– До сих пор не могу смириться с тем, что все пропустила! – не переставала возмущаться Линлань, теперь, правда, скорее в шутку. Вначале она действительно была вне себя: расколотила чашку, долго кричала, а потом плакала, повиснув у Цзисина на шее и отказываясь отпускать его от себя дальше, чем на несколько бу. Главной причиной, что сам Цзисин находил несколько забавным, было его похищение, а не угроза распыления по скалам тонким слоем из-за взорвавшегося артефакта или обезумевшего бога. Картина мира Линлань не переставала его удивлять.

Сестра даже предложила ему переехать: обратно к родителям или в комплекс с круглосуточной охраной и дополнительными мерами защиты, и им с Ючжэнем стоило больших трудов убедить ее в том, что никакая опасность ему больше не угрожает. Вероятно, не последнюю роль в их победе сыграла новая сущность Ючжэня – в конце концов, кто в здравом уме пойдет против двоюродного прапрапрапра… праправнука бога? Или кем там он ему приходился.

– Перестань, цзецзе, нельзя успеть везде, – Цзисин примирительно похлопал Линлань по руке. – У нас все еще есть видеозапись – которую ты очень тайно посмотрела пять раз – и куча свидетелей. Которых ты тоже опрашивала по пять раз. К счастью, некоторые из них боги и, возможно, выдержат еще с десяток раундов.

Линлань отвесила ему подзатыльник. Он милостиво не попытался увернуться.

– Все это, конечно, просто в голове не укладывается! – вздохнула она ворчливо. – Боги? Во плоти? Да еще и родственники? Не знаю, о чем жалею больше: что не видела вашу трансформацию или что пропустила Шествие духов!

Ючжэнь с виноватым видом повел плечами. Иволга – тоже, получается, родственница, учитывая характер их отношений, – только фыркнула.

– Но, насколько я помню, и твоя командировка в Цзянчжоу прошла удачно, Лань-цзе, – заметила Инцзы, явно пытаясь ее отвлечь: со стенаний Линлань они не могли сдвинуться уже добрую половину сяоши. – Когда бы еще ты смогла изучить эти фрески… династии Хань?

– Периода ранней Ци, – милостиво поправила сестра, явно понимая, что это уловка: если кто и знал об этих или каких угодно еще фресках больше нее, то только Инцзы. – Фрески нашли на южной дозорной башне. Жена одного из императоров была родом из Цзянчжоу, и при ней эту башню переделали в охотничью. Мебель поставили соответствующую, картины-занавеси, все такое… И стены заново оштукатурили и расписали. И вот на одной из относительно свеженьких фресок недавно обнаружили изображение лудуаня – возможно, самое раннее из известных. У нас на кафедре два профессора чуть не подрались, выясняя, о чем это говорит: то ли о том, что лудуань все же переосмысление какого-то древнего божества, то ли о богатой фантазии той самой императрицы, с легкой руки которой лудуань просочился потом в столицу и попал на эмблему.

– Я вам и так скажу, о чем это говорит, – вмешалась в разговор Иволга. – Тогдашний император, пусть и не состоял в родстве с заклинателями, всем таким очень даже увлекался, и по его просьбе для императорского зверинца вывели «небывалого зверя». Да, так и попросил, именно такими словами. Какое-то время зверь продержался, но потом все же развоплотился. Создания из чистой энергии без надлежащей подпитки долго не живут, а с подпиткой при дворе тогда – почти всегда – было не очень.

– Ну вот, такой повод для научного спора пропал… – Линлань мигом скисла.

– Не переживай, найдут новый! Мало ли на наших землях неизученного, – Иволга с чувством стукнула ее по плечу (Цзисин мигом почувствовал себя отомщенным). – А если все же потребуются подробности о лудуане, смело направляй ко мне. Если, конечно, ученые мужи и жены сочтут мои слова достойными доверия – а то они и божественность нашу проверять собираются. Как, интересно? Хорошо было в старые времена, когда люди просто верили и не задавали вопросов.

– Вопросы были всегда, – мягко возразил Ючжэнь. – Человеку свойственно искать истину.

Она закатила глаза:

– С твоим подходом в нас перестанут верить через два поколения.

– Может, да, а может, и нет, – он пожал плечами. – Я не жду от человечества поклонения и слепого доверия. Чем я его заслужил? И если путь старых богов подошел к концу, значит, люди перестали нуждаться в них. Что нового я смогу им дать? Чем смогу им помочь?

– Справедливо карающим мечом ты точно быть не захочешь, – Иволга вздохнула с улыбкой, не отводя от него глаз. – Так и быть, возьму на себя эту ношу.

– Так уж вышло, что братья растили меня в любви, и потому я верю, что она – ключ ко всему, – Ючжэнь улыбнулся в ответ – совершенно обезоруживающе. – Посмотрим, что из этого выйдет.

– Они сладкие, как тарелка танъюань[237], - доверительно шепнул Чуньгуан Цзисину на ухо.

Тот так же доверительно ответил:

– Как кастрюля. Которую ты сожрал целиком. В одиночку.

– Пытаясь сберечь других от диабета.

Иволга громко прочистила горло.

– Кстати, о фресках! – Инцзы вновь поспешила спасти положение. – Я только потом сообразила, что уже видела Шествие духов. В храме Небесной Благодати в горах Куэнь-Лунь, в самой восточной их точке. Храм посвящен Небесным владыкам, его возраст насчитывает почти две тысячи лет. Родители возили меня туда в детстве несколько раз, и я очень хорошо запомнила одну роспись на боковой стене в главном зале – там и лев, и змей с человеческой головой, изумрудный бык, желтая рогатая лиса, сова с красно-белым оперением… Про них мы еще ничего не знаем, но вдруг что-то найдем? Экскурсоводы тогда все объяснили символизмом, персонификацией пороков и добродетелей… И мысли ведь не возникало, что до восьми детей Дракона и Феникса были когда-то и другие боги! – Помолчала немного и добавила: – Думаю, людям было слишком страшно допустить это. Ведь если смертны и бессмертные?..

– И на железном дереве распустятся цветы[238], - хмыкнул Цзисин.

– Не думаю, что они смертны в том значении, какое вкладываешь в это слово ты, – задумчиво сказал Ючжэнь. – Их путь окончен, но их следы остались повсюду – следы, ведущие за грань. Быть может, однажды…

– Нет, – оборвала его Иволга. – Ближайшую тысячу лет, циньайде, ты и смотреть в ту сторону не будешь. Ты мне задолжал.

Он примиряюще поднял руки.

Цзисин откинулся назад, прижавшись спиной к каменной кладке, и бессмысленно уставился в небо. Пожалуй, он был в порядке – почти. Впервые за долгое время он чувствовал себя расслабленно и даже уютно: потому что уютно было сидеть вот так, с людьми, которых он мог считать друзьями. Или, скорее, соратниками? Но «соратники» – старое слово для старых времен, слово для битвы, слово для испытаний. Биться он больше не хотел, да и, пожалуй, не мог. Меч не был его оружием; не был им и гуцинь. Щетка, наждачка, кисть – вот орудия реставратора.

Возвращать к жизни прошлое – вот его путь. Воскрешать – отзвуком в настоящем.

Странно было видеть всех такими непринужденными и… обычными. Не казался таким недосягаемо холодным и собранным Чэньшэ; пожалуй, он даже не выглядел больше снобом. Как-то разом выдохнула и «разжалась» Инцзы, став наконец выглядеть на свои двадцать с хвостом, ни больше ни меньше; впрочем, в ней ощущалась теперь какая-то жесткость, стержень, которого не было раньше. «Видимо, крики на меня в гробнице подействовали исцеляюще», – хмыкнул Цзисин про себя. К их компании лихих взломщиков помимо Линлань присоединился и Чэньбо – он возмущался ничуть не меньше, но авторитетное прикрикивание брата сработало на нем куда лучше.

С той памятной ночи прошло уже несколько недель, выдавшихся весьма насыщенными. Домашние аресты для провинившихся наследников кланов – символический для Чэньшэ и совсем несимволические для Инцзы и Синьшэна (впрочем, тоже быстро снятые после визитов новых богов и обстоятельной долгой беседы с главами и безопасниками). Аресты уровнем выше для членов Цинь Фэйсюй, особенно тесно связанных с готовящимся ритуалом: заседания должны были начаться в будущем месяце, но Цзисин уже знал, что вменяют им преимущественно вооруженные нападения и похищения, а также доведение до самоубийства, намеренную дезинформацию государственных служащих и подрыв национальных устоев. Позже, насколько он слышал, к делу приписали и очернение образа заклинателей. Специально за ходом следствия Цзисин не следил, поняв вдруг, что смертельно устал и очень близок к тому, чтобы действительно кого-нибудь убить.

Параллельно следствию полным ходом шла и работа историков с археологами над явленным миру наследием, до того скрытым в гробнице Цинь Яньчжэна. На место автобусами прибывали сборные команды заклинателей и простых ученых; часть ценностей уже вывезли, предварительно засняв и задокументировав все что можно. Вот за этим Цзисин наблюдал охотно, наслаждаясь тем, как все его окружение захлестывает волной искренней страсти к древностям. Приятно было разделить с кем-то это чувство.

Дошедший до середины месяц цветка сливы[239] вовсю радовал взгляд цветущими яблонями, грушами, пионами и магнолиями, а нос – сплетением нежных, сильных и сладких ароматов. Их пестрая компания устроилась недалеко от главного входа в гробницу прямо на траве, рядом с одним из курганов; пусть это и была охраняемая зона, никто не осмелился бы их прогнать – не тогда, когда рядом были Иволга и Ючжэнь.

Так можно было и привыкнуть к вседозволенности.

Иволга нарушила тишину:

– У вас наверняка осталась еще куча вопросов. Не думаю, что у нас скоро получится собраться полным составом, так что лучше задавайте сейчас, – поторопила она. – Уверена, что документы из гробницы вас только запутали.

– Тебя ведь зовут не Серебристая Иволга, верно? – подал голос Чэньшэ. – Так кто же ты? Из какого клана?

– Надеешься найти что-то обо мне? – она хмыкнула.

– Циньайдэ, давно пора представиться как положено, – по-доброму пожурил ее Ючжэнь.

– Да не то чтобы я особо скрывалась, – Иволга пожала плечами, – просто не хотелось ненужных ассоциаций, особенно в свете истории с Цинь Фэйсюй. Меня зовут Цю Сюхуа, Цю Сюхуа из клана Цинь Сяньян. Своих настоящих родителей я не знаю, меня приняли в клан совсем маленькой и воспитывали там, сколько помню.

– А как вы познакомились с Чжэнь-гэ? – полюбопытствовала Линлань. Чуньгуан со вздохом закатил глаза.

– Она просто пришла ночью к нам в дом, загадочная и опасная, – лукаво улыбнулся Ючжэнь. – Мой дагэ погиб при невыясненных обстоятельствах, и я гостил у эргэ, отпросившись из монастыря, надеясь, что вместе мы легче справимся с горем. Но тут появилась она, А-Хуа, – и заявила с порога, что знает убийцу. Я ушел с ней в ту ночь – пусть нам только предстояло найти общий язык.

– Нам пришлось пройти долгий путь – и к пониманию тоже, – Цю Сюхуа кивнула. – Я привела его в клан, к своей госпоже Цинь Мисюин – да, той самой Цинь Мисюин, что стала потом императрицей и истоком династии Цинь. Но тогда она была лишь дочерью главы клана, даже не наследницей, – и невестой дагэ Ючжэня, Си Шоуцзю. Она потеряла жениха, я же – шисюна, бывшего рядом со мной много лет. Я могла вообразить себе все что угодно, кроме того, что его смерть – лишь результат того, что он оказался не в том месте не в то время, – она горько мотнула головой. – Вы, наверное, слышали, что после Сошествия гор власть императора была абсолютной; кланы подчинялись ему, потому что их главы при вступлении в должность приносили клятву повиновения, нарушение которой влекло за собой и гибель самого главы, и гибель всего его клана. Глава Цинь Сяньян хотел это изменить: снять заклинание, освободить кланы. Шисюн не смог остаться в стороне.

– А-Хуа показала мне, как жил оклеветанный клан Цинь Сяньян все эти годы, и была рядом со мной, когда явилась чудовищная огненная птица и все кланы встали против нее и за людей плечом к плечу, – добавил Ючжэнь. – Я обязательно расскажу вам, Син-ди и Лань-мэй, и вашим родителям, если они пожелают, всю правду о нашей семье, о моих братьях; готов рассказать и кланам о тех днях, но А-Хуа, конечно же, знает больше. Она видела, как жили мои братья после моего… ухода и как менялись заклинатели и императорская власть.

Цю Сюхуа согласилась и добавила:

– Но кое о чем я хочу рассказать прямо сейчас. Что бы А-Чжэнь ни говорил, я ничуть не удивлена, что именно он стал новым божеством: у него были все задатки. Вы ведь знаете, что после Сошествия гор кланы пребывали в унынии и упадке, ведь боги не отвечали на молитвы и не делились более своей силой?

– Я читала об этом, – тут же отозвалась Инцзы. – А еще о том, что после битвы с чудовищем боги вернулись и вернули кланам свое покровительство – в награду за доблесть.

– Да, примерно так, – Цю Сюхуа вздохнула. – С одной стороны, хорошо, что тайну А-Чжэня сохранили, с другой – это значит, что замалчивается истинный подвиг, который он совершил. Чудовищная птица появилась как отголосок гнева некогда плененного кланом Чу Юн бога, и пострадали прежде всего невиновные. А-Чжэнь не мог вынести этого и замахнулся на невозможное – достучаться до самого Водного Дракона, владыки Небес, рассказать ему о страданиях заклинателей и попросить вернуть свою милость. И милость вернулась. И не надо так укоризненно на меня смотреть! Правда о твоем деянии должна быть известна всем, чтобы не принимали как должное те благословенные годы, наступившие при императоре Чэнь Шэньсине и императрице Цинь Мисюин. Процветанием кланы обязаны не только умелому руководству своих глав, но и тебе!

Ючжэнь поднял ладони в жесте смирения и промолчал, однако выглядел немного сердитым.

– Кстати, об императрице, – встрепенулась Линлань, что-то листая в гарнитуре. – Найденные в гробнице хроники в целом подтвердили официальную информацию: она, будучи женой императора, сохраняла за собой всю полноту власти главы клана Цинь Сяньян, что стабильно вызывало недовольство в кругах власти, так же стабильно пресекаемое императором. И еще у них были две дочери и сын…

– Все так, – кивнула Цю Сюхуа, – дочери Цзиньянь и Сиван, «Воспоминание» и «Надежда», а сын – Шуайцзян, «Прекрасный правитель».

– Так почему я регулярно встречаю упоминания о том, что Цинь Мисюин раньше уже была замужем и брак с императором для нее второй? Они с Си Шоуцзю успели пожениться?

– Нет. Но злым языкам выгодно было очернять неугодную им императрицу, да еще и из клана, который почти сто лет считался виновным в Сошествии гор, а простым людям и добрым сердцам нравилось думать, что госпожа Мисюин верна своей первой любви и вторично замуж вышла лишь из чувства долга перед кланом и вернувшим ему былое влияние императором. Причина же слухов одна – она действительно продолжала любить Си Шоуцзю до конца жизни. Знаете, какой скандал наделало рождение первого ее ребенка, Цзиньянь? О ком еще она могла быть воспоминанием, как не о прошлом возлюбленном? Придворные устроили бы бунт, не усмири их император. Чэнь Шэньсинь… – Цю Сюхуа на мгновение прикрыла глаза. – Чэнь Шэньсинь был сложным человеком. Простые люди любили его, союзники уважали, но те, кто знал, как он взошел на трон, не могли не бояться. Однако госпожа Мисюин всегда пользовалась его абсолютной защитой; не думаю, что за все время их брака он предал ее хотя бы мыслью. И брак их нельзя было назвать несчастливым: императрица и император взаимно почитали и уважали друг друга, пусть и ясно было, что его чувства куда глубже ее ответных. Но думаю, она все же его любила – так, как могла.

Линлань не ответила, переваривая услышанное.

Чуньгуан, прокашлявшись, заметил:

– Вроде бы не первый раз возвращаемся к тому, что вы застали живыми и реальными тех, кого я привык считать лишь историей, а все равно странно. Вы расстались будто вчера, но для вас вчерашний день – прошлый век, а для нас – только прошлые сутки.

– Память – удивительная вещь, – откликнулся Ючжэнь. – Говорят, что время раскрывает характер человека[240], но я теперь четко вижу, что оно проверяет на прочность и ее.

– А мне странно, что тот молодой господин, что спустился ко мне во время Шествия духов, был сам Янь Шуньфэн, сын госпожи Янь Хайлань, – заметила Инцзы почти растерянно. Цзисин посмотрел на нее: она сидела, нервно ковыряя землю носком ботинка. – Это ведь и правда он, госпожа Сюхуа, я не ошиблась? С ним ведь были близнецы-главы Вэй, я проверила потом по архиву…

– Все верно, это он, – Цю Сюхуа дотянулась и покровительственно накрыла ее руку своей. – Что же тут странного? Все великие главы и правители когда-то были молоды – и он, и Янь Хайлань. И если твой легендарный предок решил благословить тебя, то не сомневайся – ты того достойна.

– И если я помолюсь ему, он ответит?

– Он будет с тобой и без молитвы. Все они рядом с нами. Древние не видят сегодняшней луны, но сегодняшняя луна освещала древних – они жили в тех же землях, дышали тем же воздухом, смотрели в то же небо. Не думаю, что и теперь они ушли бесследно, главное – помнить. Кстати, Син-ди, – тут Цю Сюхуа повернулась к Цзисину, – у меня кое-что есть для тебя и Лань-мэй.

Покопавшись в рюкзаке, она извлекла на свет ленту для волос: судя по плотному переливчатому материалу, старинную, черную с серебряной вышивкой – горные пики и облачные завитки.

– Эту ленту подарил мне когда-то Си Шоуцзю, старший брат А-Чжэня и мой шисюн, – Цю Сюхуа вложила ее в руки Цзисину. Он непроизвольно вздрогнул, когда прохладный шелк коснулся ладоней. – Она была со мной все эти годы как память о том, чего уже не вернуть. Но теперь А-Чжэнь вновь со мной, – она улыбнулась Ючжэню, тот улыбнулся в ответ, – и пора отпустить прошлое. Тебе, Син-ди, и твоей сестре эта память нужнее: он достоин того, чтобы жить в ваших сердцах и стать частью семейной хроники. Мы расскажем вам все, что знаем, а вы – запишете.

– Буду ждать с нетерпением! Положись на меня, Хуа-цзе! – счастливо заверила Линлань, а Цзисин, растеряв все слова, просто сжал в пальцах это то ли наследство, то ли дар из другого мира. Быть может, это и была его судьба – хранить память? И сам он был лишь отголоском чьей-то далекой истории, звеном между прошлым и будущим?

Примерно через сяоши все стали расходиться. Братья Чжао, Инцзы, Синьшэн и Чуньгуан собирались проследить за работами в гробнице и около нее; Линлань, само собой, увязалась следом – ее университетские коллеги тоже обретались где-то тут; Ючжэнь и Цю Сюхуа отправились по своим новым божественным делам, какими бы они ни были, и Цзисин остался на пригорке один. Это не было в тягость – особенно теперь, когда буря в душе улеглась и он снова мог стать самим собой.

Впрочем, был ли он собой до всего, что случилось? Знал ли он себя, знал ли, куда и зачем идет? Знал ли он Ху-гэ – или Инцзы была права там, в гробнице? Цзисин всегда предпочитал инструменты людям. Треснувшая древесина гуциня не солжет тебе о своей ране, мелодия его струн не обернется ударом гонга от неправильного касания. Гуцинь можно починить – непросто, но можно. Человека же не оживить. Человек соврет, недоговорит, не поймет сам себя – и ты не поймешь тоже, как ни бейся, как ни старайся. Но может, она стоит того – попытка понять?

Или понимать целиком необязательно – достаточно просто любить? Просто помнить? Помнить, как помнит Ючжэнь.

Впрочем, понимал Цзисин теперь тоже больше. Отчасти благодаря Ючжэню: вместе с новой сущностью великий предок получил доступ к сведениям, казалось, из всех пластов бытия и, пусть и не смог пока пропустить сквозь себя все, узнал больше о мелодии, которая и привела их всех к этой точке. Печально-резкая песня циня не задумывалась ни как оружие, ни как призыв богов: написавший ее Хань Дацзюэ, ставший главой клана после битвы с огненной птицей, не хотел ни тревожить высшие силы, ни устраивать новых бедствий – лишь передать свою скорбь. Свидетель чужих трагедий, уцелевший в горниле битв, мучимый виной наблюдатель, потерявший меньше, чем любой из тех, кто его окружал, сосуд, наполненный чужим горем, которое не могло не выплеснуться, которое достигло Небес благодаря таланту и силе чувств.

Разве могла такая мелодия не тронуть Ху-гэ, пусть он и не знал этой истории?

Цзисин же теперь знал: и о том, сколько новых бед и радостей принесла эта музыка в конечном счете, и о гибели старого профессора, хранившего свиток с ней столько лет. О профессоре, впрочем, рассказал уже не Ючжэнь – Ши Линь.

Мысли об истинной личности «А-Линя» иногда всплывали в его голове, но никогда не задерживались надолго: Цзисин не думал, что они когда-нибудь встретятся. Что у них было общего? Один на двоих мертвый друг, который не счел нужным их познакомить? Любовь к музыке? Просто смешно. Но спустя неделю после возвращения из гробницы и несколько допросов в Министерстве общественной безопасности Цзисину вдруг написал Чэньшэ и поинтересовался, не против ли тот встретиться и поговорить кое с кем, кто будет рад подробностям о мелодии и божественных явлениях в обмен на множество дополнительных сведений о Тяньху. Надежность таинственного «кое-кого» он подчеркнул отдельно, и при всей своей подозрительности Цзисин не нашел причин отказаться.

И впал в ступор, увидев на пороге своей квартиры айдола, известного на всю страну, – пусть именно его визит казался совершенно логичным.

Ши Линь приехал с менеджером и охраной; квартира, и так небольшая, мгновенно стала тесной. Сопровождение тем не менее осталось деликатно ждать на кухне, и в мастерскую, служившую также гостиной и кабинетом, они прошли вдвоем. «А-Линь» задержался взглядом на его так и не стриженных волосах, каким-то дерганым жестом тронул свои, такие же длинные, улыбнулся почти не наигранно и поставил на стол коробку со сложенными пирамидкой конфетами. «Борода дракона»?

– Ненавижу сладкое, – ляпнул Цзисин, не подумав.

– А Тяньху его обожал.

И оба вдруг расхохотались – нервно, но без неловкости.

Они проговорили несколько сяоши кряду: о Тяньху, о музыке и стихах, о мелодии и богах, об истории и искусстве. Удивительно легко оказалось приоткрыть свое сердце кому-то, кто знал и любил того же, кого и он сам, пусть этого кого-то, их связующего звена, больше не было рядом. К концу беседы Цзисин подумал, что, возможно, судьба привела к нему нового друга взамен утраченного – заменить Ху-гэ было нельзя, но он и не пытался этого сделать.

Перед уходом Ши Линя – тот и так задержался и сдвинул какую-то репетицию – появился Ючжэнь. Приветливо поздоровался, завязал короткую, но учтивую беседу, а после ухода гостей вдруг сказал:

– А ты знал, сяньди, что господин Ши тоже из потомков Вэй Далян? – И видя откровенное изумление, пояснил: – Вижу, вряд ли. Да он и сам не знал и не знает. Сколько же чудесных открытий нам предстоит! Обязательно сходим на концерт.

Ши Линь с тех пор писал регулярно – настолько регулярно, насколько мог айдол с одним выходным за месяц в расписании. Рассказывал, что виновных привлекли к ответственности; он, кажется, сам приложил к этому руку по мере сил. Что у него есть идея создать фонд поддержки молодых музыкантов имени «Пути журавля» в память о Тяньху и группе. Что культурный центр Чжао Ляо предложил ему совместный проект: серию документальных передач о городах Великого пути чудес, где он должен стать лицом и рассказчиком. Что летом, если Цзисин захочет, они могут съездить в Ляо – к родителям Тяньху. «Они будут рады познакомиться с человеком, так много сделавшим для их сына».

Цзисин не был уверен, что сделал достаточно, но согласился.

Цинь Фэйсюй активно пытались реабилитироваться; в каком-то виде замешанные в этом деле Чжао Ляо вызвались помогать. Пожалуй, это было хорошо. Злость Цзисина не прошла, но утихла; он понимал, что клан должен оправиться – слишком многое было на них завязано, – пусть и не собирался кого-то прощать. Прощение оставалось Ючжэню и таким, как он. Цзисин был обычным человеком: резким, обидчивым, яростным. Не героем и не святым.

Возможно, в этом и была его сила. Там, где героев ломает, обычные люди отряхиваются и идут дальше, шаг за шагом, изо дня в день.

Герои всегда одни. Он же не был один.

Жизнь повернула странно: ему писал теперь не только Ши Линь, но и Чэньшэ, лишь положивший тем своим сообщением начало, и Чэньбо, потихоньку возвращающийся в норму, и Чуньгуан, с которым они внезапно спелись на почве едкости характеров, и Инцзы, заботливая сверх всякой меры, и даже Синьшэн, всерьез заказавший ему реставрацию старинной флейты, найденной им в гробнице, – с разрешения главы раскопок, конечно, и с подписанием кучи бумаг. Линлань тоже заглядывала чаще, будто сломав наконец ту стену отчуждения, которая воздвиглась меж ними в подростковые годы. Заходили и Ючжэнь с Цю Сюхуа – через стену, а не через дверь, как все приличные гости.

Жизнь поворачивала и петляла, как извилистая река, но Цзисин не боялся, что течение выбросит его на мель: у него была работа. У него были друзья. У него была память.

Он хотел идти дальше – рука об руку со всем, что делало его собой.

* * *

Такого скандала в их семье не было, даже когда родители обнаружили ее переписку с Чуньгуаном. Инцзы думала, что отец убьет ее – и не фигурально. Пожалуй, от того, чтобы отвесить ей оплеуху, его остановили только люди вокруг – и, может, Чэньшэ, поддерживающий ее под локоть и все так же готовый к бою. Отец попытался выдрать ее руку из его, но тот не пустил, задвинул себе за спину. Несколько мгновений Инцзы позволила себе просто стоять, надежно закрытая этой спиной; она малодушно подумала, что если скажет слово – одно только слово, – Чэньшэ ни за что не даст ее увести, даже если придется драться.

Но она должна была пройти через это.

Инцзы шагнула вперед, подавляя желание вцепиться в него и никогда, никогда больше не разжимать пальцы, но Чэньшэ прикоснулся к ней сам – поймал за ладонь.

– Ты уверена? – спросил он, не обращая внимания ни на Янь Цяньвана, ни на испуганных, шумящих людей вокруг. – Если не хочешь, я могу забрать тебя в Ляо. Мы разберемся.

Инцзы не хотела, но это ничего не меняло. Она покачала головой, и он отпустил. Только сказал тихо и четко, глядя Янь Цяньвану в глаза:

– Не думайте, что я не посмею вмешаться только потому, что вы глава клана, – от лица Чжао Ляо или от своего собственного.

– Наглый щенок! – прошипел отец и потащил дочь в машину, ничего не спрашивая и ничего не слушая. Всю дорогу до дома он молчал: побледневший, страшный, вцепившийся в лежащий на его коленях меч. Слепящее голубое сияние прорывалось из ножен у рукояти, и в голове Инцзы все крутилась мысль: если отец захочет, он разрубит машину пополам.

В резиденции его прорвало, как только закрылась дверь. Он орал так, что звенели стекла; Инцзы ощущала, как бьет во все стороны ци, выплескивающаяся из его горла вместе с криком. Он кричал, что она позорит клан. Что она нарушает закон. Что она не имеет права подвергать опасности свою жизнь, пока у клана нет второго наследника. Что она не смеет общаться с такими людьми. Прибежавшая на шум мать испуганно замерла у стены; Инцзы же просто стояла, и слушала, и смотрела. Первой реакцией было сжаться; сделать так, как она делала всегда, – перетерпеть, поплакать, сбежать, ненавидя себя за бессилие. Второй – закричать в ответ. Но как? Как она смела?..

«Но как смеет он?» – пришла первая мысль. «Как ты можешь бояться отца после того, что сегодня пережила? Больше того, что сегодня пережила?» – последовала вторая.

И Инцзы открыла рот.

Первым, что она сказала, было «нет». Вторым: «Ты неправ». Потом слова полились сами – бушующим потоком, сметающим все на своем пути. Янь Цяньван был сильным заклинателем, но и в ней что-то изменилось после того, как губы Янь Шуньфэна коснулись ее лба. Стекла дрожали от слов отца и трескались от ее.

Инцзы не запомнила многого; пришла в себя она только следующим вечером, подскочив на кровати и едва не сбив со столика рядом поднос с остывшей едой. Но одна фраза, главная фраза, до сих пор отдавалась в ее голове ясно и четко:

– Ты хотел, чтобы я была Янь Хайлань? Она ни у кого не спрашивала, что ей делать! Что же тебе тогда не нравится?!

Стало мучительно стыдно: за то, как она повела себя с отцом, за то, как необдуманно поступила. Ведь действительно: почему она решила, что может лезть в гробницу? Что может вредить клану? Она не хотела плохого, но…

Но с другой стороны, почему она не могла хоть раз сделать то, чего хотела сама? Она еще не была главой и не отвечала ни за чью жизнь, кроме собственной. К тому же… Если старых богов больше нет, так ли важно, кто сменит отца – Инцзы или кто-то другой? Она не выбирала быть наследницей. Должна ли она нести эту ношу?

Есть ли у нее другой путь?

Не найдя в себе сил общаться сейчас с родителями, Инцзы выскользнула на веранду прямо через окно спальни и сбежала в сад. Там она и спряталась среди расцветающих персиковых деревьев, как часто делала в детстве, когда уже не могла выносить брань отца или учителей, надеющихся, что она, как дочь великого рода, освоит программу быстрее и легче других. Она сидела, обняв колени в простых шерстяных брюках – тех же, в каких вернулась домой, тех же, в каких уехала отсюда, возжелав приключений, – и бессмысленно смотрела вдаль, туда, где тихо шумело скрытое стволами море. Что ей делать теперь? Извиниться? Вновь стать – пытаться быть – почтительной дочерью?

Она давно уже не думала о Янь Хайлань всерьез, и это ее удивило. Тогда, в гробнице, когда Цзисин вдруг слетел с катушек, она просто пошла и сделала – остановила, сказала то, что сказала. Инцзы не думала: «А как бы поступила Она, Янь Хайлань?» Не думала: «Она бы справилась лучше?»

Так стоило ли продолжать за нее цепляться?

И все же она чувствовала, что не готова расстаться с ее образом до конца. Пока нет.

С земли Инцзы подняло странное ощущение – словно что-то звало ее назад в дом. Она нерешительно поднялась и поспешила в главный зал, ступая все быстрее и быстрее. Они с родителями вошли в комнату одновременно, пусть и с разных сторон. А потом вдруг появился Ючжэнь: словно соткался из сумерек и морского бриза, незнакомый, величественный и строгий, в старинных одеждах всех оттенков цин, от изумрудного до лазурного, с волосами, убранными в гуань. Он поклонился – едва кивнул головой – и просто сказал:

– Глава Янь, прошу вас уделить мне время.

От него веяло силой, мягкой, но подчиняющей, и отец не посмел возразить – просто не смог бы. Они ушли, а Инцзы с матерью остались. Молчала та недолго:

– Кто этот юноша? И правда бог?

Значит, последние новости им все же донесли. Голос матери звучал почти робко, но Инцзы ответила с решимостью, которой не чувствовала:

– Да. Новый и настоящий.

– И вы знакомы?

Она задумалась на мгновение.

– Мы, пожалуй, друзья. Он спас мне жизнь дважды.

Мать ненадолго притихла, а потом вдруг начала расспрашивать о случившемся в гробнице и у Гротов Тысячи богов: осторожно, боязливо даже, но с искренним интересом. И Инцзы ответила: также осторожно, долго подбирая слова, но ответила. Странно было, и приятно, и больно почти – разговаривать с матерью так, по душам, впервые за долгое, долгое время одних лишь приветствий, прощаний и дежурных вопросов о делах. Могли ли они починить то, что было сломано так давно? Что и не было построено?

Инцзы загадала: если у них получится помочь Жэньго, действительно помочь, то она справится и с родителями. Глупо ставить рядом столь неравноценные вещи, но…

Отец, задумчивый и торжественно-спокойный, вышел из кабинета. Ючжэнь ступал за ним с полуулыбкой на лице. Он обратил глаза на Инцзы – ничуть не изменившиеся, все такие же добрые и человеческие:

– Рад был повидаться, молодая госпожа Янь. Осмелюсь предложить показать вашему достопочтенному отцу видеозапись, сделанную господином Чуньгуаном. Возможно, увиденное своими глазами убедит его быстрее. Я также взял на себя смелость напомнить ему о том, что весна – время орхидей, а осень принадлежит хризантемам[241]. Не забывайте о том, что вас благословил ваш предок, уважаемый Янь Шуньфэн, и ваша сила сияет теперь так ярко, как никогда ранее. Она глубокого синего цвета, пусть и рождена из голубого[242]. Мы вскоре увидимся вновь, и уважаемый глава не станет препятствовать.

Уважаемый глава не был с этим согласен и все же продержал Инцзы дома неделю. Он съездил на спешно созванный Совет кланов в У Минъюэ и привез оттуда весть об отозванном согласии на брак между ней и Синьшэном; Инцзы отметила с младшим господином это радостное событие распитием чая по шэньло. Родители, похоже, больше не настаивали на том, чтобы контролировать ее аккаунт, но она все же создала себе новый, с бабушкиной гарнитуры, – из соображений безопасности.

Бабушка же неизменно писала ей каждый день, наставляя не забывать завтракать, обедать и ужинать. Присоединялся к ней и Чэньшэ. Инцзы могла бы сказать «заботливый, как старший брат», но он не был ей братом, как, пожалуй, и просто другом. Что-то окончательно изменилось между ними, и она не знала, плохо это или хорошо.

Независимо от этого, сначала Инцзы нужно было уладить одно дело.

Когда отец наконец-то выпустил ее из дома, она тут же отправилась в гробницу. Работа шла полным ходом; проще было найти здесь еще какой-нибудь заклинательский артефакт, чем хотя бы один квадратный чжан, на котором никто не копал, не сортировал или не чистил очередные вызволенные из плена усыпальницы предметы. Инцзы пришлось постараться, чтобы найти Чуньгуана, но она чувствовала, что он здесь. И не ошиблась.

Им все же пришлось отыскать уголок без людей, чтобы поговорить, и эти поиски отняли больше времени, чем сама беседа.

– Как ты? – спросил он просто. Они так и не смогли обсудить то неслучившееся между ними: сначала были родители, влезшие в переписку, потом – гробница и ритуал. Не лучшее время, чтобы выяснять отношения.

– Я в порядке, – ответила Инцзы искренне и улыбнулась, не чувствуя ни вины, ни печали. Действительно ли она любила Чуньгуана – не сейчас, тогда? Или ей просто хотелось любить, хотелось чувствовать себя живой и значимой? – Прости, что не ответила тогда. Поссорилась с родителями, а потом… сам знаешь.

– Я рад, – он тоже улыбнулся. – Значит, никаких обид? Сама знаешь, что я не хотел причинить тебе боль. Просто…

– Я знаю. – Она крепко сжала его руку. – Спасибо за то, что поступил так, как поступил.

Чуньгуан рассмеялся.

– Однако. Ну, если недопониманий и вопросов больше нет… Будем коллегами? Может, друзьями?

Инцзы кивнула:

– Попробуем быть.

И они вместе вернулись к гробнице.

После Инцзы приезжала сюда постоянно; честнее было бы даже сказать, что почти отсюда не уезжала. Отец, притихший то ли из-за Ючжэня, то ли из-за Совета, то ли из-за ее внезапного отпора, не возражал – только в очередной раз напомнил, что она не должна пятнать честь клана чем бы то ни было.

Инцзы не стала спорить – все эти склоки начали казаться вдруг совершенно бессмысленными.

Вокруг нее было как никогда много людей – тех, кого она по праву могла называть друзьями, но внутреннее оцепенение все не проходило. Ей нужно было что-то делать, двигаться дальше, решать свою судьбу – сейчас, когда отец наконец чуть ослабил цепи, но что-то мешало, не давало шагнуть вперед. Она знала, что это – Янь Хайлань. Сколько лет она прожила, поставив ее на пьедестал, – далекую, величественную, непонятную? Сколько лет думала, что должна быть такой же? Инцзы знала о ней все и ничего. Что такое сухие слова историков и такие же сухие слова отца, всегда, безусловно, знавшего все лучше всех?

Возможно, Инцзы повезло, а возможно, ее направила сила Янь Шуньфэна, теперь текущая по ее меридианам, но в один из дней в комнате, посвященной Янь Цзи, она нашла его – простой бамбуковый футляр со странной печатью, не поддававшейся никаким усилиям и известным ей заклинаниям. Инцзы промаялась над ней с четверть сяоши, отчего-то уверенная, что должна увидеть содержимое первой, но печать не поддавалась. Однако стоило ей в сердцах, утирая рукавом заслезившиеся вдруг глаза, пожелать, чтобы футляр открылся, как печать вдруг рассеялась.

А внутри… внутри лежала скромная личная печать из обсидиана с иероглифами [243]. Еще – несколько документов, написанных одной рукой. Распоряжения, отчеты о доходах и тратах, официальные письма в другие кланы… Инцзы жадно вчитывалась в ровные, четко выведенные символы, не в силах поверить, что именно держит в руках.

А потом она добралась до отрывков из дневника.

«Волны с шелестом набегают на песок и катятся обратно в море – перебирая гальку своими большими пенными руками, касаясь пальцами прибрежных камней. Я слушаю, прикрыв ненадолго глаза. Вижу полоску света – под ресницами полукругом. Кажется, что море совсем рядом – только сделай шаг, – но знаю, что мне идти до него еще с десяток иней.

Слышала ли я всегда его так близко, так четко? Или то твой подарок мне – последний, прощальный, чтобы никогда не забывать, чтобы всегда чувствовать рядом?

Позволяю себе крепко зажмуриться на мгновение, обратя лицо к бесконечным водным просторам, впитывая каждым цунем кожи это утро, этот рассвет, этот воздух, эти мягкие солнечные лучи, что касаются лица в такой бесхитростной ласке.

Так же касался ты – всегда сминая, смывая мою строгость, правильность, ироничность, все то, чем обросла я за эти годы попыток править и защищать.

Ты говорил мне: „Моя жемчужина, забудь о боли“. Ты говорил: „Моя жемчужина, позволь воде поглотить тебя, позволь воде держать тебя, позволь воде нести. Вода никогда тебя не предаст“. Ты говорил о воде и жемчугах, а сам ронял свои жемчужные слезы на вышитые покрывала в покоях нашего сына, зная, что однажды покинешь и меня, и его.

Но не предашь.

Ты говорил, что раны земли затянутся быстрее ран в сердцах человеческих ли, заклинательских ли. Когда мне снились и огонь, и кровь, и война, ты всегда просыпался первым – я открывала глаза уже в кольце твоих белых рук. Белые руки, драгоценные слезы. Нефрит и жемчуг. Жемчуг и нефрит.

Я называла тебя „дар“, хотя следовало бы называть „драгоценностью“ – сродни тем перламутровым раковинам, что достают с глубин наши ныряльщики. Ты смеялся от таких сравнений; отвечал, что если ты – раковина, то я – сокрытое в ней сокровище, вылепленное, вытканное, вытворенное бесчисленными днями труда, и горя, и кропотливой работы, и отчаянного стремления вверх – туда, к свету над долгими солеными волнами.

Я смеялась тоже – над твоими ответами и над тобой, таким странным, таким непохожим на всех нас – и на людей, и на заклинателей. Смеялась и сплетала наши пальцы – когда никто не видел. Ты все всегда понимал и, казалось, знал обо мне больше, чем знала я сама, чем хотела знать, чем боялась знать, чем могла.

Ты читал меня как открытую книгу – единственный из всех. Я не позволяла этого, но ты и не спрашивал позволения – такой естественный, такой искренний, такой живой, живее всех нас, детей Сошествия гор, навсегда больных, навсегда раненых и разбитых, навсегда – с горьким пеплом в волосах и на губах.

На твоих губах были лишь морская соль и солнечные лучи – нежностью рассвета над нашей пристанью.

У А-Фэна твоя улыбка – когда он вздыхает расслабленно за пиалой чая, когда читает интересные книги, когда тренируется с клинком у самой кромки воды. Когда думает, что никто не видит – эти маленькие слабости, эти лучики света.

Он смешной – такой же, как ты. Любопытный. Открытый этому миру. Живой и подвижный, как звонкие весенние ручьи. Жаждущий вобрать в себя все: людей, звуки, запахи, небо над морем, море под небом, мерцание звезд и трепет оперенья стрелы на тетиве.

Я не верю в богов – только в себя и в тебя, – но молюсь им о том, чтобы он никогда не узнал ни войны, ни боли. Я заперла их отголоски в себе, как в шкатулке со сложным искусным замком – не откроешь, не взломаешь, не пролезешь в щель. Ты – пролез, просочился, пролился водой, но ты – это ты, Лиу. Ты никогда не был похожим на нас. Тебе… тебе можно было. Ты смыл мою боль, забрал ее с собой в море – оставив другую, напитав чистой и светлой грустью бегущего между скал родника. Между скал – в океан. Бесконечный океан, в котором однажды я вновь сожму твою белую руку.

Сейчас же…

Открываю глаза.

Небо бархатно-розовое, перламутровое, светлое-светлое. Солнце золотит его сияющим лучистым ободком. А-Фэн там – на помосте, у самого края, танцует, летит, играет, вот-вот сорвется и взмоет вверх безо всякого меча.

Помню, раньше боялась немного, что он упадет в воду – не утонет, но испугается. Ты вылечил этот страх, взял его на себя – как и многие-многие другие. Без тебя я не стала бы той, кто я есть, – опора моя, судьба моя, мой нефрит и шелк, от веку ушедший от меня, но все же оставшийся рядом.

Ты в пении волн. Ты в шорохе ветра в листьях. Ты в свете звезд. Ты в молчании камня. Ты в улыбке нашего сына, в полотне его черных волос, в белизне его кожи, в сиянии глаз – не твоих все же, моих, синих, ярких, какие были у братьев и у отца.

Их я тоже встречу однажды, как и мать. Встречу их всех. Скажу им, что справилась, что справилась за всех нас – что стала той, кем должна – не должна была стать. Той, кем хотела стать. Что все было не напрасно. Что Пристань стоит и будет стоять – когда оборвется моя жизнь, когда оборвется жизнь нашего сына, когда оборвутся жизни его сыновей. Я чувствую. Я знаю.

Я смотрю на то, как А-Фэн взлетает вверх. Я улыбаюсь.

Я снова закрываю глаза, и солнце целует мои плечи».

Инцзы не знала, сколько просидела так, сжимая в руках тонкую бумагу, чужие древние слезы, чужие древние боль и любовь. Янь Хайлань была третьей дочерью главы клана Янь; ее старшие братья погибли в Сошествии гор, отец – от искажения ци. Она стала главой в семнадцать. Она выбрала себе в мужья незнакомца, принесенного морем, не то духа, не то человека. Она пожертвовала собой в битве с огненной птицей, чтобы спасти заклинателей и простых людей, оставив править уже сына. Инцзы знала все это, но никогда прежде не чувствовала за этими строчками жизни, чужой, похожей и непохожей на ее.

Янь Хайлань никогда не была лишь строчками на бумаге и богиней на постаменте. Она всегда была просто женщиной, просто человеком – и она, Инцзы, тоже могла им быть. Человеком из плоти и крови. Обычным человеком.

Если эта слабость была позволена даже Янь Хайлань, то позволена и ей.

И что-то наконец-то разжалось внутри.

Через пару недель вновь явился в гости Ючжэнь – на этот раз лично к Инцзы и в компании Серебристой Иволги, которую, как теперь Инцзы знала, на самом деле звали Цю Сюхуа. Новые божества обживались в современности все больше; и если Цю Сюхуа так и казалась пока зависшей меж двух эпох, то Ючжэнь, с собранными в простой хвост волосами, в просторной белой рубашке и джинсах, ничем не отличался от обычного человека.

Разве что мерцали временами глаза нечеловечески синим светом.

– Начнем немного издалека, чтобы у тебя была полная картина происходящего, – сказала Цю Сюхуа, устраиваясь на подоконнике. – Мы как могли разобрались в последних событиях и выяснили, что Цинь Фэйсюй – та его часть, что действовала под предводительством господина Цао, – несколько ввела правительство в заблуждение. Не то чтобы их помыслы были чисты как родники, – тут она хмыкнула, – но все же они не предполагали, что способ, предложенный им кланом, будет настолько опасен – и с точки зрения народных волнений тоже. Цели у них тоже были несколько разными. Основное, чего хотело правительство, – альтернативный мощный источник энергии. Как я понимаю, господин Цао им его обещал, но, судя по тому, что он говорил Цзисину, и тому, что в ритуале хотели задействовать Юйшэн… Думаю, целью Цао Вэньюя было уничтожить богов и рассеять ци, дать ей снова напитать мир. Достигнуть баланса между старыми заклинательскими практиками и современными технологиями, вероятно – помочь этим технологиям сплавиться с ци, сделав экспериментальные направления науки сегодняшним днем. Цель благая – учитывая состояние Жэньго, – но методы сомнительные. Баланс восстановился бы и так, через несколько поколений, когда вера в этих детей Дракона и Феникса иссякла бы.

Ючжэнь кивнул:

– Природа всегда стремится к балансу, сама по себе, независимо от людей. Мир претерпел бы бедствия, но не погиб. Впрочем… – его лицо на миг озарила печальная улыбка, – природа также циклична, все в ней. Вероятно, полтора тысячелетия назад я совершил ошибку, дав кланам возможность продолжать цепляться за уходящих богов. Кто знает, каких бедствий мы могли бы избежать, сменись они тогда, а не сейчас, естественным путем…

Цю Сюхуа кинула на него острый взгляд:

– Хватит винить себя. Чего-то Жэньго избежала бы, но явно не всего – исход старых богов, пусть и постепенный, так или иначе сопровождался бы бедствиями и изменениями. Даже если бы рождение новых богов шло в параллель – как, вероятно, всегда было до, – катастрофы бы случались.

– Ты права, циньайдэ, но эти бедствия и изменения не происходили бы столь стремительно, – он покачал головой и оглянулся к замершей Инцзы. – Энергия, питавшая священные для каждого из оставшихся кланов места, скоро рассеется. Источник природной ци под Вечным Садом иссякнет, и защитный купол растает, нечему будет больше сдерживать пустынные ветра и горячую пыль. Попутное течение уйдет от берегов У Минъюэ, их порты не смогут больше принимать торговые корабли. А если остынет вода в заливе Лэнвань у твоего дома, госпожа Инцзы, то вас ждет холод, губительный для растений и животных. Мы побывали во всех этих местах, оставив свое благословение, но его не хватит надолго – по сути своей мы боги, но до мощи семерых детей Дракона и Феникса в эпоху их расцвета нам еще далеко. Если бы мы были рождены человеческой верой…

– И что же нам теперь делать? – беспомощно спросила Инцзы. Неужели все было зря? Неужели Цзисин оказался прав – и они должны были остановить Цинь Фэйсюй любой ценой? Но они думали, что тогда люди продолжат гибнуть от катаклизмов… Неужели теперь все станет еще хуже?

– Эй-эй-эй! – Цю Сюхуа соскочила с подоконника и схватила ее за плечи. – Не нужно падать в обморок. На самом деле старые боги оставили нам подарок. Часть высвободившейся ци впитали мы, это верно, но большую ее часть, все то, что прежде стремилось обратно к первоисточнику, к Божественным Супругам, впитал Юйшэн.

Ючжэнь ободряюще сжал руку Инцзы и виновато улыбнулся:

– Прости, что напугал тебя, госпожа. Я отчего-то не подумал, что стоит начать с иного. Мы знаем, как помочь этому миру, и ты можешь сделать свой вклад.

– Но как?

– Пришло время кланам вновь собраться вместе. Последний раз, быть может, пока благословение прошлых богов, лежащее на правящих семьях, еще не развеялось до конца, – Цю Сюхуа усмехнулась. – Когда-то Юйшэн создали ваши главы, и в ваших руках он запоет как надо.

Инцзы мотнула головой, ничуть не успокоенная:

– Но где мы найдем все кланы, если четырех из семи как таковых уже не существует?

– Кровь не уходит так просто, госпожа Инцзы. Она рассеяна по земле, но проявляется даже спустя сотни лет. Мы уже нашли.

Так Инцзы вновь оказалась в долине у Гротов Тысячи богов – на этот раз при свете дня и по своей воле. Страх и какое-то радостное предвкушение мешались в сердце, все разрастаясь и разрастаясь; ей казалось, что еще чуть-чуть – и она взорвется, не выдержав этого странного чувства. Их было немного здесь: лишь те, кто непосредственно участвовал в ритуале, и те, кого они выбрали сопровождающими, свидетелями зарождения чего-то нового.

И конечно, Цзисин и Линлань – не участники, не заклинатели, но те, без кого всего этого не было бы.

Инцзы взяла с собой бабушку. Родителям она не сказала ничего: наверное, стоило бы, но она не хотела видеть их здесь, делиться с ними этим таинством, неизменно вмешивать политику и выслушивать проповеди. И – да. Она не хотела отдавать отцу свое место в ритуале, которое он бы точно потребовал. Не отец наблюдал, как рождаются новые боги, не отец смотрел в рассветное небо, провожая вереницу древних за горизонт.

Это была она, Инцзы. И она должна была закончить то, что началось той ночью из-за Цинь Фэйсюй.

Бабушка оглядывалась по сторонам с любопытством. Инцзы представила ей уже прибывших: семейство Си, братьев У (Синьшэн ужасно нервничал, но У Синьмин, на день оставивший службу, поддерживал его в решении представлять клан), Шахэ и Чэньбо, Чуньгуана (ко всеобщему удивлению, оказавшегося дальним потомком Хань Ин), младшую божественную чету – вероятно, после всего, что Ючжэнь и Цю Сюхуа пережили вместе, и того, кем они стали, глупо было считать их просто друзьями, как и просто парой, не связанной обязательствами перед людьми и Небом. Бабушка понравилась всем, и все понравились бабушке; оставалось познакомить ее всего с одним важным человеком, но человек этот задерживался.

Впрочем, Чэньшэ уже был в пути; он отписался, что не только будет представлять Чжао Ляо по просьбе Ючжэня, но и привезет с собой представителей Вэй Далян, Чу Юн и Цинь Сяньян. На закономерное «но кто они?» он ответил красноречивым «сама увидишь:)», так что Инцзы оставалось лишь ломать себе голову – и ждать встречи.

Наконец раздался шум мотора, и по грунтовой дороге к берегу подъехали две машины: пыльно-песочная «Чантань» и черная с серебром «Цзилиси». Из последней появились двое широкоплечих мужчин – по виду охрана, и встали около; из «Чантани» же выпрыгнул Чэньшэ и, открыв заднюю дверь, помог выйти двоим – молодым мужчине и женщине.

Линлань неподалеку ахнула и что-то активно зашептала брату, Чэньбо изумленно вскинул брови, а бабушка тронула Инцзы за плечо и лукаво прошептала ей на ухо:

– А твой друг очень видный молодой человек, Ин-эр. И очень тебе подходит.

– Лаолао! – возмутилась Инцзы, чувствуя, как заливается краской. – Откуда ты знаешь, кто из них мой друг?

– Ну как же, ты его очень точно описала. Такая интересная стрижка, и лицом хорош, – бабушка хихикнула. – К тому же, милая, он ведь с самим Ши Линем приехал. Как я могла перепутать? Ты не говорила, что знакома и с ним.

– Я и не знакома… – пробормотала Инцзы, только теперь сообразив, что второй пассажир «Чантани» действительно Ши Линь. Айдол ослепительно улыбнулся присутствующим, уважительно поклонился и пошел знакомиться – совсем по-простому, будто и не был звездой всей Жэньго. Девушка, приехавшая с ним, представилась его менеджером, Чуцинь Байюй. Неужели она была наследницей сразу двух кланов? Значит, Ши Линь – потомок Вэй Далян?..

Инцзы задумалась об этом, но лишь на мгновение – потом ее взгляд вновь упал на Чэньшэ, и она осознала внезапно, как же сильно скучала по нему, по возможности увидеть его не голограммой в шэньло, а вот так, живым, из плоти и крови. Она приметила все: чуть отросшие на висках волосы, легкий румянец на скулах – видно, ехал с открытым окном и ветер бил в лицо, складку между бровями – не такую глубокую, как обычно, расстегнутый воротник-стойку на неизменно черной рубашке, кобуру на поясе, меч в спинных ножнах… Затем он поймал ее взгляд и улыбнулся одними глазами.

И растерянность, смущение, страх вдруг прошли. Чэньшэ приносил с собой уверенность и покой – что бы ни происходило, где бы они ни были, что бы ни делали. Инцзы боялась с Чуньгуаном, но никогда не боялась с Чэньшэ.

И пожалуй, ради Чуньгуана никогда не зашла бы так далеко.

– Что же, все в сборе, – заговорил Ючжэнь, до того сидевший вместе с Цю Сюхуа на берегу реки. Он подошел к большому плоскому камню и поставил на него уже знакомый всем Юйшэн. – Я рад приветствовать здесь всех вас и благодарен, что вы откликнулись на нашу просьбу. Мы не случайно собрались именно здесь. Это место – центр всей Жэньго, здесь сходятся все пути, по которым циркулирует питающая эти земли энергия. Мы на берегу Реки, Проходящей Через Небо. Так ее назвали когда-то первые люди, ступившие на ее берега, восхищенные тем, как отражалось в ней небо днем, как в ее глубинах купались ночные звезды Небесной реки. Так ее называли тогда, когда по ней скользили лодки с яркими парусами, похожие на диковинных птиц, так называют ее и теперь простые люди и бессмертные сянь, ибо одинаково милостива она и одинаково строга и к тем и к другим. – Он говорил размеренно, словно пророчил или зачитывал невидимый свиток, и его бездонные глаза затягивали синевой небес. – Так будут называть ее и впредь, когда о парящих в небесах сянь будут рассказывать легенды, одну чуднее другой, одну другой страшнее, но промолчит река, скроет в своих глубинах образы минувших дней, отражения тех, кто смотрелся в нее когда-то, спрячет в шепоте волн древние песни, слова любви и возгласы ненависти. Реке, Проходящей Через Небо, можно доверить любую тайну. Сегодня мы доверим ей музыку созидания и гармонии. – Он моргнул, и его взгляд прояснился. – Перед вами не просто артефакт, а музыкальный инструмент, созданный когда-то всеми кланами, и сегодня наша общая задача – отдать дань уважения прежнему миру, хранившим Жэньго много лет богам и былой дружбе заклинателей. Чтобы пробудить Юйшэн, чтобы он впитал в себя силу и подарил ее земле, чтобы закрылись ее раны, на нем нужно сыграть. Нужны умелые руки, которые сотворят нужную мелодию и направят всех остальных. Кто будет первым?

Собравшиеся молчали, нерешительно переглядываясь, и тут вперед шагнул Ши Линь.

– Позвольте мне, – попросил он серьезно. – Я умею играть на старинных инструментах, постараюсь справиться и здесь.

– Клан Вэй Далян никогда не остается в стороне, – улыбнулся Ючжэнь. – Прошу.

Значит, она поняла правильно. Родство айдола с Вэй Далян не удивило – кто, как не наследник рода Вэй, мог добиться таких вершин?

Ши Линь встал с того угла, где был закреплен подвес, провел кончиками пальцев по гладкой нефритовой поверхности, потом слегка раскачал его и ударил. Постоял немного с закрытыми глазами, прислушиваясь, и ударил снова, чуть иначе. Перебрал пальцами по воздуху, словно трогал невидимые струны, и позвал:

– Клан Янь Цзи!

Инцзы неуверенно подошла, чувствуя на себе ободряющие взгляды присутствующих.

– Встаньте вот здесь, слева от меня, – попросил ее Ши Линь, – и, когда я ударю, посчитайте до пяти и стукните по нефриту дважды. Хорошо?

Он вновь тронул подвес, тот с гулким звоном ударил об основание, Инцзы посчитала до пяти и дважды стукнула. Звонкие удары гармонично вплелись в тягучее, затухающее звучание, золотые иероглифы на поверхности литофона вспыхнули ярче, а в кончиках пальцев у Инцзы приятно закололо, как бывает, когда после горячей воды окунуть руки в холодную.

– Работает, господин Ши, я чувствую, – ободряюще сказал Ючжэнь. – Продолжайте.

– Клан Чжао Ляо! – велел Ши Линь и, едва Чэньшэ подошел, поставил его справа от себя.

– Когда госпожа Инцзы стукнет дважды, дождитесь моего следующего удара и стукните один раз. И так все время: сначала я, потом она, потом снова я и вы.

Чэньшэ торжественно кивнул. С ним эта странная мелодия обрела большую четкость, удары по корпусу словно заземляли плывущий звон, рождавшийся от соприкосновения металла и камня, и звуки не только растворялись в воздухе, но и уходили в почву. Инцзы казалось, что под ее ступнями медленно перекатываются плотные тягучие волны, отдающие теплом при каждом движении.

– Кланы Цинь Сяньян и Чу Юн!

И молодая женщина, приехавшая с Ши Линем, встала следом за Чэньшэ.

– Клан У Минъюэ!

– Клан Хань Ин!

За Синьшэном подошел Чуньгуан, замыкая круг. Каждый получал от Ши Линя указания: следить за подвесом и ударять по камню на счет три, пять, десять – дважды или трижды… Сам Ши Линь вел одному ему понятный счет, то с силой раскачивал подвес, то, напротив, едва касался его, лаская пальцами металл; а странная мелодия все длилась, подчиненная общему ритму, и сотня голосов отзывалась на один призыв[244]. Инцзы ощущала, как с каждым новым витком мелодии все сильнее вибрирует что-то внутри, проходясь мелкой дрожью по позвоночнику и уходя в землю; ладонь, касающаяся камня, словно трогала раскаленный металл, но боли не было, лишь сильное, ровное тепло. Золотистые знаки на поверхности Юйшэна пульсировали, как стучащее сердце, все быстрее и быстрее, в центре закручивался невидимый глазу, но хорошо ощущаемый на духовном уровне водоворот, вобравший в себя и толчки от земли, и теплый воздух, и шум близкой реки, и внутреннюю энергию каждого участника: золотую, лазурную, белую…

А потом все внезапно кончилось. Ши Линь ударил в очередной раз, и подвес, проскользив по нефритовой глади, словно прилип к стержню, на котором висел, и встал ровно.

– Все, достаточно! – вмешалась Цю Сюхуа, и все, моргая как после недолгого сна, замерли в движении. – У вас все получилось.

Силы резко закончились; Инцзы покачнулась и ухватилась за край остывающего камня.

– Я чувствую, как оживает энергетический слой, – добавил Ючжэнь, – как энергия стремится туда, где нужнее всего. Теперь у этой земли есть время – и это самое главное. Люди помогут ей, а мы – им.

– Да уж. Теперь у нас есть парочка столетий на то, чтобы собрать себе хоть с десяток верующих, – фыркнула Цю Сюхуа.

Ючжэнь мягко погрозил ей пальцем:

– Мы разберемся с этим. Пока люди верят в лю…

Чуньгуан застонал. Ючжэнь всплеснул руками:

– Впрочем, пока неважно. Осталось еще кое-что.

Он без спешки прошел по кругу, соединяя руки стоявших рядом и ненадолго накрывая их своими. Когда слева Инцзы взяла за руку Чуцинь Байюй, а справа – Ши Линь, сил резко прибавилось, в тело словно хлынул искрящийся поток духовной энергии.

– Не забывайте о том, как стояли здесь сегодня, – напоследок сказал Ючжэнь. – И помните тепло руки соседей. Вместе вы сможете достичь гораздо большего, чем по отдельности.

Слегка дезориентированные, но посвежевшие участники ритуала направились на свои места; Инцзы тоже сделала шаг к бабушке, но тут ее поддержали под руку.

– Как ты себя чувствуешь, госпожа? – спросил Чэньшэ с легким беспокойством.

– Жить буду, – отозвалась она. – После наших тренировок и похуже бывало.

Он рассмеялся, сжимая ее локоть, и она рассмеялась в ответ. Бабушка, наблюдающая за ними с берега, хитро улыбнулась. Инцзы беспомощно пожала плечами, признавая: да, это так, ты права, что бы ни думала.

– Господа, разрешите мне угостить вас всех! – в голосе Ши Линя звенели серебристые колокольчики – веселой, радостной трелью удачного дня, первого из многих. – Мы не так далеко от Ина, а там есть прекрасный ресторан с неболтливым персоналом и широким меню!

* * *

Никогда еще жизнь Чэньшэ не менялась так круто, как за последний год, точнее даже за последние несколько месяцев. Сначала перемены заставили сжать зубы и двигаться вперед с упорством черепахи: гибель «Пути журавля», травма Чэньбо, заговор Цинь Фэйсюй, ритуал призыва богов… Однако теперь, когда захлестнувшая их берег волна опасностей и несчастий наконец-то спала, он мог довольно уверенно сказать, что что-то меняется и к лучшему.

Чэньбо, придя в относительную норму, оставил работу в охранном агентстве. Чэньшэ предпочел бы, конечно, чтобы к этому решению привел не такой травматичный опыт, но все же был рад: ему всегда казалось, что эта работа брату не по душе; тот и пошел-то на нее, следуя его примеру. Теперь же Чэньбо собирался вернуться к спорту: цуцзюй всегда оставался для него просто хобби, несмотря на очевидные успехи, однако появился шанс наконец это изменить. Осенью он собирался приступить к полноценным тренировкам с командой – смешанной, как и предлагали ему в клубе, – сейчас же активно занимался восстановлением формы. Когда Чэньшэ гостил в Вечном Саде, то иногда составлял ему компанию на пробежках и с удовлетворением отмечал, как возвращается его былая выносливость.

Матушка, госпожа Гэн, оставила свой саркастически-мрачный настрой касательно восстановления купола и поиска стабильного источника ци: во-первых, министерство наконец-то увеличило ей финансирование, во-вторых, она познакомилась с неутомимым Ючжэнем и его верной спутницей. Чэньшэ не знал, что они обсуждали на встрече, но видел скачок энтузиазма у всех, кто занимался технологией бессмертных. Мать снова окунулась в работу и стала писать еще реже, но он был доволен – в конце концов, это было делом ее жизни.

Недовольным – внезапно или нет – оказался Хуаньюй. Он тоже горел новыми проектами и едва ли не прыгал до потолка от открывшихся вдруг возможностей, но, приехав как-то к Чэньшэ с бутылкой сладкого рисового вина и напившись из-за какой-то сяоши, с несчастным видом признался, что «госпожа Гэн теперь совсем не обращает внимания на этого жалкого ассистента». Дальше последовал такой же несчастный бубнеж о том, что он и чай ей заваривать по всем правилам начал, и еду прямо в кабинет приносить, и за отчетами до поздней ночи сидеть, лишь бы ее разгрузить, и всю коммуникацию с другими отделами на себя взял… Когда трагические стенания перешли в не менее трагическое посапывание, Чэньшэ позволил себе тихонько рассмеяться и уложил друга спать на диван, шепотом пожелав удачи. Он, как никто другой, знал, сколько нужно сил, чтобы оставаться рядом с его матерью.

Тем же вечером, плотно прикрыв дверь гостиной и выйдя на балкон, он позвонил Шахэ. Она словно знала зачем еще до того, как он успел открыть рот; а может, и правда знала – способности сестры всегда были за гранью его понимания.

– Давно нужно было это сделать, тансюн, – ответила она, когда Чэньшэ сказал, что хочет расторгнуть помолвку. – По-хорошему, ее и заключать-то не следовало.

– Зато мы подарили родителям несколько счастливых спокойных месяцев, – пошутил он. – Ты не в обиде?

– Ничуть, – Шахэ хмыкнула. – Свадьба, пусть даже и с таким мужчиной, как ты, едва ли входит в сферу моих интересов – по крайней мере, в ближайшее время. К тому же, – ее голос стал лукавым, – ты так и остался бы для меня старшим братцем. Ты доставал мне из пальцев занозы и отмывал коленки от грязи – какое уж тут замужество?

Чэньшэ тихо рассмеялся.

– Да уж. В детстве ты никогда не плакала, но постоянно сбегала в пустыню, только дай повод. Знаешь, как дядюшка нервничал каждый раз?

– Ну, у него всегда был очень взрослый, серьезный и ответственный племянник, чтобы вернуть домой заблудшую дочь.

– Я старше тебя всего на два года, танмэй. Просто напоминаю.

– Я тоже очень взрослая и серьезная. Ладно-ладно, – в ее голосе послышалась улыбка, – все мы знаем, что из пустыни меня выводили духи. Но ты тоже был молодцом.

Они поболтали еще немного, и Шахэ отключилась – ушла то ли спать, то ли медитировать. Чэньшэ остался стоять, глядя в черное небо, казавшееся почти беззвездным из-за огней большого города. Он думал об Инцзы; о том, что поступил правильно, не став признаваться ей во внезапно осознанных чувствах тогда, на ритуале Цинь Фэйсюй, и теперь, когда она пыталась заново найти свое место в семье и мире. Он мог подождать: в конце концов, вне зависимости от того, взаимной была его любовь или нет, сейчас для него казалось главным просто быть рядом, поддержкой в моменты, когда Инцзы в нем нуждалась.

Тем не менее стоило понимать, что и как он собирается делать. Первый шаг уже был предпринят – Чэньшэ покончил с помолвкой, пусть и фиктивной: бесчестно было бы предлагать Инцзы отношения, невзирая на то, согласится она или нет, пока он был обещан другой. Второй шаг… Пожалуй, Чэньшэ был достаточно старомоден, чтобы считать, что для начала ухаживаний необходим подарок.

Он долго раздумывал над тем, что мог бы ей подарить. Украшения? Банально, даже если достать где-то действительно ценные и достаточно древние. Непосредственно древность? Он наверняка мог бы найти что-то подходящее – мало ли раскопок было в окрестностях того же Ляо?

А потом Чэньшэ вспомнил, как искренне Инцзы восторгалась кибернетической змеей – тогда, будто полжизни назад. Вспомнил – и написал с утра матери.

В конце концов, не должен ли дар, символ надежды на будущее, разделенное на двоих, и быть чем-то новым?

Госпожа Гэн, конечно, не ответила – даже не прочитала, – и через пару дней он решил съездить в офис лично. Помочь ему с улучшенной версией Милашки матушка согласилась на удивление быстро, а узнав причину, и вовсе впала в какое-то странное романтически-меланхоличное настроение, поразительным образом прибавившее ей скорости и сил. Чэньшэ, в качестве жеста доброй воли и благодарности разбирающий те ее бумаги, до которых не успевал добраться Хуаньюй (и те, на которых не стояло грифа «СЕКРЕТНО»), не мог не замечать царящую в лабораториях странную атмосферу; впрочем, как-то комментировать ее или вмешиваться не собирался. Даже удержался от того, чтобы написать о своих ощущениях Чэньбо: не хватало еще, чтобы брат примчался сюда и получил новый нервный срыв.

В один из дней Чэньшэ написал господин Ба с вопросом, когда он планирует выйти на работу. Убирая очередные документы в очередную идентичную другим папку, Чэньшэ понял вдруг, что выходить и не планирует. Решение долго зрело внутри: пожалуй, с того момента, когда Цинь Фэйсюй напали на них в гробнице. Чэньшэ не сомневался в своей профпригодности, но не хотел больше, чтобы жизнь была похожа на вечный бой. Постоянный риск, постоянные разъезды, необходимость всегда быть настороже… Когда-то ему это нравилось, но это время прошло.

В агентство он написал, что увольняется. В детский культурный центр в Ляо – что наконец готов выйти на полную ставку. Охрана предпринимателей и знаменитостей не приносила ему моральной отдачи даже в начале карьеры; дети же… Чэньшэ нравились их сияющие глаза, неуемное любопытство, желание пробовать новое. Нравилось то чувство гордости, которое он испытывал, глядя на их успехи, – и то, как заслуженно гордились собой они.

К тому же рядом с кем, как не с ними, будет проще приспособиться к переменам?

Однако и бытность телохранителем принесла ему кое-что хорошее – одно впечатляющее знакомство. Избавившись от первоначальной паранойи, Чэньшэ обнаружил, что склонен считать общение с Ши Линем приятным; именно ему айдол написал с просьбой о подробностях случившегося в гробнице, не доверяя клану и тревожась о собственной безопасности, и именно его попросил сопровождать себя и Чуцинь Байюй на ритуал, проведенный Ючжэнем. Чэньшэ не стал отказывать – приятно было закончить путь в агентстве вот так.

А после ритуала – и внезапного, но довольно приятного обеда в Ине – он предложил Инцзы подвезти их с бабушкой до резиденции Янь Цзи в Синьду.

Пожалуй, это был первый раз с призыва богов, когда они смогли остаться практически наедине. И просто увидеться-то получилось лишь единожды – тогда, когда они собрались все вместе у гробницы. Безусловно, они поддерживали связь: постоянно списывались или созванивались в шэньло, делились новостями и впечатлениями; Чэньшэ – от поездки с братом в краеведческий музей в Хофэе, носивший имя Си Иши, старшего брата Ючжэня (тот самый, что рекомендовал ему Ши Линь во время тура), Инцзы – от продвигающихся раскопок и обнаруженных в гробнице дневников Янь Хайлань. Он помнил, как она рассказала ему об этом: непривычно спокойная, даже расслабленная, что-то решившая для себя. Тогда же Инцзы впервые сказала, что хочет получить профильное образование, чтобы не остаться на всю жизнь археологом-недоучкой.

Чэньшэ, естественно, ее поддержал и обещал помочь чем сможет – от связей до жилья, если глава Янь решит проявить свойственное ему упрямство.

С главой Янь он и столкнулся, когда, открыв по приезде дверь госпоже Фань (бабушка Инцзы, как он и ожидал по ее рассказам, оказалась чудесной женщиной, пусть и подтрунивала над ним всю дорогу), обернулся к воротам.

Янь Цяньван уже стоял там: прямой и строгий, даже в современном костюме, пусть и выполненном в традиционном стиле, напоминавший призрака прошлого, нежели живущего в их столетии человека. Инцзы вздрогнула. Чэньшэ тут же вспомнил, как отец приехал за ней после того, первого ритуала и как он не смог убедить ее, что идти с ним необязательно.

Чэньшэ шагнул вперед.

– Этот скромный сын семьи Чжао приветствует достопочтенного главу клана Янь.

Янь Цяньван дернул бровью, явно намеренный игнорировать их последнюю встречу.

– Не стоит, молодой господин Чжао. Приветствую вас у порога своего дома, пусть вы и явились без приглашения. Считаете себя подходящей компанией для моей дочери? Я часто вижу вас рядом, пусть и разрешал ей только тренировки.

Чэньшэ коротко склонил голову:

– Нет. Госпожа Инцзы, если позволите, слишком хороша для кого бы то ни было – и для меня, и для младшего господина У. Однако она сама вправе выбирать себе компанию.

Прежде чем отец Инцзы успел ответить хоть слово, ее бабушка за спиной у Чэньшэ протянула:

– Уважаемый нюйсюй[245], если вас не устраивает племянник главы великого клана, то кого же вы считаете подходящим Ин-эр для общения? Небожителей? Мы теперь, конечно, и с ними знакомы, но не стоит ли бедной девочке проводить время и с кем-то помоложе?

Янь Цяньван снова открыл рот, но его снова прервали.

– Чжао-гэ, лаолао, – щеки Инцзы пылали, как два красных мака, но держалась она поразительно прямо, – спасибо, но я справлюсь сама. Фуцинь, – она кинула на него острый взгляд, – может, ты и глава клана и я обязана тебе подчиняться, но я не хочу. И в чем-то не буду. Может, я и должна – как почтительная дочь и наследница, – но, если в будущем я сменю тебя, я должна уметь и кое-что другое: сама принимать решения. И если ты вспомнишь госпожу Янь Хайлань – говорю о ней с тобой в последний раз, – то поймешь меня. Если, конечно, ты не использовал ее образ исключительно чтобы меня стращать.

Она поклонилась Чэньшэ и госпоже Фань – до пояса, со всем уважением, – и ушла в дом. Глава Янь остался стоять – невыразительно-каменный.

– А я говорила, что ваши методы воспитания еще вам аукнутся. Не стоит помогать росткам всходить, вытягивая их из земли, – заметила госпожа Фань. – Молодой господин Чжао, раз уж вы доставили меня в резиденцию, то не подвезете ли и до дома?

– С большим удовольствием, госпожа Фань.

По дороге он украдкой спросил у Инцзы, все ли в порядке. Ответ пришел почти сразу: ее фотография с поднятым вверх большим пальцем. Инцзы выглядела немного испуганной, но довольной. Чэньшэ коротко написал: «Я рад», с трудом удержавшись от того, чтобы добавить такое же короткое «обнимаю».

Еще через несколько дней матушка написала, что киберзмея готова – вернее, киберзмеи. В этот раз Чэньшэ не дал Хуаньюю вмешаться, когда их имена вписывали в систему; послужившая прототипом Милашка наконец была отомщена.

Затем он договорился о встрече с Инцзы. Поездка в музейный комплекс «Миньхэ»: древняя ирригационная система, рыбный ресторанчик, прогулка по реке на крохотном катере. Возможно, им не хватало именно такой простоты: никаких богов, никаких ритуалов, никакого заклинательства, просто они – обычные люди, наедине с собой и друг другом.

Механические змеи, браслетами обвившиеся вокруг запястий, жгли кожу. Чэньшэ вновь стоял у ворот столичной резиденции Янь Цзи, отсчитывая мяо за мяо, неспособный сосредоточиться на чем-то конкретном. Он думал о том, не слишком ли торопит события: в конце концов, не так давно Инцзы нравился другой. О том, не ошибается ли, принимая все эти крохотные знаки – улыбки, румянец, безоговорочное доверие – за шанс на взаимность. О том, что может потерять ее дружбу, если будет неосторожен. О том, какое высокое и синее сегодня небо – но все равно не такое ясное и яркое, как ее глаза.

Потом ворота с шелестом приоткрылись, и Инцзы вышла.

– Привет, Чжао-гэ, – сказала она, привычная и непривычная одновременно, одетая неизменно практично и сдержанно. Но крохотные детальки – сияющие шафраново-желтым гвоздики в ушах, коса, заплетенная сложнее и тщательнее, чем обычно, – заставили его замереть. Быть может, Чэньшэ был глупцом, но сейчас – сейчас он был счастлив. – Прости. Давно меня ждешь?

Он покачал головой:

– Только подъехал. Позволишь кое-что тебе подарить?

Инцзы удивленно вздернула брови:

– О?..

– Нет, ты не забыла ни о каком празднике, – Чэньшэ усмехнулся. – Считай это… предложением. Можешь принять его, можешь отказаться, можешь ответить не сразу, но для начала – протяни руку.

Она подставила ладонь, чуть помедлив, и он вложил в нее змеиный браслет. Его собственная змея, почувствовав укол ци, ожила и заскользила вверх по предплечью.

– Разбудишь ее? Она такая же, как Милашка, только чуть более функциональная. Госпожа Гэн немного ее усовершенствовала – теперь она сможет передавать не только звук, но и изображение. Сам еще не видел, но, зная Хуаньюя, голограмму змея может проецировать хоть глазами. У меня такая же. Они связаны во что-то вроде сети, только вдвоем, поэтому можно назвать это чем-то вроде тайного канала. – Чэньшэ сделал паузу. – Твою зовут Синь[246].

– Как «сердце»? – уточнила Инцзы, осторожно прикасаясь пальцами к металлической чешуе.

Чэньшэ кивнул.

– А твоя?..

– Ми. Как «крыша».

Инцзы улыбнулась: сначала робко, едва заметно, а потом ярко, как рассвет.

– А где же Чжао? А Чжи?

– Пожалуй, такого Чжао я предпочел бы избежать – или, во всяком случае, уберечь от него тебя. Что до Чжи – можем устроить прямо сейчас, «Миньхэ» ждет. И если это не то, чего ты хочешь, – тоже. Мы можем быть и просто друзьями; в конце концов, в современном начертании «движение вперед» и «сердце» на «друга» и заменили.

Инцзы покачала головой:

– Предпочитаю современному традиционное. Ты же знаешь, как я увлечена древностью.

Она привстала на носочки и осторожно поцеловала его куда-то в скулу. Чэньшэ улыбнулся, поддерживая ее за талию – бережно, как драгоценность, которой Инцзы, без сомнения, и была.

– Тогда идем?

– Да.

Они переплели пальцы. Механические змеи поблескивали чешуей, солнце подбиралось к зениту; их ждал чудесный день – и, пожалуй, чудесная жизнь.

Птицы в парке «Миньхэ» несли небесам радостные трели, и две пары невидимых рук оберегали рожденный заново мир.