Все это время ему снился сон. Зыбкий и неясный, как все сны, но в то же время осязаемый и плотный, как жизнь наяву.

Как жизнь, которая у него была когда-то. Как жизнь, которой у него никогда не будет.

Или никогда и не было?

А может, он и вовсе не спал? Закрывай глаза, не закрывай – мир не терял своей четкости, лица касалось благоухание цветов, волос – нежное дыхание ветра, ноги по щиколотку тонули в густой свежей траве; но на краю зрения перетекали, переливались синие водные кольца, и горизонт то раздвигался в бесконечность, то сужался до узкой тропинки.

Она вилась прихотливыми изгибами, и вокруг разливался свет, как ясным днем, но не было видно ни солнца, ни луны, будто свет этот исходил отовсюду, будто светился сам путник, затерявшийся в пространстве сна.

Будто светом исходила его душа, единение хунь и по[203]. Будто хунь уже готова была вырваться из тела и раствориться в ци, пронизывающей мир.

Интересно, в мире снов тоже есть ци?

Ему снилась река, широкая и ленивая. В зарослях бамбука на берегу нежился дракон с небесно-синей чешуей, то сжимая, то распуская кольца сильного тела, а возле него притворялась камнем чернопанцирная черепаха, вся будто исчерченная письменами на древнем, забытом языке.

Он не узнавал ни знаки, ни язык. Подобрав обломанный стебель бамбука, пробовал повторить надпись с панциря, но потом отвлекся, и на песке вышли бездумные черты и линии. Не написать ли свое имя? Это же так просто: квадратик, похожий на домик, к нему примыкает «вечность»… Однако палочка выскользнула из ослабевших от внезапной головной боли пальцев. Какой же был последний знак?

Нет, не вспомнить. Что ж, во сне бывает. Ничего, вот он проснется – и все вспомнит. Палочку надо забрать с собой, пригодится.

Ему снилась золотая степь, будто прыгнувшая в глаза за очередным поворотом тропинки. В густой траве, мерно колышущейся под ветром, величественно вышагивал большой журавль, а в небе кружила огненная птица. Неужели сама Огненный Феникс? Он прищурился, но разглядеть не смог: силуэт птицы дрожал, как марево над открытым очагом, – не уловить, не разобрать.

Он поднял золотистое журавлиное перо, лежащее на тропе, – и степь сменилась морским берегом, словно страницу перелистнули. Под ногами оказалась выглаженная водой и ветрами скала, а впереди шумело море. В прозрачно-зеленоватых волнах играл дельфин, и шкура его испускала нежное сияние, а вокруг носилась, выпрыгивая следом из воды, удивительная рыба с трепещущими веерами-плавниками. Вот дельфин как-то особенно сильно взмахнул мощным хвостом – и на берег с волной выплыла крупная жемчужина.

Он выложил в ряд перед собой все собранные предметы: бамбуковую палочку, журавлиное перо и жемчужину; они походили на незаконченную надпись, словно обрывки еще одного сна. Кажется, бамбук рос в саду родительского дома… но там точно не водились журавли, а на море он и не был ни разу. Или был?..

Говорят, сны посылаются богами как отдых простым людям, как испытание совершенствующимся и как смутные видения будущего тем, в ком спит пророческий дар. Какая мудрая мысль, надо обязательно записать после пробуждения. Но сначала лучше еще немного отдохнуть…

Он свернулся на теплых камнях, подложив руку под голову; шум моря исчез, вокруг уютно встали стены детской комнаты, плечи укрыло легкое одеяло, и чья-то ласковая рука взъерошила волосы.

Он вспомнит… Он обязательно вспомнит, где этот дом и кто укладывал его спать… Вот только надо отдохнуть.

Этот сон длился и длился, не желая отпускать из своих цепких объятий, повторялся, закручивался сам в себя, скрывая пройденное время, пока однажды не был прерван дрожащей мелодией гуциня. Она все пыталась оборваться, изломанная, отчаянная, но каждый умирающий звук опирался на следующий, они подхватывали, поддерживали друг друга, и мелодия разворачивалась дальше, как дорога, по которой надо было пойти. Обязательно надо, ведь его так звали…

И спящий проснулся.

Проснулся Си Ючжэнь.

Он был нужен кому-то, так сильно нужен. Кому-то близкому, связанному с ним узами родства, узами крови. Этот кто-то нашел способ достучаться до него, выдернуть в материальный мир то, что осталось от его души.

Кто-то из его братьев? Заботливый самоотверженный Сяньцзань, взявший на себя ответственность за семейное дело и заменивший младшим братьям отца? Строгий, сдержанный Иши, усердно учившийся, чтобы сдать экзамены и стать опорой семье? Или неистовый, упрямый Шоуцзю, бросивший родных и отказавшийся от предначертанной судьбы ради возможности стать заклинателем?

Собрать себя из лучей света, воплотиться в материальном мире поначалу было сложно. Пришлось вспомнить, каким должно быть тело, для чего нужны руки и ноги, как выглядит он сам. К моменту, когда его ступни коснулись твердой земли, Ючжэнь уже понял, что его земное тело утрачено безвозвратно: то, что он смог собрать и воплотить, лишь память души, не более. И что память эта – эфемерна. Лицо, что сшил он себе из обрывков снов, рассыпавшихся рябью отражений, даже ощущалось маской, тенью, призраком былого. Ему не нужно было зеркало, чтобы видеть: оно неуловимо иное, не то. Дело в изгибе носа? В разлете бровей? Оттенке кожи? Он не знал. Знал ли он теперь хоть что-нибудь о себе? Кто он? Си Ючжэнь в облике незнакомца, растворившийся во времени и потоках энергии. Где теперь грань между ними и им?

Ответов не было. Ясным казалось лишь одно: дни, отмеренные ему когда-то в человеческой жизни, ушли навсегда.

В этом новом мире многое осталось прежним, но многое и изменилось. Ючжэнь ощущал слабое течение ци вокруг – куда слабее, чем он помнил по своему прошлому; на место маленьким городкам и затерянным в горах и холмах поселениям пришли города из стекла и стали, и параллельно с потоками ци окружающее пронизывали странные нити, слабо пульсирующие в странном ритме. Ючжэнь из любопытства прикоснулся к одной и отшатнулся, пораженный обилием сведений, которые неслись по нити с ужасающей скоростью. Его словно прошило ударом молнии. Люди научились строить башни, позволяющие подняться к звездам, и передавать сведения мгновенно, без помощи гонцов и почтовых птиц – не значит ли это, что все они стали совершенствующимися?

Оказалось, вовсе не значит. Будь они все заклинателями, течение энергий ощущалось бы иначе, а так… Ючжэнь сосредоточился и уловил потоки ци, слабо текущие вокруг: нефритово-зеленые и цвета морской волны с юго-востока и северо-востока – значит, кланы Янь Цзи и У Минъюэ уцелели; серебристо-желтые с северо-запада – значит, цел и клан Чжао Ляо… а дальше – пустота, непонятная и оттого еще более пугающая. Ючжэнь отчетливо помнил, как после битвы с чудовищной огненной птицей, погубившей и искалечившей многих заклинателей, он воззвал к самому Водному Дракону Шуйлуну, пробудившему мир, прося у него милости для совершенствующихся; помнил, как стал проводником ци от возносивших молитвы кланов и как сам Шуйлун спустился к нему… Его просьба была удовлетворена, и ради этого стоило пожертвовать последним, что связывало его с земным миром. Ни следа не осталось более от его души по, лишь хунь, соприкоснувшаяся с божественным, еще не развеялась, еще помнила, переродившись во что-то совсем иное. И это иное не ощущало присутствия оставшихся четырех кланов.

Значит, яростное золотое наследие Вэй Далян, лазурные волны музыки Хань Ин, неудержимое пламя Чу Юн и прохладная белизна Цинь Сяньян – все исчезло, растворилось в прошлом?

Сколько же прошло времени?

Сколько же он спал?

Призрачный след от умолкнувшей мелодии еще дрожал среди потоков ци, не спеша развеиваться, указывая путь, и Ючжэнь пошел по нему. Сделал будто всего шаг – и уже оказался на странной узкой лестнице с крутыми ступенями, перед дверью из странного же блестящего материала. На стук вышел молодой человек, и след от мелодии скользнул прямо ему в сердце и там истаял. Взамен Ючжэнь ощутил иную нить, нить кровных уз, прочнее иных оков привязавшую его к этому юноше. Да, юноше – пусть годами он явно был старше того Ючжэня, который когда-то шагнул в горный грот для встречи с богами, но от нынешнего Ючжэня его отделяли столетия.

После неловкого знакомства и попыток доказать, что гость не тот, за кого себя выдает, Си Цзисин сломался, измученный долгой болью от потери друга и напрасной надеждой на его возвращение; и Ючжэнь, уложив его в кровать и ухаживая за ним, как предписывали правила монастыря Тяньбаожэнь и его собственное сердце, изо всех сил старался думать лишь о сострадании и добродетели. «Человеку естественно творить добро, ибо невозможно терпеть страдания других, – повторял он про себя. – Через укрепление энергии ци и характера человек способен стать воистину храбрым и достичь гармонии со своим разумным сердцем-синь[204], а через него – со Вселенной…»[205] Но когда Цзисин уснул и Ючжэнь остался наедине с собой, то почти ощутил себя на грани: вернувшаяся полностью память о том, кем он был, что было им, грозила захлестнуть мощным потоком.

Как иронично, что его потомок из рода Си носит имя «память». Как иронично и безжалостно.

Жили-были когда-то четверо братьев. Старший стал заклинателем, второй торговцем, третий чиновником, самый младший – монахом. Хорошее начало для сказки, Ючжэнь бы и сам не отказался ее послушать… не будь он одним из героев. Всякая сказка хороша, всякая легенда услаждает слух и разум, покуда не оказываешься внутри – ее неотъемлемой частью, ее кровью и плотью. Всякая легенда хороша, но каждая имеет конец, ту границу, которую не преодолеть ни одному герою, как бы он ни был хорош, границу, за которой одна история сменяется другой. Но Ючжэнь преодолел, а другие – нет. И те нити, что связывали его воедино с братьями, вшивали в тело истории, – лопнули, хлестнув кнутами по коже. Он остался – оторванной рукою без тела, незрячим глазом, замолкшим навек языком. Нет друзей, нет братьев, нет той, что могла бы стать больше и того и другого, есть лишь пустота и одиночество, черное, как беззвездная ночь. Они не встретятся более никогда.

Возместит ли хоть как-то его нынешняя боль ту, что испытали Сяньцзань и Иши, когда следом за Шоуцзю и он не вернулся домой?

Вспоминали ли они его добрым словом?

О Дракон и Феникс, пусть хотя бы их жизнь прошла и окончилась без иных тревог и печалей!..

Как горько, что единственным добрым напоминанием о себе, которое оставил им сяоди[206], стал сад в поместье Си, приведенный в порядок его руками. Стоило закрыть глаза – и перед внутренним взором вставали побеленные стены, на которые кружевом ложились тени от листьев, нежные гроздья глицинии, мандариново-яркие карпы в пруду и мраморные таблички с бессмертными стихами. Поместья наверняка уже нет, как нет и сада, – так зачем же он сам все еще существует в этом мире?

крутились в голове старинные строки, и Ючжэню стоило огромного труда не показать Цзисину своих истинных чувств. Ему хватит и собственной печали, будет ли ему дело до слез далекого предка? Но отмахнуться от помощи нуждающемуся Ючжэнь никогда не мог. Потому и пошел с ним, и лишь образ сада в том, что осталось от его души, помогал держать вместе беспокойную энергию. Он и сам был этим садом – уничтоженным временем, стертым почти до основания, без родного голоса и лица. И все же отличные понятия этой изменившейся реальности занимали место среди карпов в обмелевшем пруду, сведения о неслучившемся с ним прошлом ложились свежими строками на истершиеся мраморные таблички, а новые знакомые пополняли ряды призрачных гостей в садовых тенях, наполняя цветники подобием жизни.

Ючжэнь мало понимал, что происходит с его сознанием. Пугали и новые способности – но он мог кому-то помочь, и эта нехитрая радость восходила зарей над поднимающими головы цветами.

Сестра Цзисина Линлань, наследница клана Жемчужного Дельфина Янь Инцзы, наследница клана Черной Черепахи Чжао Шахэ и ее двоюродный брат Чжао Чэньшэ – росчерки туши, пронизанная солнцем морская вода, вздохи ветра над пустыней и новые записи на табличках в его саду, отпечатки их энергии, следы которой он видел на всем их пути, коснувшись ее лишь раз. Дотронувшись до вместилища знаний в архиве У Минъюэ, он с трудом удержал себя в видимом облике – таким обильным и внезапным было запечатление этих знаний где-то в самой его сути. А потом было землетрясение у реки, и огромный мост качался над водной бездной, и Ючжэнь видел разорванное течение ци в этом месте, видел черные вихри – сотни неслучившихся смертей, и не мог не потянуться, не ухватить расползающиеся потоки ци, не скрепить их собственными силами, всем собой, всей своей верой, что еще оставалась в нем… и мост выстоял. Чужие радость и облегчение, искренняя благодарность Небесам, пусть и безадресная в большинстве случаев, коснулись и его, затерялись яркими силуэтами карпов в пруду его внутреннего сада, напитали то немногое, что еще оставалось у Ючжэня от самого себя. Наверное, только это и удержало его в прежнем облике и даже в рассудке. Он обратил самое себя – в помощь. Такой была его суть в те годы, что потерялись в бушующем времени, такой она стала и теперь. Он вновь – не жил, не дышал, но – полнился самоотверженностью, как полнится водой река под неостановимым небесным плачем, давал ей себя поглотить.

Он не знал, что впереди его ждет испытание еще сложнее. Он думал, что истинные испытания для него теперь позади.

Сначала его подхватила и понесла волна ци, едва Чжао Шахэ пробудила свое Теневое зеркало: он откуда-то знал все, что она скажет и сделает, знал и имя этого удивительного артефакта. Ее энергетический двойник-юаньин, яркий и сильный, повел Ючжэня сквозь сияющие лабиринты зазеркалья. Проходы отражались друг в друге, множились, опрокидывались сами в себя, а они с Шахэ ступали по натянутым над миром сияющим струнам, и Ючжэнь одновременно чувствовал и запах дождя, и аромат цветущего персика, слышал журчание реки и шелест гуляющего в травах ветра, видел с невообразимой высоты смутно знакомую горную долину и укромный грот, окутанный серебристым сиянием, – будто у него под ногами вновь было лезвие меча, а в руках – живое тепло той, что везла его много раз на этом мече… Перед глазами встало нежное лицо, которое он знал теперь лучше собственного, с упрямо сжатыми губами; оно дрогнуло, едва уловимо меняя черты, но оставаясь прежним. Он узнал бы его из тысячи: в обрамлении белой траурной вуали или обласканное вольно вьющимися по ветру прядями; оно было последним, что он видел тогда, много жизней назад, прямо перед тем, как божественный свет забрал у него тело и память, прямо после того, как Водный Дракон ответил на его молитву, обещая заклинателям милосердие и защиту…

Он смутно осознавал, что было дальше. Из последних сил попрощался с Шахэ и другими гостями, благодаря за участие, и вышагнул из материального мира в переплетение ци, хранящей память обо всем ушедшем, – прямо туда, куда звали его призрачное звучание флейты дицзы и отблески серебра на черном шелке. Она подвязывала волосы черной с серебром лентой, а еще умела играть на флейте так, что сказка о Деве Заката и Хозяине Рассвета, которую он однажды рассказал ей в пути, обретала плоть и кровь, и казалось, что один из двух дней в году, когда возможна их встреча, уже наступил.

Он не верил – он впервые боялся верить, пусть вера была единственным, что теперь у него осталось.

Он воплотился в глубоких сумерках на берегу Тунтяньхэ, много дальше от моста, который удержал не так давно. Здесь река не бежала вперед, неся на себе корабли и товары, – тихо струилась, сонно касаясь низкого берега, и серебристые ивы склонились над водой, будто рассказывали ей свои сны.

Она стояла у самой воды, тонкая, обманчиво хрупкая в странном белом плаще с белым же заплечным мешком: он поискал в памяти слово – «рюкзак». Покоился в небрежно сжатой ладони меч в простых ножнах, а в скромно убранных волосах среди серебра и тьмы виднелись нежные алые цветы дикой сливы мэйхуа – живые и не думающие увядать, несмотря на несоответствие времени года.

Она обернулась сразу же, словно ждала его прихода, и за несколько шагов преодолела расстояние между ними. И если бы он не узнал ее ранее, то узнал бы теперь – эту вольную, непредсказуемую энергию, эту стремительную походку, – и свои-чужие губы, отвыкшие звать по именам давно ушедших и потерянных, сами шевельнулись, сами разомкнулись еще до того, как он взглянул в такие забытые, но знакомые до последней звезды глаза:

– Цю Сюхуа…

Она изменилась. Лицо осталось прежним, пусть черты его стали мягче, сгладились, точно речная галька, но лишь часть серебра в волосах принадлежала вышитой ленте, другая же говорила о прожитых годах. Время отметило ее волосы и еще ее глаза, из которых на Ючжэня смотрели все минувшие с мига их разлуки века. «Сколько же прошло лет?» – спросил он себя, вспоминая все добытые сведения, и вдруг ужаснулся, вздрогнул. А она улыбалась широко и радостно, и глаза блестели от близких слез.

– Ты все-таки вернулся, А-Чжэнь. – Ее такой памятный, низкий для женщины голос обласкал его имя, обретя в конце волнующую и теперь хрипотцу. – Только сейчас ты уже не кажешься небожителем, ты стал взаправду.

– Я и сам не знаю, кем стал, А-Хуа, – имя выскользнуло легко и просто. – Я спал и пробудился… но, вместо того чтобы обрести, потерял еще больше. – Он протянул руку к цветам в ее прическе и сразу ощутил так много: гладкость лепестков, слабый прохладный аромат, тепло ее тела. Первая мысль была: он способен еще что-то чувствовать. Вторая мысль: Цю Сюхуа жива. Но как это возможно?

– Как это возможно? – повторил вслух Ючжэнь. – Прошло больше полутора тысяч лет.

Сюхуа накрыла его пальцы своими.

– Вот так, циньайдэ[208]. Возможно, если поставить себе цель и обладать завидным упрямством. А я всегда была упрямой, ты же помнишь. И всегда верила в себя и свои силы. Теперь ты можешь убедиться сам, что достижение бессмертия, к которому всегда стремились заклинатели, вполне реально. Журавля я не встретила, белого оленя тоже, зато в конце концов встретила тебя – и это намного лучше. Мир, правда, сильно изменился, и мне просто не поверят, если я появлюсь как есть и расскажу о своем пути. В богов уже почти никто и не верит, что уж и говорить о нас, сянь.

Если бы ему был нужен воздух, он бы тяжело вздохнул. Сад внутри дрожал, как при землетрясении, и за грохотом земли и скрежетом ломающихся деревьев он почти не слышал ее слов.

– В тебе горит огонь, А-Хуа, я вижу его так же ясно, как твое лицо. Ты здесь… это чудо. Это ли не доказательство божественной силы?

– Я просто последовала зову сердца, как твой старший брат, как ты сам. – Она весело хмыкнула. – Ваша семья оставила глубокий след в истории Жэньго, как ни посмотри. – Ее взгляд затуманился, она нежно, едва касаясь, погладила его по волосам, и сила, пульсировавшая на кончиках ее пальцев, потекла не под кожей, но в самую его глубь. – Понимаю, это слабо утешит тебя, но Сяньцзань и Иши не переставали тебя любить и ждать. Я обещала им дождаться за нас всех.

– И теперь ты уйдешь? – прозвучало глупо, по-детски испуганно, но Ючжэнь и был им – испуганным ребенком, выброшенным на отмель истории, потерявшимся в водовороте времен. Если он вновь останется один, едва обретя ее, часть самого себя, едва поверив, почувствовав, ожив? Если так и выглядит она, вселенская пустота, растворение в дао? Ни лица, ни имени, ни сада, ни поющей от присутствия родной ци души.

То ли это, к чему он стремился? То ли, чего хотел? Чего хочет теперь, когда и храм его разобран по камню?

– Куда же я уйду, едва дождавшись самого интересного? Не обесценивай мои старания, А-Чжэнь. – Ее добрая насмешка согрела, прогнала ненадолго страх и печаль. – После того как у тебя все получилось…

– Получилось ли? – Его вновь захлестнула горечь. – Посмотри, где мы сейчас, какой мир вокруг. Пусть кланы и существуют, разве можно сравнить нынешних заклинателей с предками?

– Погоди-ка, куда делся тот Си Ючжэнь, которого я знала? Которого полюбила? Маленький отважный даос с огромным сердцем, который перевернул весь мир и не заметил этого? Покровители кланов вернулись к своим детям, А-Чжэнь, и подарили им еще много безопасных счастливых лет под правлением двух справедливых династий. А что до перемен – не ты ли учил меня, что мир непрестанно меняется, но не следует удивляться этому?

Она говорила о мире, говорила о любви – так легко и искренне, что на миг Ючжэнь растерялся. Что-то шевельнулось в груди – давно позабытое волнение юности, растекающееся от груди смущение. И боги… боги вернулись?

– Значит, все было не зря? – спросил он почти шепотом.

– Конечно же нет! Не скрою, сначала я ужасно злилась. На себя, на богов, на судьбу – но только не на тебя. Ты всегда поступал так, как велели тебе сердце и совесть; именно за это я тебя и полюбила. Ты спал в том гроте много лет, но я всегда чувствовала тебя, ведь между нами, – она коснулась своей груди, потом его, – протянулась незримая красная нить. Однажды я перестала чувствовать тебя на земле и, пусть не смогла проверить лично – тогда путь в долину был утрачен, – поняла, что ты ушел на небо. С тех пор нить вела куда-то вверх, все время вверх, и пусть я не могла последовать за тобой, я ждала встречи. Даже прошла по всем сохранившимся храмам, спрашивала богов о тебе. – Она усмехнулась. – Они мне не ответили, правда. Кто бы сомневался? А несколько дней назад нить снова натянулась и теперь вела уже не в небеса, а в земной мир. Так я узнала, что ты вернулся.

– Я все это время спал. Все эти годы… Я и не знал, сколько уже минуло. Я ничего не знал, я… – Растерянность проскользнула в голос, ее не удалось сдержать. Неужели с утратой смертного тела он утратил и сдержанность, взращенную столь тщательно? – Выходит, я бросил всех. Братьев. Тебя…

– Главное, что ты вернулся. – Она вдруг обняла его, обхватила крепко, словно опасаясь, что он вновь исчезнет, и Ючжэнь понял: и она боится, и она не знает, что делать, пусть и ждала этой встречи, никогда не переставала ждать. – Я столько хотела рассказать тебе! Я бывала во всех уголках Жэньго, пробовала самую разную еду, видела цветущий шиповник и парящие мосты в землях Минъюэ… В одном полуразрушенном монастыре я нашла несколько старинных трактатов, среди них перечень лекарственных трав Тун-цзюня[209] и «Яшмовая книга о внутреннем виде человека»[210]. Я знаю, что за столетия медицина ушла вперед, но тебе точно будет интересно взглянуть на эти книги. Я даже была знакома с великим врачом Бянь Чаном, он жил на закате династии Чэнь и обладал удивительным даром понимать все о недугах человека, лишь взглянув на него. Я узнала в нем твою тень. Я так хотела поделиться всем с тобой, так боялась забыть все невероятное и прекрасное, что встречалось мне по пути…

Она уже шептала, содрогаясь от наконец пролившихся слез, и Ючжэнь, сжимая ее в объятиях, ощущал себя остро живым – не средоточием ци и стихий, а лишь человеком, простым человеком, любящим и любимым, наконец вышедшим из лабиринта к тем, кто так долго его ждал.

Уходила, исчезала двойственность восприятия, становился яснее рассудок – расцветал прекраснейшим из цветков сада, где теперь они могли гулять вдвоем. Ючжэнь не знал, что говорить – больше не было нужды ни в мыслях, ни в словах. И все же выдохнул:

– Серебристая Иволга – очень красивое имя. Тебе подходит.

И рассмеялся, услышав, как Сюхуа сама счастливо засмеялась сквозь слезы.

Потом они сели у воды, не разнимая рук, и Сюхуа, порывшись в рюкзаке, достала парные браслеты из отполированного до блеска серебра[211]. Ючжэня пронзило моментальным узнаванием, стоило только взглянуть на них.

– Это же… такие же были у госпожи Цинь Мисюин!

– Все верно. Это копия артефакта «Связь душ», технику создания которого клан Цинь Сяньян оберегал много веков и который госпожа Мисюин когда-то подарила твоему брату Шоуцзю. Именно этот она и помогла мне изготовить и зачаровать. Белый Тигр тоже помогал. Я собиралась подарить тебе один, когда ты очнешься, чтобы мы больше не потеряли друг друга. Но он отличается от того, который ты видел у госпожи, я связала его со своей жизнью. Если случится так, что… что ты уйдешь навсегда, я не хочу более оставаться в этом мире. Я видела достаточно, чтобы этого хватило и на десять жизней. Артефакт поможет последовать за тобой.

– А-Хуа… Зачем? Пусть твоя жизнь и длилась много дольше лет, отмеренных при рождении, – разве она не важна и теперь?

– Не важнее твоей. Возьми, я не приму отказа, – она защелкнула один браслет на своем правом запястье и протянула другой на раскрытой ладони. – Я так и не смогла достойно отблагодарить тебя за все те дары, что ты преподнес мне, за то, как заставил открыть глаза и увидеть мир вокруг и других прекрасных людей. В том, что моя жизнь продлилась так долго и принесла столь многое не мне одной, лишь половина моей воли. Так пусть же даром тебе стану я сама.

Ючжэнь неуверенно взял браслет, мимолетно озадачившись, как же сможет носить его, если не имеет материального тела; но едва тот охватил его запястье, как обрушилась волна ощущений. Ючжэнь чувствовал, как металл растворяется в нем, оставаясь видимым, как высеченная надпись отпечатывается прямо у него внутри, а вплетенные в браслет заклинания крепче вплавляют его в эту реальность и так же крепко сплавляют в целое с Сюхуа.

«Всякая связь в этом мире имеет свой определенный счет дней. Раз суждено ей быть, то гони ее – не прогонишь. Если ей положено прекратиться, то хоть держись обеими руками – не удержишь»[212], - гласила надпись на браслетах.

Ючжэнь улыбнулся – и вдруг почувствовал, что эти губы теперь – его. Он обернулся к реке: отражение лица в мягко плещущихся волнах стало неуловимо другим, оставшись прежним. В чем было дело? В изгибе носа, разлете бровей? Оттенке кожи? Он не знал. Но знал, что видел себя. Таким, каким был. Таким, каким мог бы стать.

Ему не нужно было смотреть на Сюхуа, чтобы знать, что она читает все его мысли так же ясно, как стихи на каменных табличках среди кустарников и цветов.

– Когда-то я думал, что ни одна история не заканчивается, всего лишь перетекает в другую, подобно смешивающимся водам двух разных рек. Я почти утратил эту веру, очнувшись здесь эти бесконечные дни назад.

– Что же ты думаешь сейчас? – тихо спросила Сюхуа.

– Сейчас… Пожалуй, я убедился, что все же был прав – в прошлой жизни. – Он улыбнулся: легко, свободно и радостно. – Наша встреча была предопределена еще тогда, А-Хуа. Каково ощутить на себе предопределение?[213]

– Теперь не страшно, – откликнулась Сюхуа. – Нам по силам создать собственную историю, у которой не будет конца. Давай же сделаем это.