– Ты что, подслушивал? – Чэньбо сузил глаза, глядя на брата в очевидном замешательстве. – А как же благородство и принципы? Ты мне не доверяешь?

Чэньшэ устало вздохнул, прошел в комнату и, плюхнувшись в мягкое кресло-мешок, пригладил волосы на макушке – тем же жестом, что и его младший брат несколько фэнь назад.

– Если бы я тебе не доверял, диди, то не прикрывал бы от службы безопасности, заявившейся сегодня ко мне на работу, а сам позвал бы их сюда в обход отца и дяди. Я ждал, когда ты сам захочешь и сможешь поделиться. Жаль, что в итоге ты все рассказал не мне, но – хорошо, что рассказал в целом. – Он смотрел печально и строго, но ни в его взгляде, ни в голосе не было обвинения. Цзисин невольно подметил, как все же братья похожи внешне: черты лица, манера держаться – все выдавало родство. Чэньбо разве что казался более светлой, смягченной версией старшего брата; в первую очередь, пожалуй, из-за своей видимой ломкости и уязвимости, а во вторую – из-за более приглушенного, запыленного цвета глаз и волос. Вероятно, это подчеркивало, что крови Черной Черепахи в нем больше: в конце концов, Чжао были детьми пустыни.

Чэньбо вздохнул не менее устало:

– Как много ты услышал?

– Достаточно. И слава Черепахе, что услышал. Ты не собирался мне рассказывать, не так ли?

– Я не знал, как о таком рассказать. И не хотел причинить никому из семьи даже тени вреда. Я думал, что схожу с ума, гэ! Или что во мне проснулись способности Шахэ, что, может быть, еще хуже…

– Тогда я тем более не чувствую вины за то, что подслушал, – отрезал Чэньшэ. – Думаешь, было бы лучше, не знай я об этом? Безопаснее? Ты уже в это влез, в тебя уже вцепились. Если бы «Фэйсянь», неважно как, узнали правду, они не поверили бы, что семья ни при чем. Ты врал им, а мы укрывали тебя. Пришли бы за всеми.

Чэньбо побелел.

Чэньшэ громко выдохнул, потер переносицу и продолжил куда спокойнее, почти ласково:

– Я не пытаюсь запугать тебя, диди. Но если у тебя есть проблема – любая, – ты можешь прийти с ней ко мне. А если эта проблема потенциально касается всей семьи, то не просто можешь – должен. Я не прошу тебя говорить отцу или дяде, просто скажи мне. Какой удар я не приму на себя или не разделю с тобой? – Он легко поднялся, подошел и сжал плечо брата. – Всегда вместе, помнишь?

Чэньбо схватил брата за запястье так крепко, что побелели костяшки. Из его глаз покатились крупные слезы, и Цзисин едва сдержал желание отвернуться: эта сцена была не для посторонних.

Чэньшэ наконец перевел взгляд на него:

– Загадочная мелодия, отголоски божественной силы и, в качестве зрачков дракона[193], человек из Цинь Фэйсюй. Сказал бы, что это похоже на заказное убийство, но данных слишком мало. Си-сюн, ты можешь объяснить, что случилось в той пещере?

Цзисин непроизвольно вздернул бровь:

– Я? Меня там даже не было.

– Но ты достаточно изучил вопрос, судя по тому, что я услышал.

Он скрипнул зубами.

– На самом деле я тоже многого не понимаю. Если брат и недоговаривал тебе, то точно не врал. Из видеозаписи мы узнали только, что Ху-гэ… Вэй Тяньху сыграл странную, явно разрушительную мелодию; потом запись прервалась, потому что свод обрушился. Я попытался разобрать эту мелодию на гуцине, не представляя, как она сработает и сработает ли. Я не заклинатель, в конце концов, и даже не музыкант. Но она сработала и призвала Ючжэня. Его ты уже знаешь. Что касается Цинь Фэйсюй – не могу ничего сказать. Тяньху не посвящал меня в клановые дела.

– И я все еще не уверен в том, что видел, – хрипло вставил Чэньбо. – К тому же… Даже если Ху-гэ не поделил что-то с кланом – зачем им понадобилось его убивать? Он же… он же часть семьи!

Чэньшэ покачал головой, выглядел он задумчиво.

– Будем решать проблемы по мере их поступления. Возможно, я смогу найти выход на Цинь Фэйсюй, а пока разберемся с музыкой. Мелодия представляет собой призыв, так? И кого ей можно призвать? Кого угодно?

– Понятия не имею. Ючжэнь – мой предок и, возможно, откликнулся на зов по этой причине. Еще мы выяснили, что к игравшему ее однажды Хань Дасиню спустился Лазурный Дракон, божественный покровитель клана – тоже в каком-то смысле родственник правящей семьи. Если верить этой закономерности, то, вероятно, для успешного призыва нужно быть связанным родством с тем, кого призываешь.

Брат Чэньбо соображал быстро – Цзисин даже удивился, как ему самому в голову не пришла такая простая и логичная мысль.

– Кто тогда явился к Вэй Тяньху, если на записи он играл эту мелодию? В клане Вэй было много великих героев, но не припомню ни одного, сравнимого с божествами. Это мог быть Желтый Журавль?

– Гэ, ты спятил? – подскочил Чэньбо. – Будь это сам Журавль, разве он причинил бы вред своему потомку? Да и всем остальным!..

– Мы не знаем, во что превратились боги за прошедшие столетия, – жестко возразил Чэньшэ. – Неизвестно, сохранили ли они разум и память. Нам предписано верить, но как можно верить в то, чему нет подтверждения? Я не теолог, диди, и не историк, но археологи находили следы других культов, древнее нашего. И где сейчас те, кому молились древние? Почему бы и нашим богам не последовать за ними? Вдруг их и не осталось уже, вдруг столетия обратили их в демонов и они не разбирают теперь, где друг, а где враг? – Он внезапно обессиленно сжал виски. – Я беспокоюсь, диди. Ты был там, один, и ты чувствовал это – чье-то присутствие, нечеловеческое. А если бы кто-то навредил тебе? Если бы пострадали твои меридианы и ни врачи, ни целители не смогли бы помочь, потому что ты молчал?

Цзисин вспомнил о том, что говорил Ючжэнь: на его зов откликнулись лишь Черная Черепаха, Жемчужный Дельфин и Летучая Рыба, – но промолчал. Желания лезть в чужие разборки он не имел.

Чэньбо вспыхнул:

– Гэ, перестань! Со мной все в порядке! А вот с сюнди и Ху-гэ – уже нет! Думаешь, так легко успокоиться, так просто смириться? Я знаю, что ты переживаешь! И ты, и папа, и мама, и Янчунь! Я знаю! В курсе! Мне больно осознавать, что я стал тому причиной, но не надо носиться со мной как с ребенком! И, боги, неужели так трудно понять, что я просто не хотел – не хочу! – чтобы ты пострадал?! Да, я сглупил, но!..

– И что, ты предлагаешь мне просто сидеть сложа руки и ничего не делать? – Чэньшэ тоже повысил голос. – Может, у Вэй Тяньху и не было кого-то, кто мог за него вступиться, раз от него отвернулся даже собственный клан, но у тебя есть я! Есть твоя семья!

«А у Ху-гэ был я, но я ничего не смог», – усмехнулся Цзисин, чувствуя, как дрожит на губах кривая улыбка. И все, что он делал теперь… Что бы он ни делал – Ху-гэ не вернуть.

На миг отвлекшись, Цзисин потерял нить разговора. Следующим, что он услышал, было:

– Эта история не закончена, диди, и не закончится так просто. О тебе беспокоился даже Ши Линь… – здесь голос Чэньшэ вдруг дрогнул.

Цзисин сморщил лоб. Имя казалось знакомым.

– Ши Линь? – переспросил Чэньбо и кинул взгляд на стену с постерами. – Зачем ему беспокоиться обо мне? Он был другом Ху-гэ, не моим.

– Они с Вэй Тяньху дружили? Об этом не знал уже я. Хотя стоило бы догадаться. Почему ты не рассказал? – Чэньшэ тоже посмотрел на стену, и Цзисин, ведомый каким-то смутным предчувствием, все же влез:

– Погодите. Ши Линь… Вот этот? Айдол?

– А ты знаешь какого-то другого? – огрызнулся Чэньбо и тут же переключился на брата: – А почему должен был? Я должен был сам догадаться, что это важно? Почему это вообще имеет значение? Ху-гэ об этом не распространялся, Ши Линь тем более, я сам-то узнал только потому, что слишком плотно и долго работал с «Путем»!

– Он тоже из Цинь Фэйсюй и может что-то знать, диди.

– Я не уверен, что Цинь Фэйсюй причастны!

Цзисин неверяще покачал головой. Ши Линь, айдол, звезда всей Жэньго… Неужели это и был тот «А-Линь», имя которого Ху-гэ скрывал так упорно? Все сходилось: они были примерно одного возраста, из одного клана, действительно могли учиться в консерватории вместе… Но почему Ху-гэ не рассказал ему? Почему Чэньбо знал, а Цзисин – нет?

Ответ был логичным, но от того не менее горьким: все они – Тяньху, Ши Линь, Чэньбо – были частью одного и того же мира, в котором ему самому не было места. Как бы широко Тяньху ни распахивал дверь, Цзисин так и стоял на пороге, не в силах перешагнуть черту.

Правильно, что он ничего ему не рассказал. Конечно, дальше Цзисина информация бы не ушла, но его это не касалось… Этот мир, их мир – миром кого он был? Заклинателей? Музыкантов? А может быть, просто людей, умеющих дружить бесхитростно и верно, не боясь, не закрываясь, не отгораживаясь стеной.

От мыслей отвлек стук в дверь.

– Не заперто! – раздраженно отозвался Чэньбо.

– Прошу прощения, если помешала, – улыбнулась Инцзы, робко замирая у входа. – Я искала Чжао-гэ, и мне сказали, что он пошел к тебе. Здравствуй, Чжао-сюн. Как ты?

– Великолепно. Был бы, не души меня «Чжао-гэ» заботой.

Чэньшэ саркастически хмыкнул.

– Я неправ? – моментально вскинулся Чэньбо.

– Зачем вы спорите? – спросила Инцзы почти укоризненно. – Даже в коридоре слышно. Чжао-сюн, ты ведь знаешь, как твой брат беспокоился о тебе все это время. Даже если с виду не скажешь…

– Спасибо, госпожа, но у меня нет проблем с пониманием эмоций гэ.

– Он просто пытается тебе помочь, – упрямо продолжила она. – Не ограничить или контролировать. Он ведь любит тебя.

Взгляды Чэньшэ и Инцзы пересеклись, и то, как быстро она отвела глаза, подтвердило некоторые подозрения Цзисина об истинных причинах ее участия в этом балагане.

– Как будто я его не люблю! – хмыкнул Чэньбо. – Послушай, госпожа Инцзы, при всем уважении – это не твое дело. С какой стати ты лезешь защищать гэ? Мы спорим, а не бьемся, и за себя он может сказать сам.

– Мне грустно видеть ваши семейные склоки, пусть я действительно не имею к ним отношения, – она поджала губы. – К тому же, Чжао-сюн, мне кажется, ты не знаешь, что такое контроль на самом деле. Когда за каждым твоим шагом следят, когда каждое твое слово, каждый жест – под прицелом. И не потому, что кто-то искренне за тебя переживает.

– Ну да, ведь за мной совсем не следит половина местного подразделения «Фэйсянь», – съязвил тот и, прищурившись, протянул: – Гэ, а давно ты решил укрепить межклановое сотрудничество с Янь Цзи? Мне казалось, что у молодой госпожи уже есть жених.

Инцзы вспыхнула. Чэньшэ отмер и гневно уставился на брата:

– Чэньбо, следи за языком!

– А то что? Выпорешь меня? В детстве не бил, сейчас начнешь? – Чэньбо осекся, напоровшись на его тяжелый темный взгляд. – Знаете что? Мне нужно проветриться. Будете уходить – закройте дверь. Госпожа Инцзы, мои извинения, но вы сами полезли.

И вышел, едва не задев ее плечом.

Цзисин против воли присвистнул. Инцзы расстроенно вздохнула:

– Прости, Чжао-гэ, не хотела усугублять… Мне и правда не стоило лезть.

– Пустяки, госпожа, – Чэньшэ качнул головой и вдруг улыбнулся – явно нечастой улыбкой, почти чужеродной на закаменевшем лице. – Это я должен извиняться: за то, что не вмешался сразу, и за брата. Он всегда был таким и снова таким становится – значит, действительно выздоравливает. Я рад этому. Но не тому, конечно, что пострадать от его характера пришлось тебе.

Инцзы замахала руками:

– Что ты, не стоит! Все в порядке. Я сама вмешалась, сама спровоцировала. Просто…

– Я понимаю, – ответил он ласково, но в его тоне Цзисину почудилась грусть – не за себя, за нее. – Ты говорила, что искала меня?

– Да, – заклинательница кивнула. – У меня тоже есть хорошая новость: Чжао-цзе подтвердила, что Мэн Ючжэнь совершенно не опасен для нас. Прости, Си-сюн, с этого мне и следовало начать. Обычно я более сдержанна.

– Все нормально, не переживай, – отмахнулся Цзисин, вдруг почувствовав, как давит на плечи усталость. – И зовите его уже по настоящей фамилии, нет смысла что-то скрывать. Он тоже из рода Си.

– Ты полностью уверен в том, что он твой предок? – уточнил Чэньшэ. – Я доверяю Шахэ, но нечисть умеет вводить в заблуждение.

– И много подобной нечисти ты видел за свою жизнь?

Он задумался:

– Пожалуй, нет.

– Значит, нечего и бояться. Я практически не связан с заклинательским миром, не могу использовать ци и не переходил дорогу никому, кто мог бы натравить на меня настолько сильного монстра. К тому же, желай Ючжэнь причинить мне вред, успел бы уже раз пятнадцать, – Цзисин неверяще покачал головой: даже будь тот нечистью, и котенка бы не обидел. – А еще, если вам интересно, Ючжэнь жил где-то во времена ваших Янь Хайлань и Чжао Шаюя; вероятно, был знаком лично. Можете попытаться проверить, во всяком случае.

– Правда? – У Инцзы загорелись глаза. – Если так, то твой предок просто невероятная находка… Ох, прости, прозвучало грубо. Я была бы рада расспросить господина Си, если он согласится. Вот только сейчас, – она метнула на Цзисина быстрый и виноватый взгляд, – он не с нами, куда-то ушел. Чжао-цзе рассказала ему, что его ждет какая-то заря, и о серебристой иволге… К сожалению, я не запомнила дословно и мало что поняла. Ты знаешь, о чем могла идти речь, Си-сюн?

Цзисин растерянно мотнул головой. Ючжэнь ушел? Разве он не собирался помочь им? Может быть, эти «зори» и «иволги» как-то связаны с делом?

– Шаманы редко изъясняются прямо, – кивнул Чэньшэ. – Вернее… Они говорят ровно то, что знают и чувствуют, но знают и чувствуют они иное и иначе, чем мы. Я и сам не всегда понимаю Шахэ, пусть мы и знакомы с рождения.

– Господин Си просил передать, что вернется, – торопливо добавила Инцзы, и неожиданно для себя Цзисин просто… поверил. Ючжэнь сдержал бы данное им слово.

– Что вы выяснили в итоге? – спросил он уже спокойно. – Я, конечно, не заклинатель, но о блуждающих духах наслышан – так они себя не ведут.

Инцзы серьезно кивнула:

– Ты прав. Твой уважаемый предок – не блуждающий дух, а кто – мы пока не знаем, даже Чжао-цзе не уверена, а лишь предполагает. Судя по всему, мы столкнулись с тем, чему нет аналога или прецедента ни в одной из хроник. По крайней мере, известных нам. Я не хвастаюсь, но изучила все доступное в клане, а Чжао-цзе не только воспитывали на наследии предков, но и обучали общению с… нечеловеческими созданиями.

– Я кое-что читал о совершенствовании, но, насколько понимаю, Ючжэнь не был заклинателем, только монахом. Разве монахам доступен тот же путь вознесения? – По спине побежал холодок – предчувствие встречи с чем-то вечным, и заставляющее замереть, и разгоняющее кровь. Похожее Цзисин испытывал, когда удавалось поработать с действительно древним инструментом, под потемневшим слоем лака которого могли скрываться и дивная роспись, и искусно вырезанная надпись, и шрам, оставленный чьим-то ударом, обрывок чужой истории.

– Недоступен, если у них нет хотя бы малого дара и они не провели значительное время за надлежащими практиками, – ответил Чэньшэ. – Полагаю, при жизни Ючжэнь не смог бы дойти даже до середины этого пути, больше двадцати я бы ему не дал. Тут другое.

– Меня всегда удивляло, что всех заклинателей без разбора называют бессмертными, – добавила Инцзы. – Бессмертие – то, чего мы можем в теории достичь при должном таланте и усердии, а не врожденное качество. Записи об обретших истинное бессмертие скудны; лишь немногие, удалившись от мира в попытках постичь его суть и преобразовать тело и дух, после возвращались к людям. Да, нас всегда называли жэньсянь, «бессмертными людьми», но дисянь[194], «земные бессмертные», среди нас встречались нечасто. Вроде кто-то из клана Хань Ин достигал этой ступени еще при династии Чэнь… Или кто-то из Вэй Далян… Там, кажется, была женщина в правящей семье, не жена главы, но сестра.

– «Вроде»? «Кажется»? Удивлен, – поразился Цзисин. – Я думал, что в кланах хранятся какие-то секретные записи о реальном достижении бессмертия, может быть, даже списки тех, кто его достиг… А выходит, вы и сами ничего толком не знаете?

– Многое было утрачено, – сказала Инцзы с таким выражением, словно в этом была ее личная вина. – Да и наши способности… Единственное, что я могу предположить, – господин Си нечто вроде частично материализовавшегося шэнь[195]. Ты, наверное, не обратил внимания, но, когда мы выбрались с моста, он на какое-то время стал полупрозрачным.

Цзисин кивнул:

– Видел, но в архиве У Минъюэ. Ючжэнь тогда что-то сделал с компьютером, и потом у него еще с половину сяоши просвечивал рукав.

– Жаль, этого не расскажешь хранителям архива, – она хихикнула. – Они наверняка так и ломают голову, бедняги… А если серьезно, то, думаю, разгадка кроется где-то в понятии «шэнь». Заклинатели-шэньсянь, обретшие бессмертие духа, встречаются только в легендах; мы очень приблизительно представляем, каким должен быть такой человек. Но ключевое слово – «человек», на этом этапе у него все еще есть физическое тело, как бы ни был могуществен дух. А у господина Си физического тела, судя по всему, нет.

– Когда-то было, насколько я понимаю. Я читал о том, как Белый монах уснул зачарованным сном в горной долине и у его грота расцвели персики бессмертия. Ючжэнь вроде эту версию не отрицал. Выходит, тело он утратил, а вот как это случилось…

– Значит, душа его после смерти не пошла путем всех прочих душ, а вознеслась к богам прямо так? Он ведь сохранил и память, и личность? – Дождавшись кивка, Чэньшэ продолжил: – Возможно ли, что мы имеем дело с чем-то принципиально новым? Не стану говорить «потенциальным божеством», но…

– Вот только божества мне в роду и не хватало! – мрачно пошутил Цзисин, а потом вдруг напряженно вскинулся. – Ты серьезно? Думаешь, он может?..

Чэньшэ неопределенно пожал плечами:

– Я все еще не теолог и даже не священнослужитель. Оставим этот вопрос до завтра; может быть, к этому времени господин Си уже вернется, а комнат для ночлега хватит на всех. И, госпожа: я обещал показать тебе наш цветник. С утра там спокойнее, садовники и ученые приходят только к полудню.

– Ох, Чжао-гэ, спасибо! – просияла Инцзы.

Цзисин на мгновение прикрыл глаза. Он был лишним здесь и малодушно хотел вернуться в свою квартиру, укрыться пледом, уткнуться в книгу и просто сидеть, пока не затечет спина и не заболят глаза. Однако не мог.

* * *

Говорят, увидев свою мечту исполненной, испытаешь разочарование. О чем мечтать дальше, если цель достигнута? Инцзы никогда подобного не боялась: ее мечт, маленьких и больших, хватило бы на семь жизней вперед, пусть обычно она и не предавалась мыслям о них слишком долго. Есть ли смысл желать того, что вряд ли когда-то произойдет, и есть ли смысл прокручивать в голове то, чего сможешь достичь в реальности, приложив достаточно усилий?

Прогулка по цветнику Вечного Сада всегда воспринималась ею где-то между этими двумя категориями. Однако сейчас Инцзы была здесь, смотрела на мягкую жемчужную дымку, окутывающую деревья вместе с лучами утреннего солнца, и ощущала лишь чистую, незамутненную страхом радость. Тревоги остались там, за горячим песком, за порогом древнего сыхэюаня, в отведенной ей на ночь комнате, где она силилась заставить себя написать хотя бы бабушке: что жива, что в порядке, что все хорошо, что не нужно ее искать, что…

Так приятно оказалось быть потерянной. Просто маленькой песчинкой, бездумно несомой ветром.

– Это из-за энергетического купола, – пояснил Чэньшэ, глядя куда-то вверх, на неясный рассеянный свет. – Оптический эффект. Купол не только оберегает растения от засухи, но и снижает интенсивность ультрафиолета, поэтому теплицы здесь не нужны. Даже самые привередливые цветы и травы чувствуют себя превосходно.

Подумал и, добродушно хмыкнув, добавил:

– Впрочем, поэты в механизм не особо вникали. Их больше занимала «жемчужная заря» над пустыней. Читала стихи поздней Чэнь? Тогда около резиденций как раз начали активно селиться незаклинатели, и тщательно оберегаемые до того чудеса частично лишились таинственности.

– Но не перестали от этого быть чудесами, – улыбнулась Инцзы. – Разве не чудо, что посреди пустыни твои предки смогли вырастить целый сад?

– Не столько чудо, сколько кропотливый труд. Я читал, что раньше сад был значительно больше – предки следовали принципу невмешательства в природу, потому цветник начинался с местных растений и тех, что встречаются южнее, на границах с Вэй Далян и Цинь Сяньян. Это потом уже хранители сада привозили редкие и красивые растения отовсюду, многое здесь – подарки от императорских садовников, из других кланов, даже из-за границы.

Беседуя, они медленно шли по дорожкам, петлявшим между россыпями камней разного размера и формы. Все оттенки их были теплыми – от коричневого и буро-рыжего до бледно-желтого и молочного. Некоторые камни походили на грубо обработанные кристаллы, бликующие под солнечным светом. На каждом из них проступали линии: прямые, изогнутые, они шли параллельно, пересекались, сходились и расходились, напоминая то грубые карты древних городов, то схематично высеченные русла рек, а порой – и переплетения вен.

– Я читала про эти камни, – заметила Инцзы. – Это ведь их привозили с хребта Куэнь-Лунь?

– Верно. Причем не все добыты нашим кланом, многие отдали нам Цинь Сяньян. Они хоть и жили в горах, всегда больше интересовались добычей полезных ископаемых, а не минералогией. Здесь же предки радостно приписали эти следы божественному присутствию и забрали с собой как свидетельство, что жизнь возможна и в пустыне. Линии на них, кажется, ученые так и не смогли объяснить.

– А вдруг и правда сами боги сошли с небес и оставили эти следы? – хитро спросила Инцзы.

Однако Чэньшэ ее энтузиазма не разделил:

– Что-то все свидетельства божественного присутствия в последнее время несут одни неприятности. Давай не будем об этом, госпожа. Ты пришла смотреть цветник, а не выслушивать мое ворчание.

Инцзы уже почти открыла рот, чтобы сказать, что находит его ворчание – такое беззлобное и шутливое – забавным, если не милым, но вовремя себя остановила. Прозвучало бы слишком по-детски, правда? А ей не хотелось, чтобы он видел в ней ребенка.

«И кого бы ты хотела, чтобы он в тебе видел? – язвительно заметил внутренний голос. – У него, между прочим, невеста есть».

«По крайней мере, взрослого человека, способного контролировать свои порывы», – отозвалась она не менее едко.

Впереди показался изящный зеленый павильон. Выточенные из драгоценного нефрита колонны гордо вздымали купол с прихотливо загнутыми краями, а над входом на до блеска отполированной табличке золотом горела надпись: «Пока мы видим сны о былом, рассветы и закаты сменяют друг друга». Между колоннами стояли большие, до пояса, вазы.

– Это Павильон Созерцания, – пояснил Чэньшэ, твердо вознамерившийся выполнять обязанности экскурсовода. – Назван так потому, не поверишь, что здесь удобно сидеть и рассматривать сад – его видно с любой точки внутри. А еще павильон отмечает границу между более древней и более новой частями цветника. Как только мы его пройдем, сможешь увидеть самые первые посадки.

– Тогда давай скорее! – рассмеялась Инцзы. – А что в этих вазах? Погоди, это же фарфор цинцы?[196] Сколько его здесь… Это ведь безумно дорогие вещи!

– Наследие Чжао Инчжу, Бессмертного Лиса. Он прославился не только как непревзойденный разведчик и стратег, но и как талантливый целитель. Говорят, Бессмертный Лис дружил с одним именитым мастером и тот по его просьбе изготовил несколько таких ваз: Лис обнаружил, что цинцы благоприятно влияет не только на свойства чая, но и на свойства растений вообще, и начал выращивать в нем лекарственные травы. Они и сейчас там растут – настоящие линцао[197], отрада клановых целителей. К тому же, смотри, – Чэньшэ подвел ее к одной из ваз, – мастерство их создателя было столь велико, что каждая ваза отражает один из общепринятых оттенков цин. Вот эта, например, «синь в разломах изумрудного», вон там – «весенние воды», за ней – «зеленые облака», а слева – «нежный лотос, таящий росу»…[198]

– Невероятно, – Инцзы покачала головой, благоговейно проводя кончиками пальцев по гладкому и прохладному ободу, – столько линцао я не видела даже в Рассветной Пристани… О, а это ведь цзинься?[199] Та, что помогает при болезнях глаз?

– Да, она. Из Рассветной Пристани за ней тоже приезжают, так что, если поговоришь с вашими целителями, узнаешь больше. Я, к сожалению, разбираюсь плохо, – мягко улыбнулся Чэньшэ, и она на миг замерла, отчего-то засмотревшись. – А теперь взгляни сюда, – он бережно взял Инцзы за плечи и развернул. – Здесь начинается старинный цветник. Видишь разницу?

Разница и правда была. До этого кругом располагались многоуровневые клумбы с прихотливо подведенной системой полива и подкормки, прослеживалось активное использование технологий, вроде платформы с объемными изображениями и историей растений. За павильоном же все это как будто исчезало, и цветник походил на традиционный сад с его притаившимися в тени кустов каменными табличками, выгнувшимися над тихими прудами воздушными мостиками и клумбами, огороженными лишь керамическими пластинками.

– На самом деле автоматическая поливка есть и здесь, просто не на виду. – Чэньшэ легко спрыгнул со ступеней павильона в траву и подал спутнице руку. – Мы не такие уж консерваторы. Глупо отказываться от удобства там, где это действительно облегчит труд садовников.

– Ты столько знаешь об этом цветнике, Чжао-гэ, это чудесно. Я, пожалуй, не рассказала бы столько о наших персиковых садах… Ты ко всем семейным драгоценностям[200] так внимателен?

– Пусть я и не наследник, но воспитывали нас троих – меня, Чэньбо и Шахэ – одинаково, и историю клана мы учили все вместе. Да что там историю… Даже с духами говорить тренировались. Здесь, конечно, сестре равных нет, но и я кое-что могу.

– Она потрясающая, – ответила Инцзы невпопад, вспоминая знакомство с Чжао Шахэ, ее проглядывающую за строгой внешностью веселость и глаза, светлые почти до прозрачности, – страшно было смотреть. – Как будто бы неземная, но в то же время устойчивая, устойчивее нас всех. Я… Я думаю, вы очень красивая пара. Отношения у вас должны быть легкими как вода.

Сердце вдруг сжалось от неловких, вымученных слов – пусть она и в самом деле сказала что думала.

– С тобой, госпожа, отношения не тяжелее, – невозмутимо отозвался Чэньшэ. – Мне кажется, это свойство всех благородных людей[201]. И я бы удивился, будь это иначе, ведь вода – стихия твоего клана, кому, как не тебе, дружить с ней? – Видя, что она молчит, он мягко подтолкнул ее в нужном направлении: – Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

Дальше они пошли молча, но тишина не давила. Инцзы даже была благодарна Чэньшэ за нее: она не понимала, что на нее нашло. Она давно знала об их помолвке с Чжао Шахэ, чуть ли не с самого знакомства, но почему-то никогда не задумывалась всерьез. Наверное, потому, что прежде не встречала Шахэ вживую? Легко было просто не обращать внимания, пропускать мимо себя.

Но теперь не замечать не получалось.

Однако… Ничего ведь не изменилось в действительности. Чэньшэ все так же был рядом – шел по дорожке на расстоянии меньше ладони, вдыхал умиротворенно воздух, полнившийся ароматом цветов, сладким и горьким, щурил глаза. Все такой же близкий, все такой же открытый, источающий все то же тепло. Может, Инцзы и не стоило думать? Может, она тоже могла просто быть – рядом.

Вдыхать запах. Щуриться от разгорающегося все ярче солнца. Смотреть на цветы и травы. Забыть об остальном мире хотя бы на сяоши.

И она вдыхала, щурилась, смотрела. По пути попадались действительно интересные растения, читать таблички с описанием которых было едва ли не увлекательнее, чем разглядывать их самих. Здесь была и шелковица, выращенная из черенка той, что некогда расцвела у дворца императора Чэнь Шэньсиня как благоприятное предзнаменование; и коричник ароматный, из которого, по преданию, в далеких землях вила гнездо чудесная огненная птица; и имбирь – казалось бы, не диковинка, но прежде Инцзы никогда не видела, как он растет… А потом тропинка повернула, и в глаза плеснуло всеми оттенками синего.

– Это анагаллис, – негромко сказал Чэньшэ, указывая на растение с нежными, тянущимися вверх стеблями и мелкими аккуратными листьями. На тонких длинных черенках покачивались изящные пятилепестковые венчики такого насыщенного синего цвета, что казались ненастоящими. – Я давно хотел тебе его показать, он очень похож на… ваш фамильный цвет глаз.

Заминка перед последними словами была совсем крошечной, но она была, и Инцзы стало одновременно тепло и немного грустно.

– Он чудесен, спасибо, – тихо ответила она. – Как будто к тебе пришло в гости море… или ветер прилетел с побережья.

«Спасибо, что нашел в своем доме кусочек моего», – подумала она, но не произнесла. Осмотрелась. В этом уголке сада, судя по всему, росли только декоративные растения, единственное предназначение которых – радовать глаз. Не менее почетное, впрочем, чем у тех же линцао: пока они лечили тело, красота врачевала душу. На дальнем конце клумбы мелькнул скромный всплеск голубого, и Инцзы с любопытством шагнула туда.

Под отдельным, замаскированным под каменный фонарь оросителем притаилось несколько крупных, похожих на маки или тюльпаны цветков яркого небесного оттенка. Анагаллис манил глубокой синевой, как вечерняя заводь или сумеречные, растерявшие дневное сияние волны; эти же цветы словно упали с весеннего ясного неба, которое и подарило их полукруглым лепесткам свою волшебную лазурь. Между ними ярко сияли золотисто-желтые тычинки, похожие на маленькие солнца.

– «Голубой мак», – прочитала Инцзы на табличке и не удержалась: погладила нежные, но плотные лепестки. – Никогда таких не видела, даже не знала, что они бывают.

– Скорее всего, и не увидишь, – ответил из-за спины Чэньшэ. – Когда-то они росли в предгорьях на юге, на границе с Вэй Далян, но, когда там началась засуха, многие растения погибли. Этим макам нужны влажная почва и прохлада, поэтому их сразу перенесли сюда. Сохранить их цветение – целая наука, ведь стоит голубому маку зацвести впервые, как он погибает. В нашей пустыне очень трудно сберечь кусочек моря.

– Как красиво и как грустно, – прошептала Инцзы и, поддавшись порыву, добавила: – Ты только представь, Чжао-гэ: тех, кто впервые посадил здесь эти маки, давно уже нет в живых, а цветы, обреченные на скорую гибель, все равно распускаются каждый год. Можно сказать, что ваш сад – это сад бессмертия, ведь он жив до сих пор, а значит, живы и его создатели, когда-то решившие продлить чей-то крохотный век.

– Я не думал об этом, просто приходил сюда, чтобы побыть в тишине, – признался Чэньшэ. – Но ты права, госпожа. Теперь мне не так грустно будет смотреть, как по осени опадут лепестки. Присядем? – Он указал на скамью неподалеку. – Я вспомнил, что до сих пор не расспросил тебя подробнее о раскопках. Все ли прошло благополучно?

И Инцзы рассказала ему – удивительно легко. Слова будто лились сами: и о Чуньгуане, и о странной печали – больше о мечте, перешедшей в разряд несбыточных, чем о реальном человеке, и о родителях, нарушивших тайну ее переписки так просто, будто доверие ничего не стоило, и о бездумном побеге, и о том страхе, что она испытала на мосту и смогла осознать лишь много позже. Она говорила, Чэньшэ слушал, и все больное, что давило на нее все это время, уносило прочь пустынным ветром, горячим, но ласковым, развеивало над сухими красно-бурыми холмами вместе с беспокойными духами былого.

– Не жалей о прошлом, – только и сказал Чэньшэ. – Знаешь пословицу: «Лучшее время для посадки дерева было двадцать лет назад»? Многие забывают, что у нее есть продолжение: «Второе лучшее время – сегодня». Никогда не поздно начать все заново. Ты обязательно встретишь кого-то, с кем твое сердце будет в безопасности.

– Спасибо, что ты есть, – смущенно отозвалась Инцзы. – И вообще, и… у меня. Я хочу, чтобы у тебя, чтобы у Чэньбо все было хорошо.

– Обязательно будет, – серьезно кивнул Чэньшэ. – И у тебя, и у нас.