может быть только такая же, как она.

Чэньшэ молчал. Она нервно передернула плечами, предпринимая очередную провальную попытку пошутить:

– И идеальным мужем для меня, видимо, тоже стал бы цзяожэнь[54], как и у нее. Увы, его мы найти вряд ли сможем.

– Тебе тоже пытаются навязать брак? – спросил Чэньшэ неопределенным тоном. Инцзы охарактеризовала бы его как что-то среднее между сочувствием и раздражением. – А что мать?

– Целиком и полностью на стороне отца, конечно. До сих пор так гордится тем, что он когда-то обратил на нее внимание, что считает заклинателей готовыми небожителями. Хорошо хоть бабушка ее не поддерживает, но она простой человек, кто ее послушает? Она бы вообще в резиденции не появлялась, но ей жаль оставлять меня. Ну да ничего, – оживилась Инцзы почти не вымученно, – ты уедешь на гастроли, а я тоже скучать не буду. У Минъюэ и Цинь Фэйсюй организуют очередную поездку на раскопки гробницы Цинь Яньчжэна. И я снова буду там, можешь себе представить?

– Уломала родителей? – Чэньшэ улыбнулся, но она чувствовала за этой улыбкой отголосок тревоги. Инцзы не хотелось, чтобы он волновался, и она закивала так быстро, как только могла:

– Вроде того. Не сказать, что они были сильно против и в прошлые разы: все-таки это очень помогает репутации клана, так что здесь нет моей заслуги. К тому же на эти раскопки с делегацией едет и младший сын главы У, которого они рассматривают как моего будущего жениха, – она невольно дернула ртом, пытаясь скрыть неуместное раздражение. – Рассчитывают, вероятно, что у нас будет возможность «узнать друг друга получше».

«Спасибо, что хоть о свадьбе не договариваются за моей спиной, как в старые времена».

– С младшим господином У или без него – это хорошая новость. Съезди, развейся, – очевидное, но не высказанное «проведи время без присмотра отца», – потом расскажешь, что там да как. Мне на раскопках бывать не приходилось. Впрочем, наш клан туда не очень-то и зовут… Главное – будь осторожнее.

Инцзы хотела сказать «это ты будь осторожнее», но сдержалась: грань между дозволенной друзьям заботой и навязчивостью была слишком тонка. Она не думала, что что-то действительно могло ей грозить: и сама гробница, и делегации кланов хорошо охранялись. Разве что в ином смысле… Ведь если на раскопки ехала делегация из Цинь Фэйсюй, туда ехал и Чуньгуан.

В современном мире от былой славы и влияния заклинательских кланов остались лишь осколки – совершенствующиеся больше не правили ни провинциями, ни городами, сохраняя за собой лишь некоторые исторические территории, выкупленные у государства как частные владения. Цинь Фэйсюй, по мнению многих и прежде всего их самих, воплощали собой суть заклинательства в этой изменившейся реальности. Вобравший в себя остатки кланов Цинь Сяньян, Чу Юн, Вэй Далян и Хань Ин, рассеянных в потоке времени, новый клан взял себе подходящее название[55] и девиз «Смотреть в будущее». Собственной резиденции у него не было, лишь несколько музейных комплексов с прилегающими территориями и отдельные представительства в крупных городах; почти все его члены жили бок о бок с простыми людьми – в обычных многоэтажках и кондоминиумах, не боясь ненароком раскрыть секретные практики. Не все из Цинь Фэйсюй даже владели мечами – неслыханное дело для уцелевших великих кланов, где церемония привязки духовного оружия к владельцу до сих пор проходила торжественно, пусть по новым правилам на ней и присутствовал представитель Министерства общественной безопасности Жэньго из подразделения «Фэйсянь»[56]. Еще более неслыханным, впрочем, было то, что должность главы переходила не по наследству, а в результате закрытых внутриклановых выборов. Последние семь лет ее занимал господин Чу Хогуан, приходившийся, вероятно, дальним потомком клану Чу Юн; отцу Инцзы он не нравился – как, впрочем, и их предыдущий глава.

Тем не менее, несмотря на свою кажущуюся современность и раздробленность, Цинь Фэйсюй всегда был готов найти и предоставить ресурсы и помощь для общеклановых дел – таких, например, как раскопки гробницы Цинь Яньчжэна, последнего императора династии Цинь.

Этой династии в истории заклинателей отводилось особое место: и как первой основанной совершенствующимися, и как той, что объединила всю Жэньго в мощное процветающее государство, не боявшееся открыто противостоять соседям. Это в конечном счете ее и погубило: нашлись и недоброжелатели среди своих, недовольные заклинателями у власти и реформами правителей, и алчные соседи, терпеливо выжидающие на границах; стоило случиться заминке в определении передачи власти при императоре Цинь Яньчжэне, как враги подняли головы. У императора тогда трагически скончалась вся семья – от болезни или отравы, за давностью лет уже сложно было сказать, и он, занятый погребальными церемониями, не удержал власть. В 850 году от С. г. власть захватили мятежники, сам же Цинь Яньчжэн с немногими верными сторонниками укрылся в своей только что достроенной гробнице и запечатал вход изнутри. Вскрыть или разрушить ее так и не смогли ни тогда, ни в последующие века междоусобиц и грабежей, ни после прихода к власти династии Хань.

Не так давно случайно всплыли чертежи внешнего круга, и заклинатели постепенно стали разбираться то ли в наследии, то ли в проклятии, оставленном Цинь Яньчжэном. Большую помощь оказывали и допущенные избранные археологи из обычных людей. На раскопки выезжали не только старейшины кланов, хранители мудрости, но и молодежь, которую к этой самой мудрости следовало приобщать.

Инцзы, как вышеупомянутая молодежь, к мудрости приобщалась тоже – однако, в отличие от многих, с готовностью и охотой. Она прекрасно видела, как изменились заклинатели за века, прошедшие с Сошествия гор, из разговоров со старейшинами и документов в клановых архивах знала о том, что нынешние их способности не идут ни в какое сравнение с мощью предков. Хань Дасинь своей игрой на гуцине призвал самого Лазурного Дракона, жившие еще раньше близнецы Вэй Юншэн и Вэй Юнмэй могли седлать молнии и мчаться наперегонки с ветром, а Янь Хайлань, заслуженно ставшая легендой не только в родном клане, но и среди всех заклинателей, почти в одиночку остановила чудовищную огненную птицу, пусть и ценой своей жизни.

Был, правда, один нюанс: в те времена и боги вернулись к своим детям после долгого молчания. Теперь же они не отвечали вновь – уже не одно поколение.

Инцзы, впрочем, все равно заглядывала иногда в Водный храм Жемчужного Дельфина, бережно сохраненный и перенесенный из океанских вод глубже в устье Дацзиньхэ, подальше от безжалостных штормов, которые заклинатели Янь Цзи уже не могли укрощать так же легко, как в прошлом. Слушала журчание священного фонтана, вдыхала аромат цветов, которые служители выращивали круглый год в высоких коралловых вазах, и мысленно разговаривала с предками – чаще всего как раз с Янь Хайлань. Глупо было считать, что между ними есть особая связь – сквозь смерть и разделяющие их сотни лет, – но у кого еще ей было просить совета? У кого еще пытаться узнать, как стать той, кто был бы достоин возглавить клан? Хотела Инцзы этого или нет, она родилась наследницей. Тысячи предков, живших и умиравших до того, как она появилась на свет, всегда стояли у нее за спиной. И она не могла – не должна была – их разочаровывать.

Янь Хайлань, конечно, не отвечала. Но эти односторонние беседы – в пустом храме, наполненном сладким благоуханием лепестков и соленым запахом моря, с твердыми, закаменевшими досками пола, врезающимися в колени, – давали ей гораздо больше, чем любой разговор с родителями. Отец был прав, призывая ее брать пример с великих, призывая брать пример с Янь Хайлань, но порой Инцзы казалось, что за образом великой главы, когда-то возвысившей и укрепившей Янь Цзи, он не видит ее саму, не видит различий между ними. Как Инцзы могла быть – ей? Она могла днями сидеть в библиотеке, практиковаться в медитациях до тех пор, пока не начинало сводить ноги и руки, отрабатывать удары до темноты в глазах, но это не приближало к цели. Быть может, если бы у нее вышло узнать, какой глава Янь была на самом деле? Если бы в гробнице ей попались еще одна древняя хроника, еще один трактат, чей-то дневник? Если бы ей предоставился шанс заглянуть туда, в ее сердце, узнать, каким она была человеком… Не только ведь успешной главой – но и матерью, раз на смену себе вырастила Янь Шуньфэна, прославившегося в веках не меньше. Не только матерью, но и просто женщиной, талантливой и сильной, сумевшей пережить и катаклизмы, и смерть почти всей семьи, умеющей врачевать души.

Инцзы не знала наверняка, но Инцзы хотела знать. Писания говорили: «Забыть своих предков – значит стать ручьем без истока, деревом без корня»; она редко ощущала себя частью клана, но всегда стремилась к нему. Поэтому, пожалуй, как только У Минъюэ и Цинь Фэйсюй объявили о начале археологических работ, рискнула прийти к родителям, против обыкновения не дожидаясь приглашения, и договорилась о месте в составе делегации из Янь Цзи. Отец, также против обыкновения, не стал возражать: дело действительно могло принести клану пользу.

Тогда Инцзы еще не предполагала, что скоро у нее появится еще одна причина приезжать туда – и что этой причиной станет Ханьцинь Чуньгуан.

Они познакомились на самых первых раскопках, на которых побывала Инцзы. Она стояла, растерянная от обилия солнца, шума, людей, яркой зелени, обнимавшей погребальный комплекс, а Чуньгуан подошел сам, помог сориентироваться, много шутил, смеялся – не скованный приличиями или традициями, свободный, отлично разбирающийся в технике и общей организации.

– Как считаешь, цземэй[57], что мы найдем? – первое, что он тогда спросил. – Сказочные негаснущие лампы, огонь в которых поддерживает ци? Несметные сокровища, которых хватит, чтобы открыть несколько больниц или образовательных центров? Или просто кучу пыли и мертвых тел? Ни одно свидетельство историографов нельзя считать достоверным, так как они расходятся во мнениях, да и сколько-нибудь полные свидетельства датируются только династией Хань. До того все были слишком заняты междоусобными разборками и переделом власти, где уж тут беспокоиться о потомках.

Инцзы была удивлена – не просто удивлена, поражена – и его обращением (что соклановцы, что сверстники называли ее исключительно «молодой госпожой»), простым, как к старой знакомой, и тем, как свободно он говорил, не боясь показывать чувства.

Эта свобода ее и привлекла. Свобода – и странная фамилия из двух частей, отличительная черта Цинь Фэйсюй, еще один знак отступления от многовековых традиций. Многие в их клане брали двойные фамилии как дань уважения клану, из которого вышли их предки. Попадались фамилии Чуцинь и Циньчу, Циньвэй и Вэйцинь. Чуньгуану же досталась фамилия, скроенная из двух императорских династий.

В их первую встречу он носил удлиненную стрижку с косой челкой, в одном ухе колечко с тремя цепочками – на конце каждой висела звездочка, круглые очки в тонкой оправе – они оказались частью навороченной гарнитуры, белую водолазку и черный пиджак, а сверху – темно-серую куртку с капюшоном. В таком виде нечего было делать на раскопках – археология требовала и некоторого аскетизма, и напряженного физического труда, – но Чуньгуана это, казалось, не волновало. Приятели по клану и собранная со всей Жэньго молодежь подшучивали над ним: «В неравной битве комфорт пал жертвой красоты». Говорили, что слишком похож на айдола – одного из тех, кого крутили по центральным каналам. Прочили ему не менее бешеную популярность, попробуй он стать артистом. Чуньгуан лишь улыбался и отшучивался: мол, таланта к пению нет, а здесь он и вовсе только в качестве наблюдателя, так что может себе позволить украсить пейзаж.

Насчет пения Инцзы не знала – слышать не доводилось, – но вот другие таланты у него определенно были. Талант организатора: несмотря на заявление о простом украшении пейзажа, Чуньгуан был плотно включен в работу. Талант находить с людьми общий язык: всегда считавшая себя необщительной, Инцзы обнаружила, что без особых проблем проболтала с ним не меньше двух кэ[58]. Талант отмечать детали: иначе как он угадывал ответы на вопросы еще до того, как она задавала их вслух?

Делегация из Янь Цзи прибыла на раскопки позже всех, и рабочие уже успели снять первый слой земли, открывая часть древней стены и каменной опоры ворот. Инцзы не устояла: в перерыве спустилась в яму и бережно, почти благоговейно рассматривала следы творения чьих-то рук. Поднятая бульдозерами пыль еще не улеглась, да и погода стояла сухая; она пожалела мимоходом, что не оделась попроще – хотя для наследницы одного из крупнейших кланов ее темно-бирюзовый брючный костюм выглядел даже скромно… Интересно, кажется ли она другим таким же «украшением пейзажа», как Чуньгуан? Если и так, то едва ли ей кто-то скажет. Инцзы попыталась отряхнуться и не размазать пыль; на плечи вдруг опустился невесомый шуршащий плащ.

Чуньгуан улыбнулся ей с края ямы:

– Подумал, что тебе пригодится. Одна из последних столичных разработок, полиэфирный шелк – легкий, прочный, в нем не расплавишься под солнцем, не замерзнешь на холоде, да и не вспотеешь – воздух пропускает свободно. От пыли защищает просто отлично! Мы привезли на всю команду с запасом, потом сможешь взять еще, если нужно. Хотя вряд ли – говорят, ткань почти не рвется!

В первые дни он много помогал и объяснял, от него Инцзы узнала разницу между штыковой лопатой и кельмой: одна использовалась для расчистки скрытых в земле стен сооружений; другая, в форме ромба, – для поднятия тонких слоев грунта и их перемещения с сохранением целостности.

Конечно, многое она знала и без него – археология как наука всегда вызывала у Инцзы живой интерес, – но ненавязчивая забота оказалась на удивление приятной.

– Понимаешь, цземэй, – пространно рассуждал Чуньгуан, сидя рядом и болтая ногами, – нам уже сложно представить способности предков, нечего и думать сравниться с ними, да и ни к чему. Они – это они, а мы – это мы. На нашем месте они, вероятно, не тратили бы время на раскопки, а просто приказали бы земле отступить, как умели, например, в клане Вэй, или воспользовались техникой сюньшуйшу[59] и сквозь грунт сразу узнали, где залегают подземные воды, где образовались пустоты и в какую сторону копать. Но мастера сюньшуйшу теперь не найти, так что нам остаются человеческие способы: лазерные сканеры, дроны и магниторазведка. А аэрофотосъемка намного эффективнее любого полета на мече. Гору нельзя повернуть, но реку можно; все в мире неизбежно меняется, глупо этого не признавать.

На обеденные перерывы команда часто ходила вместе, и Инцзы, переборов неуверенность в себе, присоединялась тоже. Чуньгуан и здесь оказался душой компании и как-то угостил всех присутствующих мягкими рисовыми лепешками из Дуньина[60] и лотосовым печеньем. Инцзы достались лепешка со сладкой бобовой пастой и печенье в виде красного лотоса. Она знала, что красный лотос – олицетворение чистоты мыслей, любовного волнения и страсти. Насколько хорошо Чуньгуан разбирается в символике, можно ли считать это своеобразным знаком с его стороны? Да, они хорошо общались и много говорили, но он был неизменно вежлив и дружелюбен – и только. Или не только?

Инцзы было стыдно об этом думать, но перестать думать она не могла.

Они обменялись страничками в шэньло. На своей Чуньгуан выкладывал записи путешествий по разным уголкам Жэньго: он редко сидел на месте, предпочитая новые впечатления, и даже упомянул как-то, что его ролики несколько раз попали в подборку крупных культурных порталов и ему предложили контракт на цикл материалов о связи современных технологий и заклинательских традиций. Инцзы отчаянно завидовала свободе его передвижений и продолжала следить за страницей, изредка оставляя робкие комментарии. Чуньгуан отвечал всегда, будто ждал ее сообщений. Впрочем, он вообще всегда отвечал своим подписчикам – за исключением грубостей и откровенных провокаций. Но ведь он говорил и лично с ней; что-то это да значило. Она узнавала его все лучше и лучше: что ему нравится (гунбао[61] и гулять под луной), а что не нравится (рано вставать – закономерно); что старший брат его матери на должности где-то в верхушке клана и в семье они говорят о нем лишь зловещим шепотом; что недавно он ездил на гору Хуаншань и скоро поедет снова. Какие-то места из тех, о которых говорил Чуньгуан, уже были ей известны, но возможность посмотреть на них его глазами и услышать его мнение казалась бесценной.

«Вот бы увидеть все это вместе с ним», – думала Инцзы, сворачивая перед сном экран гарнитуры и представляя бессчетные горы, леса и реки, которые им бы довелось пересечь. Носи Чуньгуан меч, она с радостью подарила бы ему кисточку, парную своей[62]; однако меча не было.

Что ж, ее оружие вполне подошло бы для них обоих.

После окончания первого этапа раскопок Инцзы углубилась в геологию и почвоведение – расспросить землю о ее тайнах напрямую она не могла, но, оказывается, существовали научные способы заставить говорить даже камни. После второго этапа решила освежить навыки живописи: со времени обучения она забросила это искусство, которому ее как наследницу обучали вместе с пятью другими[63]. Однако впечатления требовали выхода, и среди зарисовок кургана, древних стен и окружающей природы появились и портреты Чуньгуана. Не только его, конечно; как-то раз по памяти она попробовала нарисовать и Чэньшэ, но так и не смогла добиться от бумаги и туши чего хотела.

Теперь, глядя в окно автобуса на проносящиеся мимо бескрайние поля, Инцзы вспоминала не только зеленые склоны и ощущение причастности к прошлому, но и человека, который вовсе не видел в ней наследницу, внимательно слушал и говорил легко и непринужденно. Зелени сейчас, в конце месяца абрикоса[64], было еще немного, но тепло уже побеждало зиму. Оно заполняло каждую клеточку, и Инцзы не могла отрицать двойственности его природы.