Примерно пару фэнь у Цзисина в голове крутились только две мысли: «Небо опрокинулось, земля перевернулась» и «Я наконец сошел с ума, у меня галлюцинации». Сидя у стола с реставрационными принадлежностями, он ощущал, как пульсирует в висках кровь – верный признак приближающейся мигрени, которая мучила его с момента гибели Тяньху. Своими сегодняшними мыслями и очередной попыткой исполнить мелодию Цзисин, видимо, только ускорил ее появление.

Гость – неужели правда тот самый Си Ючжэнь? – все это время терпеливо ждал, когда хозяин придет в себя достаточно для поддержания беседы. Он был так странно неподвижен – не слышалось даже дыхания, – что казалось, в комнате его и вовсе нет.

Глубоко вздохнув и с силой проведя ладонями по лицу, Цзисин все же заговорил:

– Давай-ка проясним. – Он тоже перешел на «ты», не видя смысла и дальше притворяться тактичным, кем бы гость ни являлся. – Хочешь сказать, ты Белый монах? И тебя, проспавшего тысячу с лишним лет, призвала игра на гуцине? Не ритуал, не заклинание, не служение в храме, а весьма посредственное музицирование самого обычного человека, даже не заклинателя?

Ючжэнь – Цзисин про себя решил пока обозначать его так – заметно удивился:

– Почему ты так меня называешь? Что это за странное прозвище?

«Это единственное, что тебя смутило?»

– Ну, прозвище придумал не я… Да и не сказать, что об этом много известно, – нехотя признал Цзисин. – Но если уж ты утверждаешь, что действительно Си Ючжэнь, один из легендарных братьев Си, то знай, что я кое-что читал о том времени и сделал выводы.

– Значит, тебе известно больше, чем мне, – спокойно отозвался Ючжэнь. – Я ничем не выделялся среди прочих обитателей монастыря Тяньбаожэнь и не прожил достаточно, чтобы успеть совершить какие-то заслуживающие внимания и памяти поступки. Считается, что радость кроется в обладании славой и высоким положением, но истинная радость – в их отсутствии[27]. Если меня помнили мои братья, это уже награда.

Цзисин начал раздражаться.

– Тогда вынужден разочаровать – тебя хорошо помнят до сих пор. Даже назвали Белым монахом, пусть и не все понимают, что он и полумифический Си Ючжэнь – один и тот же человек, в чем я практически уверен. Значит, ты совершил нечто такое, что заставило людей дать тебе это прозвище. Или будешь отрицать? Едва ли ты мог сделать что-то за время своего сна.

– И вновь я скажу, что не знаю, о чем ты говоришь, Си-сунь, – голос собеседника даже не дрогнул. – Поскольку ты – очевидно – из рода Си, я могу заключить, что потомство у братьев моих было крепким и многочисленным. Это невероятно радует меня. Но я и помыслить не мог, что память обо мне осталась не только в их сердцах. Все, что я совершал в своей земной жизни, я совершал, пытаясь следовать своему пути, как поступил бы любой достойный человек, и путь мой вел меня по земле и небесам. Но, как видно, на небесах я пробыл слишком долго. Мое присутствие причиняет тебе неудобства, Си-сунь, и я сожалею об этом, но не отрицай, что именно ты позвал меня в свой дом.

– Мы снова возвращаемся к мелодии? Почему ты так уверен, что тебя призвал именно я? Напомню: не заклинатель, не монах – простой человек!

– Знаешь ли ты, что это за мелодия?

– Без понятия, – резко ответил Цзисин. Да, он с трудом мог совладать с расшатанными нервами, но еще не настолько потерял голову, чтобы делиться с посторонним историей о Ху-гэ. Об их дружбе не знали толком даже родители и сестра, о его смерти он и подавно не говорил.

– Как же она попала к тебе?

– Случайно. Может, просветишь, раз знаешь больше моего?

– Сожалею, Си-сунь, но полным знанием я не владею. Могу лишь сказать, что ты сыграл мелодию призыва, и я не мог не откликнуться на нее. Теперь я понимаю, что, вероятнее всего, она сработала из-за нашего родства – общей крови неважно, музыкант ли ты, заклинатель или монах. Но откуда она взялась, кто сочинил ее и для чего – это мне неизвестно.

– Звучит как бред. Я ведь играл ее не первый раз! – вскинулся Цзисин и осекся. Не удержался, все же начал болтать… Однако Ючжэнь не изменился в лице, лишь взгляд светло-карих глаз сделался сочувствующим.

– Значит, сегодня ты вложил в нее нечто такое, что смогло преодолеть время и пространство, как благоухание цветов, которое не может скрыть даже самый густой туман[28].

«Цветов, как же, – подумал Цзисин. – Разве что траурно-белых, которые приносят на похороны и сажают на могилах». Ему стало совсем тошно, и, растревоженный воспоминаниями и поздним визитом, он наконец взвился:

– Да что вообще происходит?! Кто ты вообще такой, зачем явился на ночь глядя, зачем задаешь такие вопросы и трогаешь мои вещи? Си Ючжэнь, Белый монах? Это просто смешно! Не знаю, почему вообще иду у тебя на поводу и обсуждаю все это, когда следовало бы просто позвонить в полицию!

Его несло, стремительно и неотвратимо. Прежде Цзисин не позволял себе так срываться и в другое время попытался бы загнать гнев обратно, но неизменное спокойствие Ючжэня распаляло все больше и больше.

– Мне нечего сказать тебе, Си-сунь, помимо уже сказанного. Но ты нуждаешься в истине, и у меня нет права лишать тебя ее. Ответь мне, чему бы ты поверил? Что мне сказать или сделать?

Звучало разумно, и Цзисин на мгновение притих. Действительно, как Ючжэнь собирается доказать, что он не сумасшедший и тот, за кого себя выдает? Как бы сам Цзисин поступил на его месте? «Если доказать у него не получится, что весьма вероятно, – подумал он со злым удовлетворением, – то я наконец смогу вызвать полицию и покончить со всем этим!»

– Что ж, – сказал он вслух, медленно выдыхая и прохрустывая сцепленными в замок пальцами в надежде отвлечься, – если ты и правда Си Ючжэнь, расскажи мне про своих братьев.

«Интересно, как ты будешь выкручиваться, – добавил он про себя, – за тот период информации слишком мало».

– Что угодно? – терпеливо уточнил гость.

– Да.

– Охотно. Саньгэ[29] всегда любил учиться и обладал прекрасной памятью. Казалось, в его голове скрыты бесчисленные тайники, в которых он хранит любые сведения; неудивительно, что он в двадцать семь лет уже сдал экзамен на государственную службу и получил степень цзиньши[30]. Как истинный ученый, он никогда не боялся обилия знаний[31]. Жаль только, улыбался нечасто. – И улыбнулся сам, светло и печально.

К злости Цзисина примешалось странное почти смущение – с одной стороны, ничего дельного он, как и ожидал, не услышал, с другой – услышанное казалось очень личным.

– Хорошо, допустим, – отрезал он, – а что-то еще можешь сообщить? Про работу, про должность?

Ючжэнь застенчиво пригладил волосы.

– Служил в ведомстве по надзору за заклинателями, при переводе во дворец ему был присвоен девятый чиновничий ранг… Пожалуй, это все. Сожалею, что так немного. Тебе, конечно, хотелось бы знать больше о своих предках, понимаю.

– Ладно, – Цзисин потер рот, удержавшись от очередного колкого комментария – на этот раз о том, что он хотел узнать на самом деле. – Про других братьев что скажешь?

– Эргэ[32] был истинно благородным мужем, чьи помыслы невозможно не заметить. Он вырастил нас с саньгэ, и при всем моем уважении к своим настоящим родителям именно его я почитаю как отца. Не только помыслами, но и талантом он был отмечен: жаль, что и разглядеть тот талант, как яшму в скале и жемчужину в морской пучине, могли немногие[33]. Однако, судя по тебе, он все же завел семью и благополучно продолжил род Си. Увы, дагэ[34] не сумел сделать того же, но оставался до конца верен себе и сделанному однажды выбору.

– Саньгэ, эргэ, дагэ… Вас все же было четверо?

– Конечно, я ведь сказал тебе в самом начале, – удивился Ючжэнь. – Ты имеешь в виду, о дагэ сведений не сохранилось?

– Можно и так сказать. Я даже имени его не слышал до этого дня. Настолько загадочной личностью был?

– Можно и так сказать, – Ючжэнь вернул ему ответ с мягкой необидной усмешкой. – Мы долгие годы ничего не знали о его жизни, и прискорбно, что узнали больше лишь после его смерти. Как старший сын, он должен был по традиции унаследовать семейное дело, но желал не продавать ткани, а парить в облаках и повелевать стихиями, как заклинатели. У него получилось, хотя, вероятно, он потерял не меньше, чем приобрел. Не мне его судить. Как я уже сказал, он был готов отвечать за свой выбор и принимать его последствия.

– И в каком клане он жил?

– В Цинь Сяньян, который долгие годы считался исчезнувшим. История Сошествия гор и появления чудовищной птицы тебе наверняка известна.

– Мне наверняка известно лишь то, что клан Цинь Сяньян не существует уже много лет. Из семи кланов фактически осталось только три, Чжао Ляо, Янь Цзи и У Минъюэ. Есть и четвертый, объединивший остатки прочих, – Цинь Фэйсюй. – Против воли Цзисин ощутил слабый укол азарта: что пришелец ответит теперь? – Если ты и правда жил в то время, может, объяснишь, что за стихийное бедствие прозвали Сошествием гор и какие кочевники вторглись на земли Жэньго?

– Кочевники? – переспросил Ючжэнь. В голосе его читалось искреннее недоумение.

– Ну или кто там развязал войну, в которой погибло много заклинателей? Не хочешь ли ты сказать, что и вправду явилась чудовищная птица? – Видя, что Ючжэнь по-прежнему недоумевает, Цзисин застонал: – О нет. Именно это ты и хочешь сказать.

Зажегшаяся было надежда, что он действительно может оказаться тем самым Ючжэнем, угасла вновь. Чудовищные птицы? Серьезно? Впрочем, тысячелетний сон тоже плохо укладывался в привычную картину мира. С другой стороны, были же заклинатели прошлого бессмертными? Может быть, они тоже впадали в длительные медитации, продлевая тем самым жизнь? В этом Цзисин разбирался мало.

Собеседник тихонько вздохнул – наверное, впервые за время их разговора.

– Уже не знаю, поверишь ли ты мне, Си-сунь, и тем более не знаю, много ли известно в твоем времени о делах минувших дней, но расскажу что смогу. Сошествие гор, пожалуй, можно назвать стихийным бедствием, вот только причиной стали заклинатели. До того шла долгая кровопролитная война между кланами, причины которой и мне неизвестны. Чтобы обрести преимущество в войне и дополнительную силу, клан Чу Юн совершил ужасный, непростительный поступок: призвал своего божественного покровителя, Красную Птицу, и пленил его. Воистину тот, кто жертвует совестью ради амбиций, сжигает картину, чтобы получить пепел. Клан Цинь Сяньян пытался освободить божество и даже преуспел, но Красная Птица уже не разбирал правых и виноватых, и его ярость обрушилась на все кланы. Последствия этой ярости и назвали Сошествием гор: как мне рассказывали, горы и правда сходили с места, а реки покидали русла. Более всего пострадали Цинь Сяньян и Чу Юн, но обвинили тогда в случившемся первых, а не вторых. Они скрывались много лет, но объявились вновь, когда частица плененного божества, все это время таившаяся под завалами и набиравшая мощь, вырвалась на свободу в виде чудовищной птицы. Я видел ее своими глазами и предпочел бы не видеть подобного более никогда. Именно в тот день я малодушно подумал о том, что Небо не подчиняется человеку и что судьба – невероятно хрупкая вещь. Тяжело следовать пути во тьме, среди боли и страданий. – Его лицо мимолетно исказилось. – Столько людей погибло тогда, столько заклинателей…

Ючжэнь и звучал, и выглядел искренне, но что-то внутри не давало покоя. О чем еще Цзисин мог спросить? О заклинателях, раз уж их упомянули? Клановые архивы оставались засекречены и по сей день, да и охранялись не хуже большинства министерств. Если этот «предок» сможет что-нибудь рассказать… наверное, Цзисин постарается поверить. По крайней мере, попробует.

Однако как он собирается проверять его слова, если и сам никогда не был в архивах?

Цзисин наткнулся взглядом на гуцинь и все же спросил – не узнает правду, так хоть потешится:

– А что ты можешь рассказать о Хань Дацзюэ? Он ведь жил в одно время с тобой?

Замерший в печальной неподвижности Ючжэнь вздрогнул и слегка улыбнулся:

– О наследнике клана Хань Ин? Благородный муж редкой красоты и различных талантов. Даже если бы он захотел прикинуться обычным человеком, стать и удивительные серебристые волосы ему бы не позволили.

– Серебристые? Не окрашенные, так понимаю, и не седые.

Ючжэнь прикрыл рот рукавом, пряча веселый смешок.

– Конечно же нет. Члены правящей ветви семьи в кланах зачастую отмечены какой-то особой чертой внешности, доставшейся им от божественного покровителя. В клане Хань это цвет волос. Мы виделись всего пару раз, а познакомились, когда я принес важные вести о его семье – не знаю, сохранились ли они до этих дней. Если Хань Дацзюэ впоследствии стал главой клана – а я в этом не сомневаюсь, – то главой добрым и рачительным, он пользовался всеобщим уважением еще будучи наследником. Собственно, именно он помог мне в… некотором предприятии.

«Слишком складно для правды… С другой стороны, если он монах, то говорить умеет. Но может ведь и обманывать. Очень удобно – ничего толком не знает, ни с кем толком не знаком, обрисовывает лишь крохотные детали, которые не проверить…» Однако попробовать проверить еще кое-что Цзисин все-таки мог.

– А с близнецами Вэй ты встречался?

Он знал немногое, лишь то, что рассказывал Тяньху, но откровенную ложь различить, пожалуй, смог бы. Ючжэнь отвернулся; Цзисин почувствовал и ликование, и что-то странное – почти обиду. Неужели все-таки врал? Следовало ожидать.

Но тот вдруг заговорил тихо:

– Встречался и в лучшие времена, и в худшие, и первая наша встреча стоит у меня перед глазами так, будто случилась только что. Если бы я не знал, что правящие клановые семьи несут в себе древнюю божественную силу своих покровителей, то убедился бы в этом сразу же, едва увидел братьев Вэй. Покровитель клана Вэй Далян – Желтый Журавль, но их я сравнил бы с хищными степными соколами, прекрасными и свободными. Они были удивительно похожи: старший – Вэй Юншэн, и младший – Вэй Юнмэй. Пожалуй, отличить их можно было лишь по украшениям – Вэй Юнмэй очень их любил, а Вэй Юншэн носил только гуань[35]. Братья встречали удары судьбы без страха. Без страха вступили и в битву с огненной птицей… Вэй Юнмэй был тяжело ранен. В жестоком сражении нет места красоте[36], там остается лишь смерть. Я не знаю, выжил ли он, не знаю, удалось ли мне… – Ючжэнь обхватил себя руками, будто мерз, вновь умолк и после почти бесконечной паузы продолжил нараспев – так читают наизусть древние трактаты или сочиняют стихотворения: – С севера на юг протянулись земли Далян, от сухой пустыни, где рождаются песчаные бури, через золотые степи, расцветающие по весне всеми красками жизни, до горного хребта Куэнь-Лунь[37] на границе с Сяньян, где в объятиях можжевельника берет начало Дацзиньхэ[38]. Там, на склоне, с древних времен встречает рассвет главный храм Желтого Журавля, во дворе которого растет вечноцветущее персиковое дерево. Сам Журавль когда-то отдыхал на его ветвях, и, отмеченное божественным прикосновением, не увядает оно и не теряет цвет, какие бы бури ни проносились над горами…

Цзисин едва не подскочил. Персиковое дерево! Священное место! Ху-гэ рассказывал кое-что о древних землях Вэй Далян, говорил и о том, что у каждого клана были святилища и храмы, посвященные божественным покровителям, и один из храмов, самый главный, строили рядом с местом, которого коснулось некогда божество. Заклинатели считали, что именно из этой точки раскидывается сетью благословение, оберегающее их земли, и именно в ней стоит возносить молитвы покровителю в случае нужды.

– Не очень-то это дерево помогло клану Вэй, – сказал он, когда тишина начала давить на нервы совсем уж невыносимо. – Будь оно и правду благословлено, их территории не пострадали бы ни от землетрясений, ни от многолетних засух. Сейчас там и жить невозможно: постоянные песчаные бури.

– Какие печальные вещи ты говоришь, Си-сунь. Воистину Небо полно неожиданностей, и его намерения порой трудно постичь. Однако ведя счет пройденному, можно познать грядущее. – Ючжэнь наконец повернулся, его лицо вновь стало безмятежным, как у просветленного или… небожителя?

Кем становились заклинатели, достигнув бессмертия? А монахи?

Цзисин мотнул головой.

– Хорошо, поговорить мы поговорили. Намерения Неба интересуют меня не особо. Если ты и вправду тот, за кого себя выдаешь, продемонстрируй, на что способен.

– Си-сунь, ты же понимаешь, что я монах, а не заклинатель, – с легкой укоризной отозвался Ючжэнь. – Как я тебе что-то продемонстрирую, если у меня при себе нет ни фучэнь[39], ни талисманов, ни благовоний?

Невысказанное «и если ты так упорно не хочешь мне верить?» повисло в воздухе.

– Ты уже явно не просто монах, если полторы тысячи лет провел неизвестно где и, судя по всему, не изменился. Где ты был? Что случилось? Ты упоминал, что спал, но этот сон явно не был обычным.

– Ты ведь знаешь, что заклинателей называют бессмертными не просто так? Если они посвящали свою жизнь исключительно совершенствованию, оставляли все мирское и уходили говорить с богами, то срок их жизни удлинялся неимоверно. Вот и у меня вышло примерно так.

– Да, они уходили, но, подозреваю, переставали при этом быть людьми. Я, может, и не биолог, но какое тело продержится даже пару сотен лет? Значит, ты тоже не совсем человек. Значит, что-то да можешь.

Ючжэнь заметно погрустнел:

– Пожалуй, так и есть. Меня учили, что каждый монах должен стремиться к тому, чтобы с помощью духовного и физического совершенствования преодолеть все страсти и желания, достигнуть просветления и приобщиться к дао. И вот я освободился от того, кто я есть, но стал ли я тем, кем могу быть?[40] И кем я стал в действительности?

– Покажи мне! – потребовал Цзисин. – Покажи, чем отличаешься от человека!

– Ты и правда этого хочешь? – тихо спросил Ючжэнь, и печаль словно наполнила каждую черту его лица. Собственная нечеловеческая природа будто причиняла ему ощутимую боль, но у Цзисина не было сил на жалость. Он словно чувствовал: то, что произойдет сейчас, может изменить все.

– Хочу. Хочу проверить.

«И поверить».

– Наверное, я не тот предок, которого тебе хотелось бы видеть, и не тот, кто мог бы тебе помочь, – непонятно ответил Ючжэнь, осмотрелся и внезапно направился к гуциню, который до того реставрировал Цзисин. Постоял немного, глядя на него, потом простер руку над корпусом и негромко проговорил:

– Именем Шуйлуна[41], пусть все станет как было.

Гуцинь окутало слабое сияние, контуры инструмента размылись, он весь подернулся рябью и… Цзисин заморгал, думая, что ему чудится, но нет: на столе стоял совершенно целый гуцинь. Были на месте хучжэнь и струны, которые он лично снял перед работой; корпус сиял свежим лаком, и на изгибах будто проскакивали цветные искры.

Даже если бы Ючжэнь захотел, он не смог бы найти доказательства лучше. Не пришло никакого осознания, не разверзлись небеса, но Цзисин достаточно изучал историю и общался с заклинателями, чтобы знать: не существует известного способа починить инструмент чарами. Будь это возможным, не потребовалась бы никакая реставрация.

А значит, Ючжэнь не лгал.

Цзисин на негнущихся ногах добрался до стола, осторожно тронул гуцинь. Гладкий лак, теплое дерево под пальцами, тонкое звучание струн убедили его в том, что это не иллюзия.

– Как… как ты сделал это? – с трудом выдавил он. Горло перехватило железной рукой. Неужели действительно?.. Неужели это – Белый монах? Его предок?..

Ючжэнь улыбнулся без капли радости:

– Ты верно сказал, что я не совсем человек. Кто я теперь, я и сам не знаю. – Он легко, едва-едва касаясь, тронул струны, и они издали чистый, глубокий звук. – Я просто вернул его к той форме, в которой он был изначально. Вернул его в начало пути. Теперь он снова может петь.

В начало пути? Снова может петь?..

Ху-гэ…

У Цзисина потемнело в глазах. Ноги подкосились, и он упал на колени, схватил Ючжэня за полы одеяния, призрачные, выскальзывающие из рук, будто припал к статуе божества. Молились же ему люди, был же культ… А если, если?..

– Ючжэнь… Господин бессмертный?.. А можно ли… Можно ли так вернуть человека? Ты можешь сделать так с человеком? Я был неправ, я… Я должен был сразу поверить тебе, я не должен был тебя проверять, и если ты… и если ты можешь, я готов… Тебе нужна жертва? Или плата? Я что угодно сделаю, я что угодно достану! Я клянусь! – голос сломался, в глазах стало мокро и горячо. Все исчезло – сомнения, злость, тревога, осталось только звенящее, ослепляющее, слишком огромное для него чувство, неспособное вместиться во вмиг ослабевшее тело.

А если это Ючжэнь его испытывал? А если он сам упустил свой шанс – посмеялся, не поверил? Если?..

– Прости, Си-сунь, – сказал Ючжэнь мягко и осторожно, невесомо касаясь его волос, и Цзисин понял, что услышит, прежде чем тот вновь открыл рот. – С человеком так не получится. Если он погиб, то душа его давно отлетела в Небесные сады. Гуцинь не был мертв, его суть осталась неизменной даже в поврежденной оболочке, а человека после смерти уже нет на земле.

Его не испытывали – Ючжэнь не был таким.

Ему просто не могли помочь.

Когда надежду дарят и отнимают, пусть и спустя всего пару ударов сердца, – это хуже новостей о смерти. Смерть окончательна. Смерть не оставляет вариантов. Но стоит на мгновение поддаться надежде и забыть… Чувствуя, как в горле встает кипящий, перекрывающий дыхание ком, Цзисин неловко дернулся, отшатнулся, пытаясь встать и уйти – куда угодно, в коридор, на кухню, на улицу, на другой конец города, лишь бы не дать постороннему стать свидетелем своей боли, которую, видимо, не удалось ни прожить, ни изжить. Он мог сыграть мелодию сотню, тысячу, десять тысяч раз, он мог играть ее бесконечно, бесконечно мог лежать лицом к стене, сжавшись на полу своей темной квартиры, бесконечно натягивать на лицо улыбку, бесконечно отбривать знакомых уверенным «все в порядке», бесконечно… Боль тоже была бесконечна. Боль – и плывущая перед глазами мокрая мутная чернота. Он зажмурился, сдерживая жгущие веки слезы, оттолкнул протянувшуюся к нему руку, но Ючжэнь не пустил, удержал его, сам присел возле.

– Не надо, не закрывайся. Не запирай свою боль, – тихо сказал он, бережно придерживая Цзисина за плечи.

Эта бережность – незнакомая, незаслуженная после его грубости и допроса – доломала что-то внутри. Цзисин вдохнул – и разрыдался. Он плакал, почти не осознавая этого, уткнувшись в колени Ючжэня, в мягкую, белоснежную, траурную ткань, а Ючжэнь все так же придерживал его за плечи, не прижимая к себе, но словно защищая от всего мира.

– Поплачь, тебе станет легче, – звучал его спокойный голос, четкий и слышимый даже сквозь шум в ушах. – Ты просто человек, все мы просто люди. Я понимаю тебя, я тоже многое потерял. Твоя рана закроется, ты забудешь о боли – не сегодня, но так будет. Поверь мне, я видел, я знаю… Пусть твою боль унесет Небесная река, на берегу которой ты однажды обретешь все потерянное.

Цзисин уже оплакивал Тяньху – оплакивал не раз, скованный одиночеством своего дома, пряча скорбь от семьи, заказчиков, редких собеседников и коллег, но боль не утихала. Не утихла и теперь: пролитые на чужие колени слезы не принесли смирения, но облегчение – зыбкое, ненадежное – расползлось в груди, как расползлись по светлым одеждам влажные пятна.

Пятна высохнут, и вернется боль, но здесь, на короткие, призрачные мгновения он смог вздохнуть свободнее.

Наконец поток слез стал иссякать. С трудом пошевелившись, Цзисин сел прямо на полу. Ючжэнь деликатно отстранился и подобрал под себя ноги, руки сложил на коленях.

– Хорошо, предположим, я тебе верю, – выговорил Цзисин, когда более-менее убедился в том, что совладает с голосом. Благодарить он не стал, вновь извиняться – тоже. Да и по виду Ючжэня непохоже было, что он ждет того или другого. – Ты доказал мне, что ты Си Ючжэнь. Что дальше?

– Давай попробуем разобраться, зачем все-таки ты меня позвал, – отозвался Ючжэнь с почти не раздражающей теперь безмятежностью. – Понятно, что ты сделал это неосознанно, но чем я могу помочь, раз все равно уже здесь?

– Для начала не зови меня Си-сунь, – бросил Цзисин, вытирая глаза. – Чувствую себя странно. Ты предок, и я должен тебя уважать, но…

– Как насчет сяньди?[42] А меня можешь звать Чжэнь-гэ, – просиял Ючжэнь. – Будет новый опыт для меня – побыть чьим-то старшим братом.

Цзисин усмехнулся. Опыт обещал быть интересным.