В древности заклинатели знали и умели гораздо больше, чем в нынешние времена, – в этом факте Чэньшэ никогда не сомневался, как бы скептически ни относился к постоянным сожалениям о прошлом, свойственным старейшинам клана. Неоспоримость этого факта подтверждали многочисленные свидетельства и хроники, хранившиеся как в Вечном Саде, так и в Башне Ветров или Рассветной Пристани, и не доверять им было попросту глупо. Однако даже на фоне выдающихся способностей древних умения рода Чжао выглядели чем-то особенным – и если Чэньшэ вдруг об этом забывал, то мог вспомнить сразу же, едва взглянув на двоюродную сестру.

Хроники умалчивали, откуда в клане Чжао Ляо появился дар общения с духами. Какими неведомыми путями среди заклинателей, унаследовавших силу воинственной Черной Черепахи, научившей противостоять губительным пустынным ветрам и находить воду даже под толщей песка, расцвело такое тонкое искусство? По одной из версий, заклинатели пришли в эти земли не с центральных равнин, как прочие кланы, а из земель Чахэ[178] за Западной Великой пустыней[179] или вовсе из-за гор Аэртай[180] за другой Великой пустыней – Северной. В тех краях, говорили легенды, и им же вторили древние источники, тоже почти неотличимые от легенд, жили заклинатели-шаманы, повелевавшие духами и ветрами, способные летать без крыльев, восходить на небо с вершин самых высоких гор, собирать вести со всех концов света, отправляя в полет волшебные стрелы. В главной семье Чжао Ляо бережно хранились и передавались из поколения в поколение способы развития подобного таланта, вхождения в транс для связи с духами и особо тайные техники работы с Теневым зеркалом – могущественным артефактом, с помощью которого было возможно выявить истинную сущность природных явлений, живых существ и созданий нечеловеческой природы. Чэньшэ и его брата обучали только основам, и даже в них он был не слишком силен – мог разве что считать ауру, вычислить присутствие духов и прочих нематериальных и частично материальных существ, если они не слишком старательно маскировались, да с ходу определить действие каких-либо заклинаний в радиусе, пожалуй, половины ли.

Чэньбо передалось чуть больше таланта – очевидно, это было одной из причин, почему на него так повлияло долгое нахождение у завала, похоронившего Вэй Тяньху и весь «Путь журавля»: колебания энергетического слоя, потревоженного многочисленными и одновременными смертями, оказались слишком сильны. Шахэ же, дочери главы клана, дар достался полностью – удивительное явление в мире, где заклинатели так ослабели.

Проводив Си Цзисина к брату, обратно Чэньшэ вернулся почти бегом: пусть ему и нравился Мэн Ючжэнь, оставлять его наедине с сестрой и Инцзы дольше необходимого не хотелось. Пока что все, что он знал и мог почувствовать, говорило о том, что он – кем бы ни был – безопасен, но впечатление могло оказаться обманчивым.

«Прекрати, – оборвал он себя, – паранойя не доведет тебя до добра». Если бы Мэн Ючжэнь хотел причинить кому-то вред, то бездарно упустил бы уже кучу возможностей: взять хоть то же землетрясение. Если, конечно, он не сам его спровоцировал… Но это казалось излишним усложнением. С ходу Чэньшэ не мог вспомнить сущностей, способных на такое, да и без их вмешательств природные катастрофы за последние годы участились в Жэньго в два, а то и в три раза.

К тому же зачем ему это? Втереться в доверие?

Чэньшэ покачал головой: здесь господину Мэн не нужно было стараться. Вряд ли обычные люди вроде Си Цзисина могли это осознать, но сама его аура, исходящие от него потоки энергии вызывали безотчетное доверие; будто одним своим присутствием Мэн Ючжэнь без слов говорил: «Вот он я, открытая книга, ни яда в вине, ни кинжала в улыбке». Само по себе это должно было вызывать еще больше подозрений, но Чэньшэ никак не мог почувствовать за окружающей его ци что-то злое.

«Паранойя, – напомнил себе Чэньшэ, – паранойя тебе не поможет».

Слуга проводил его в левое крыло, большая часть которого была отдана во владение наследнице клана: там находились ее личные комнаты, помещение для медитаций и приемная. Именно в приемной и расположились гости во главе с хозяйкой.

Чэньшэ хорошо знал эту большую светлую комнату и часто здесь бывал: вначале как друг и брат, после – как потенциальный супруг. Как и все помещения в этом крыле, приемная несла на себе отпечаток личности хозяйки: низкие мягкие диваны, изящные этажерки, на стенах – вырезные рисунки в технике цзяньчжи[181], в углу на специальном столе – большой лакированный ящик из черного дерева, где хранились фигуры для театра теней. Шахэ всегда любила все связанное с тенями и силуэтами: возможно, из-за своего дара, а возможно, еще и потому, что в зыбком мире духов очень важно было найти хоть что-то оформленное, имеющее очертания и границы. Поэтому все стены украшали вырезанные ею картины, поэтому она охотно демонстрировала гостям старинное искусство театра теней. Чэньшэ хорошо помнил, как в детстве они разыгрывали с этими плоскими черными фигурами целые представления, и сам Чэньшэ всегда хотел играть за Чжао Шаюя или Чжао Инчжу – видимо, еще тогда обнаружив в себе потребность защищать.

Сейчас Шахэ сидела у огромного, в полстены окна за столиком для рисования песком и пересыпала горсти из руки в руку, время от времени касаясь столешницы. Медленно клонившееся за дальние горы солнце било ей в спину, размывая очертания прямой тонкой фигуры и высветляя до белизны уложенные в простой пучок волосы. Гости устроились на диване у стены – точнее, гостьи, потому что загадочный Мэн Ючжэнь стоял у того же окна, неподалеку от Шахэ, и разглядывал поцелованный золотыми лучами пейзаж – привычный, но любимый. Чэньшэ не раз слышал, что пустынные ландшафты слишком скучны и блеклы, но господин Мэн, очевидно, этого мнения не разделял.

Что ж, это прибавляло ему еще немного очков.

– Здравствуй, танмэй[182], - Чэньшэ стремительно пересек приемную и, перегнувшись через стол с песком, легко поцеловал сестру в щеку. – Прости, что не пришел сразу, но тебя не нужно учить принимать гостей.

– Зато наших слуг, похоже, нужно, – едва заметно улыбнулась Шахэ. – Порой они чересчур усердствуют, считая, что хозяйка не способна подождать ни одного лишнего мгновения, а уставших с дороги гостей в порядке вещей тащить сразу к ней. Здравствуй, тансюн[183]. Давно не виделись.

– Похоже, это проблема всех слуг в резиденциях, – негромко заметила с дивана Инцзы. – Наши считают, что мне по-прежнему десять лет и сама я не могу ступить и шага, а родители их только поощряют.

– Похоже, это проблема всех родителей в резиденциях, – тонкая улыбка Шахэ стала отчетливее, и они с Инцзы понимающе переглянулись.

«Спелись», – с невольной нежностью подумал Чэньшэ. Этих абсолютно непохожих на первый взгляд девушек объединяли ожидания, возлагаемые на них семьями и кланами; пусть с виду его двоюродная сестра и казалась куда более стойкой, он знал, что и ей не чужды страх и неуверенность в себе. Впрочем, за нее он почти не переживал – теперь. С годами Шахэ научилась отстаивать свое, где дипломатией и хитростью, а где – с помощью духов. Чэньшэ не знал, действительно ли она может попросить их проучить кого-то, но проверять никто не хотел, даже старейшины, такого дара не имевшие точно.

Инцзы же… Чэньшэ постоянно возвращался мыслями к ее самовольной отлучке. Он – все они – знал о характере Янь Цяньвана и не мог не задумываться о последствиях, которые повлечет за собой столь очевидный побег. Едва ли она сможет оправдаться тем, что помогала другому клану: глава Янь не выглядел как человек, способный смягчиться из-за одних только чужих благородных побуждений.

Чэньшэ кинул на Инцзы взгляд – она с живым любопытством осматривалась, словно совсем не переживая за возможную выволочку. Сможет ли он помочь или вмешательство сделает только хуже?

Их глаза на миг пересеклись, и его мысли вдруг свернули в совсем другую сторону. Он подумал о сапфирах – таких же синих и чистых, как эти глаза, красиво бы их оттенивших. Подумал о жемчуге, крупном и матово блестящем, который с гордостью могла бы носить наследница Янь Цзи. О цзяожэнях, которые, по слухам, были у клана Янь в роду и плакали этим жемчугом. О том, как хотел бы, чтобы у нее никогда не было поводов для слез. О том, что дядя и тетя все уговаривали его подарить в знак любви Шахэ хотя бы крохотную подвеску – а он не мог себя заставить, потому что не было между ними этой любви, ничего, что выходило бы за рамки чувств между братом и сестрой, но теперь, только взглянув на Инцзы, вдруг захотел достать и жемчуг, и сапфиры…

Почему? Ответ казался очевидным, но чей-то голос отвлек Чэньшэ прежде, чем он успел облечься в слова.

– …господин Чжао? Молодой господин Чжао?

– Да?

Мэн Ючжэнь мягко улыбнулся:

– Простите, не хотел отвлекать от раздумий. Я спрашивал, как себя чувствует ваш брат.

– Благодарю, он в порядке, – вежливо отозвался Чэньшэ, все еще несколько дезориентированный, и тот изящно склонил голову в ответ.

– Я рад. Надеюсь, их с сяньди встреча пойдет второму молодому господину Чжао на пользу, – Ючжэнь повернулся к Шахэ. – Госпожа Чжао, не пора ли нам перейти к делу, ради которого мы собрались? День был долгим и утомительным, я не хотел бы и далее быть причиной излишнего беспокойства господина Чжао и госпожи Янь.

– Господин Мэн, не думайте, что мы вам не доверяем, – тут же откликнулась Инцзы, – но вы ведь и сами не знаете, кто вы. Почему бы нам считать это не проверкой, а, допустим, дружеским интересом?

– Госпожа Янь, не бойтесь, меня не обидело бы недоверие. Легко ли доверять, когда земля и небо меняются местами? – Мэн Ючжэнь улыбнулся вновь, на этот раз ободряюще.

Шахэ, несшая бы в своей чашке одинаково ровно и воду, и масло, и вино[184], легким движением руки разровняла песок на столе.

– Простите мое любопытство, господин Мэн, но я и правда заинтригована, – выдвинув потайной ящик, она достала круглое бронзовое зеркало, отполированное до такого блеска, что даже пойманный самым его краем закатный луч бросил на пол россыпь бликов. Не просто зеркало – то самое, Теневое. Установив его на специальную подставку, она сделала приглашающий жест:

– Прошу, садитесь.

– Сказано в древних книгах: «Когда устремления предельно искренни, перед ними раскрываются металл и камень – не говоря уже о людях»[185]. – Ючжэнь шагнул к столу каким-то единым смазанным движением – и вскоре уже устраивался сбоку, расправляя вполне современную одежду так, будто приводил в порядок изысканный ханьфу из летящих тканей. – Вы заботитесь о своей семье, госпожа Чжао, и не боитесь неизведанного. Может быть, вместе мы узнаем истину и увидим путь.

– Путь считается основой мироздания, но есть и множество малых путей, которые возможно постичь. – Шахэ смотрела цепко, внимательно. – В древности считалось, что постигший путь постиг и законы существования мира, потому получает над ним особую власть. Вы уже постигли путь, господин Мэн?

– Вы преувеличиваете мои возможности, госпожа Чжао, – Мэн Ючжэнь опустил взгляд. – Мне говорили, что постигший путь получает вечную жизнь, обретает способность летать и повелевать духами… – Он запнулся, прикусил губу и договорил тихо: – Хотя вряд ли что-то можно преувеличить, коль это уже случилось. Если я и постиг путь каким-то ускользающим от меня образом, то и сам этого не заметил. А вы, госпожа Чжао? Мне кажется, ваш способ обретения просветления ничуть не менее заслуживает уважения, чем способы, избранные сколь угодно праведными отшельниками.

– Вы знаете об этом? – Шахэ не смогла скрыть удивления.

– Я вижу это, – без улыбки, но приветливо отозвался Мэн Ючжэнь и слегка приподнял руку – не дотронулся, лишь очертил кончиками пальцев контур плеча собеседницы. – Чтобы достигнуть просветления, необязательно отрешаться от мира. Помочь способны и простая медитация для укрепления духа, и особенно – умение ценить отдельные мгновения жизни. Прикасаясь к песку, вы каждый раз создаете новую картину, которая живет лишь мгновение, но в течение этого мгновения ее существование ничуть не менее значимо, чем жизнь человека[186]. Вам не нужно зеркало, чтобы заглянуть в суть вещей. Однако с ним будет нагляднее. – И вот теперь он наконец улыбнулся.

Не отводя от него серьезного взгляда, Шахэ сдвинула брови; потом ее лицо расслабилось, она кивнула каким-то своим мыслям и, положив одну руку на край зеркала, второй крепко обхватила запястье Мэн Ючжэня. Чэньшэ знал, что сейчас она читает про себя активирующее зеркало заклинание, которое на таком уровне мастерства вслух не произносят, но едва не подпрыгнул, услышав негромкое:

– Единство – природная сущность металла. Светлое огниво, отлитое в полдень, и Теневое огниво, отлитое в полночь, суть разные стороны единого. Светлое огниво собирает солнечные лучи и рождает огонь, Теневое огниво собирает лунные лучи и рождает воду, а вода отражает облик всех вещей…[187]

Господин Мэн говорил неспешно, задумчиво, словно пробуя слова на вкус, и Чэньшэ уже собирался остановить его, как Шахэ вмешалась сама. Выйдя из транса, она изумленно и возмущенно уставилась на Мэн Ючжэня – редкие эмоции на ее обычно спокойном лице:

– Откуда тебе известны эти слова? Это внутриклановая тайна! Их нельзя произносить вслух при посторонних!

– Прошу прощения, госпожа Чжао, – Мэн Ючжэнь выглядел почти комично виноватым. – Я вовсе не хотел раскрывать внутриклановые тайны. Господин Чжао, госпожа Янь, госпожа Си, прошу прощения и у вас, я не хотел, чтобы у кого-то возникли проблемы.

Инцзы замахала руками:

– Ничего страшного, применить эти тайны я все равно не смогу, к тому же очень хорошо понимаю необходимость их сохранить. Думаю, госпожа Чжао не станет злиться.

– А мне вообще ничего не понятно, но очень интересно, – хихикнула Си Линлань. – А уж за то, что вы меня сразу не выгнали, а оставили посмотреть, готова поклясться вечность хранить эти тайны в одиночестве!

Шахэ кинула на нее позабавленный взгляд, но волноваться меньше не стала – настолько, что так и продолжила обращаться к Мэн Ючжэню на «ты»:

– Ты так и не ответил на вопрос.

– Зеркало само мне сказало, – примирительно отозвался Мэн Ючжэнь. – Вновь прошу прощения, я немного… растерялся и не догадался промолчать. Мне кажется, ему слегка не хватало общения с кем-то, кроме заклинателей… Не знаю, как объяснить точнее. Давно ли оно у вас в клане, госпожа Чжао?

– Несколько сотен лет точно, – Шахэ задумалась. – Это был подарок восьмидесятому главе.

– И подарил его клану Чжао кто-то неравнодушный. – Когда Мэн Ючжэнь самыми кончиками пальцев свободной руки прикоснулся к резьбе на обратной стороне, Чэньшэ даже вздрогнул: ему почудился нежный тонкий звон, как от стеклянных колокольчиков из Дуньина. – Здесь написано: «Пока способны видеть солнечный свет, будем помнить друг о друге»[188].

Восьмидесятый глава клана – это Чжао Дэнчжу[189]. Помнится, он начал править на закате династии Цинь, еще до Цинь Яньчжэна, и крепко дружил с младшим принцем Цинь Куанхуа[190], нравом и лицом очень похожим на своих предков, легендарных братьев Вэй Юншэна и Вэй Юнмэя. Именно Цинь Куанхуа как дальний потомок правящей семьи клана Вэй Далян принял под свою руку разрозненные остатки некогда могущественного клана, после страшной засухи ютившегося в землях Чжао Ляо, и смог собрать и сохранить богатое наследие потомков Желтого Журавля.

Неужели в руках сестры и вправду оказалось свидетельство истинной дружбы этих двоих? Чэньшэ поймал взгляд Шахэ, и они кивнули друг другу, давая понять, что оба подумали об одном и том же.

– Господин Мэн, – Шахэ все же вспомнила о вежливости, – давайте продолжим.

Теперь ничто не нарушало торжественной и какой-то живой тишины. Шахэ и Мэн Ючжэнь сидели неподвижно, закрыв глаза, но духовное чувство Чэньшэ прямо-таки кричало о том, что происходит нечто важное. Словно сонм духов – небесных ли, земных – пришел на зов сестры и вился сейчас вокруг них, невидимый и почти неосязаемый. Чэньшэ удивленно моргнул: очертания фигуры Мэн Ючжэня размылись, смазались и вновь стали четкими, а в глубине его тела стало разгораться золотистое свечение – словно солнце всходило из водных глубин. Свечение все усиливалось… и вдруг сконцентрировалось в одной точке, а из центра груди Мэн Ючжэня вырвался узкий луч и уперся прямо в зеркало. Блестящая поверхность отразила свет, направляя его на ближайшую стену, и на гладкой оштукатуренной поверхности проступили силуэты высоких гор, обнимающих уединенную долину, укромный вход в небольшой грот и цветущее дерево на переднем плане, вокруг которого, оберегая и защищая, свернулся кольцами дракон – совсем такой, как изображали на старинных свитках. Сбоку тихо ахнула Инцзы, что-то прошептала Си Линлань, а потом комната наполнилась холодным чистым звуком, как будто одновременно ударили в несколько древних каменных колоколов. Звук длился и длился – и вдруг оборвался. Шахэ вздрогнула и открыла глаза. Уперлась взглядом в отражение на стене и медленно заговорила – ровным, почти лишенным эмоций голосом:

– Когда-то волшебная мелодия проникла в сердце одинокой горной птицы, и та поселилась на ветвях дерева бессмертия у тайного грота. Как одно дерево дало начало целому персиковому саду, так и одна песня сделала серебристую иволгу[191] бессмертной. Флейта ди запомнила мелодию, которую ты ей подарил. Скоро две зари встретятся.

Она замолчала, к взгляду постепенно возвращалась осмысленность; сестра повела плечами, расслабляясь после вызванного трансом напряжения. Свечение, исходящее от Мэн Ючжэня, тоже медленно гасло. Вскоре погасло и зеркало.

Мэн Ючжэнь глубоко вздохнул и открыл глаза. Чэньшэ внезапно осознал, что до этого тот вовсе и не дышал.

– Как может быть правдой то, что ты показала мне? – его голос дрогнул, падая до шепота, словно он заново привыкал к тому, как говорить.

– Я просто увидела это и передала, – пожала плечами Шахэ. – Серебристая Иволга приходила и раньше, я не знала, что вы знакомы.

Мэн Ючжэнь очень осторожно встал и вдруг низко поклонился Шахэ:

– Благодарю тебя, госпожа Чжао. Мне казалось, что свет прошлого исчез во тьме времен безвозвратно. Но ты напомнила мне, что не бывает дня, чтобы в жизни природы не было согласия; не бывает дня, чтобы сердце человека не наполнялось радостью[192]. Теперь я знаю, куда идти. Господин Чжао, госпожа Янь, – менее низкий, но не менее почтительный поклон достался Чэньшэ и Инцзы, – простите, но мне придется вас покинуть. Я обязательно отвечу на все ваши вопросы после. Госпожа Си, – обратился он уже к Си Линлань, – передайте Цзисину, что я вернусь к нему.

И Мэн Ючжэнь исчез, не сделав ни шага, ни движения, просто был – и вдруг растворился. Шахэ бережно сняла зеркало с подставки и убрала обратно в ящик.

– Танмэй, что это было? – не выдержал Чэньшэ.

Сестра покачала головой – впервые на его памяти так легко признавая, что чего-то не знает.

– Как бы ни хотелось мне сказать что-то конкретное, здесь я, увы, бессильна. Ясно одно: Мэн Ючжэнь ни в коей мере не опасен для мира, его сила… точнее, то, чем он является, несет лишь благо. Предполагаю, что раньше он был человеком. Я никогда прежде не встречала чего-то подобного; по всем законам его не должно и существовать, но вместе с тем мир без него видится неполным… Мэн Ючжэнь связан с другим вашим спутником, Си Цзисином, и связь эта очень крепка. Он связан и с тобой, Си-цзе, – Шахэ повернулась к вздрогнувшей Си Линлань, – но бояться нечего. Однако впереди нас определенно ждут удивительные открытия.

– Спасибо, что напомнила о Си Цзисине. Самое время его проверить, – Чэньшэ поднялся, все еще осмысливая увиденное и услышанное.

– Иди. А мы здесь пока посекретничаем… – лукаво сощурилась Шахэ. – Верно, цземэй?