Все началось с иероглифа «ши».

Да, пожалуй, именно с него. Точнее – с «шигэ». Ши Линь, тогда еще маленький мальчик, только пошел в школу и учился писать свои имя и фамилию; его завораживали четкие линии и гармония внутри каждой группы символов, которые – чудеса! – не только сочетались друг с другом, но еще и имели собственное, отдельное значение. «Ши» означало «поэзия» – и особенным образом связывало малыша А-Линя с волшебным миром, открывающимся каждый раз, когда мама читала ему строки поэтов древности.

Потом Ши Линь выучил иероглиф «гэ», «песня», и с удивлением понял, что поэзию можно называть и иначе – «шигэ», – что связывало стихи и музыку куда теснее, чем представлялось ему раньше. Наивное, детское открытие! Но как поразило оно его тогда… У него ведь тоже было с ними кое-что общее – благодаря фамилии, и звенящее «Ши Линь, Ши Линь» само напоминало песню, то ли птиц, то ли колокольчиков.

Мама звала его «мой маленький самоцвет»; и интересно было копаться в истории иероглифов, казавшейся одноклассникам такой скучной, выясняя, как из «нефрита» и «леса» получилось его имя, а из «речи» и «святилища» – заветная «поэзия»[126]. Слова, наполненные новым, скрывавшимся среди черт смыслом, и сами звучали таинственной мелодией, а потому Ши Линь твердо знал, что написать в тетради в ответ на вопрос учителя «Что такое стихи?».

«Это язык для разговоров с богами».

От слов, что боги – выдумка древних, он со свойственной детству легкостью отмахнулся.

Родители, сторонники разумного сочетания традиций и современности, уделяли внимание как изящным искусствам, так и вполне обычным школьным предметам, и в начальную школу Ши Линь пошел тоже обычную – у их клана, Цинь Фэйсюй, своей отдельной, в общем-то, и не было. В их доме всегда хранились свитки и книги с историей заклинательских кланов, как исчезнувших, так и существующих, но кататься на сивэе со школьными друзьями Ши Линь выучился гораздо раньше, чем занялся цингуном и рисованием печатей.

Возможно, он и рос бы обычным мальчишкой, таким же как все, но стихи никогда не отпускали его надолго. Приходя с занятий домой, он сразу, едва поев и сделав уроки, садился за чтение – и не мог оторваться от тонких страниц до глубокого вечера, когда родители силком отправляли его в постель. Поэзия казалась вечным наследием прошлого, таким, над которым не властно время, – и это бессмертие, приобщение к чему-то настолько необъятному и великому, завораживало.

Первым стихотворением, которое Ши Линь выучил наизусть, было «Написано при прощании среди трав древней равнины» Бо Лэтяня[127]:

В школе был вечер поэзии, и он прочитал его на публику – краснея и волнуясь поначалу, но стоило открыть рот и заговорить, как страх куда-то делся, осталось лишь чувство глубокого покоя и единения с древним поэтом. Будто сам Ши Линь стоял на той равнине рядом с ним, глядя вслед уходящему другу, о котором вскоре напомнит лишь аромат весенней травы. Будто он мог ощутить и даже увидеть ту энергию ци, с которой только учился взаимодействовать.

Будто все это было с ним и про него – пусть он и жил сейчас, в современном мире, пусть ему и было всего восемь лет.

Потом были свитки с древними картинами, и мальчик обнаружил, что их тоже можно читать. Например, слива и бамбук означали крепкую дружбу – и их можно будет подарить в будущем тому, кто станет понимать его лучше всех. Для пожелания долголетия же, например, стоило выбрать изображение аиста и сосны.

Читать картины помогали и надписи на них: даже если смысл порой оставался неясным, покрутив их в голове пару дней, Ши Линь всегда находил ответ. Когда он успешно сдал государственный экзамен по окончании начальной школы и сумел получить место в столичной средней, в классе изящных искусств, родители помимо гарнитуры последней модели подарили ему полотно, на котором возле танцующих журавлей каллиграфической вязью значилось: «Драгоценный камень не полируется без трения, и человек не совершенствуется без испытаний».

– Пусть твои грани сияют ярко, мой маленький самоцвет, – сказала мама. А отец добавил:

– Пусть твой путь будет подобен полету журавля, расправившего крылья.

Связь изображения и надписи напоминала связь поэзии и музыки: не неделимое целое, но единение самодостаточных частей, которые вместе рождали нечто новое и еще более прекрасное. Эта простая истина открылась Ши Линю окончательно, когда он познакомился с поэтическим жанром цы. Жанром, которому музыка диктует ритм и количество иероглифов в строке – разное, в отличие от традиционной поэзии ши; который не живет без музыки, просто не может существовать, потому что любая мелодия достойна того, чтобы для нее написали текст.

Но не любая мелодия, к сожалению, смогла пережить века, и многие оказались утеряны, оставив после себя лишь загадочные названия да стихотворные строчки. Правда, это Ши Линь понял и осознал уже потом. А пока он, юный и совершенно очарованный, рассматривал подписи на картинах, пытался повторить изящные взмахи кисти древних каллиграфов и все больше понимал, что именно в движении кисти, в том, как повинуется ей тушь, оставляя то воздушные, то глубокие черные мазки, раскрывается истинный смысл и слов, и имен.

Первым стихотворением в жанре цы, которое он выучил и даже попытался спеть, было:

В средней школе он неожиданно для себя оказался в центре внимания: и если соученики по классу изящных искусств больше поддерживали его и восхищались, нежели завидовали, то остальные…

– Эй ты, пережиток прошлого! – услышал Ши Линь как-то в перерыве, когда в обнимку с набором для каллиграфии искал спокойное место. «Раскаты грома»[130] пока плохо получались, и он решил дополнительно потренироваться в написании.

Он обернулся. В стороне ухмылялся мальчишка – тоже из Цинь Фэйсюй, но из класса кибернетики. В основном там учились спокойные, вдумчивые ребята, страстно любившие всяческие устройства, но попадались и такие – всем своим видом, от разноцветных волос до навороченных гарнитур, кричащие, что традиционному давно место на свалке.

– Это ты мне? – на всякий случай уточнил Ши Линь, и сердце тревожно забилось в груди. Он мог за себя постоять, но жалко было набор – родительский подарок. Да и выговора от учителя не хотелось…

– А кому еще? Думаешь, с твоими картинками и бумажками ты чего-то добьешься? Неудачник! Хотя постой… – издевательски протянул мальчишка. – Сдается мне, ты не этим собрался продвинуться, а смазливой мордашкой… Ай! Юй-гэ, за что?

– Помолчи, Бо Чэнь! – сзади появился другой парень – судя по нашивке, из того же класса, с длинными, заплетенными во множество косичек волосами. Он-то и отвесил подзатыльник задире. – Вместо того чтобы распускать язык, лучше бы учился как следует! Опять потом пристанешь, чтобы дал списать, но я помогать тебе не буду, так и знай!

Бо Чэнь, бросая злобно-обиженные взгляды, убрался, а парень подошел к Ши Линю и дружески протянул руку:

– Не обращай внимания на этого придурка. Ты же Ши Линь, да? Я Ми Хуаньюй.

Ши Линь охотно ответил на рукопожатие и уточнил:

– А мы разве знакомы?

– Так вроде все уже наслышаны, что у нас тут приемный сын Луань-няо[131] учится, – хмыкнул Ми Хуаньюй. – Сильно тебя достают?

– Брось, ерунда. Я понимаю, что источник Лицюань[132] только в сказках бывает, от глупых мыслей приходится избавляться своими силами, – улыбнулся Ши Линь.

Парень гоготнул, оценив шпильку.

– А в ярмарке талантов в будущем сезоне участвуешь?

– Вообще да, хотя не очень понимаю, зачем учитель меня направил.

– Тогда увидимся там! Я тоже выступаю со своей разработкой. Знаешь, мечтаю работать в смежной области, чтобы развивать технологии, работающие на ци. Пока, конечно, это больше для заклинателей, которые уже умеют ее накапливать, но представь, если можно будет использовать не только внутреннюю ци, но и ту, что циркулирует вокруг нас! Это же неисчерпаемый источник энергии! – Он вздохнул. – Вот бы кто-нибудь действительно стоящий заметил меня на такой ярмарке и взял потом под крыло. Как мать одного моего друга… Слышал о госпоже Гэн?

Они проговорили весь перерыв, и Ши Линь осознал, что ему очень интересно узнавать больше о сочетании традиционных практик и современных технологий. Он даже осторожно продолжил про себя девиз своего клана: «Смотреть в будущее, но не забывать о прошлом».

На ярмарке же произошло кое-что, открывшее для него новые горизонты. Он всегда любил петь, хоть и не ставил это выше увлечения каллиграфией или поэзией – потому его и удивило, что Ми Хуаньюй назвал его «приемным сыном Луань-няо». Однако во время концерта случилась накладка: ученики из танцевального клуба забыли принести нужный реквизит, и, пока они бегали за ним, сцена простаивала, а недовольные задержкой зрители шумели все сильнее. Распорядитель выловил Ши Линя за кулисами и попросил выручить.

– Но я же еще не распелся, это будет некрасиво, – попытался протестовать Ши Линь.

– Займи их хоть на время, – отмахнулся распорядитель. – Если не готов со своим номером, спой что угодно.

На «что угодно» Ши Линь не отважился и решил рискнуть. Выйдя на сцену, он взял микрофон и, стараясь не смотреть в шумный зал, запел:

Он разобрал эту мелодию специально для концерта: с помощью учителя выписал из древнего свитка слова, потом они долго изучали нотную запись – уже вполне современную, прошлого века. И сейчас Ши Линь старался передать голосом всю тоску героя песни, всю боль от расставания и с каждым словом будто отпускал в полет часть себя, как воздушного змея – на свободу, обрезая нить…

Когда закончил, даже испугался: такая в зале стояла тишина. Ши Линь несмело опустил взгляд. Ученики и учителя замерли, не отрывая от него глаз; из первого ряда ему улыбнулся Ми Хуаньюй и первым зааплодировал. И потом аплодисменты чуть не обрушили сцену – или Ши Линю это показалось, так дрожали у него ноги.

– Сяо Ши, это невероятно! Невероятно! – восхищался позже учитель. – Безусловно, ты был готов, но… Как ты это сделал? Ты знаешь, что во время твоего выступления количество светлой ци в зале выросло в два раза? Феникс и дочь ее Луань-няо мне свидетели, затих даже ветер и замерли облака на небе! Тебе надо развиваться и дальше, твой голос идеален для стиля «бегущая вода»! Не видать мне перерождения, если ты не поступишь в консерваторию Синьду! Столь душистую траву, столь прекрасное дерево[134] скрывать от публики – преступление!

Ши Линь, оглушенный внезапными открытиями, но необычайно воодушевленный, смог лишь сказать:

– Я обещаю сделать так, чтобы каждое слово и каждая нота слились в гармонии и дали музыке новое дыхание. Я хочу вдохновлять людей.

Это же он повторил спустя несколько лет на вступительном экзамене в консерваторию. И был зачислен на факультет музыкального образования со специализацией «вокальное искусство».

Тогда он впервые встретил Вэй Тяньху.

Помимо специфических дисциплин, были и такие, которые читались всему потоку вновь поступивших, среди них – «Введение в музыкальную культуру». Огромный зал, кафедра с большим экраном, ряды и ряды столов…

– Сегодня мы с вами поговорим о понятии «юэ»[135], – начал пожилой представительный профессор в удлиненном пиджаке традиционного кроя. – В древние времена оно означало не только музыку, но и другие искусства: все то, где требуется стройная система, приводящая к гармонии. В окружающем нас мире также царит гармония, что позволяет нам…

– Прошу прощения, профессор! – раздался чей-то звучный голос из середины зала. – Вот вы говорите о гармонии. Древние учили, что гармония исходит от Неба и вечное обновление природы также следствие небесного порядка. Так можно ли говорить, что музыка как воплощение гармонии способна привести к бессмертию, если рассматривать бессмертие как непрекращающееся обновление тела и духа?

– Молодой человек, вам бы поучиться не перебивать старших, – сухо заметил профессор. – История не знает прецедентов достижения бессмертия с помощью музыки, хотя музыкальное искусство, бесспорно, было и остается важной частью деятельности и культуры заклинательских кланов Жэньго.

– Тогда откуда же в даосизме идея, что музыка способствует слиянию человека с природой? – не унимался голос, и Ши Линь все же решил обернуться – разглядеть говорившего. Это оказался юноша с копной пышных, чуть вьющихся волос, одетый броско и необычно в красную атласную рубашку с левым запахом[136]. Вокруг шеи серебрились несколько цепочек, а блеск колец на пальцах Ши Линь видел даже отсюда. – Существует также древняя мелодия для циня под названием «Вознестись и стать небожителем»[137]: что это, как не отражение реальных представлений?

– Вы что-то путаете, молодой человек, не вводите присутствующих в заблуждение, – профессор начинал злиться. – Такой мелодии нет, в источниках упоминается лишь «Вознесение древнего божества»[138]. Или вы будете спорить с мастером Ю Боя?

– Что вы, профессор, зачем же спорить? – ослепительно улыбнулся юноша. – Это указано во вполне авторитетном источнике, «Полное собрание тайных знаний о цине» эпохи династии Хань. Авторство, к сожалению, спорное, его приписывают Хань Гаоя, последнему принцу династии Хань. Но есть мнение, что сборник после его смерти составила его супруга Ци Юэлань, и он перешел по наследству к ее племяннику Ци Яндао, первому императору Ци. Предвидя ваши возможные возражения, скажу, что я лично видел этот сборник и даже держал в руках.

Профессор явно хотел что-то возразить, но очевидно смешался и, покраснев от досады, буркнул:

– Хотелось бы знать, как такому юнцу дозволяют прикасаться к подобным ценностям!

Пусть сказано это было тихо, юноша все же услышал – и расплылся в улыбке, наглой, но такой заразительной, что возмутиться почему-то не получилось.

– Ах, как невежливо, я же не представился! Прошу меня извинить. Вэй Тяньху, клан Цинь Фэйсюй. Потомок правящей семьи в каком-то там поколении, уже и не сосчитать. Что ж, вопрос о бессмертии пока остается открытым, но я ручаюсь вам, что еще к нему вернусь.

Дерзкий первокурсник и его поразительно обширные познания еще долго не выходили у Ши Линя из головы. Сколько же еще неисследованного, неизученного, раз всплывают такие источники, о которых и профессор не слышал? И Вэй… Неужели у них в клане и такие есть? Ши Линь, безусловно, не знал всех членов по именам и привык к тому, что общество у них довольно пестрое, можно встретить и смешанных потомков с двойными фамилиями вроде Ханьцинь, Чуцинь или Циньвэй… Но у Тяньху фамилия была чистой, а значит, каким-то чудом его семья пронесла сквозь века родство с потомками Желтого Журавля. Поразительно!

Познакомились они по-настоящему где-то через месяц, когда обширные теоретические лекции закончились и начались семинары. На одном из них факультет музыкального образования, где учился Ши Линь, объединили с факультетом исполнительского искусства, среди студентов которого обнаружился и Вэй Тяньху. Формировать пары им предоставили самостоятельно, и Ши Линь не успел даже осмотреться и решить, как бы поделикатнее отвадить добивающихся его внимания одногруппниц, как к нему подсел Вэй Тяньху – на этот раз в черном двубортном пиджаке с вышитыми серебристой нитью танцующими журавлями по вороту – и так же ослепительно улыбнулся:

– Привет, не против моей компании?

– Нет вроде… – Ши Линь даже растерялся. – Но почему я?

– Красивый, умный, еще не зазнался, – беззастенчиво сообщил Тяньху, разлегшись на столе и уместив подбородок на сложенные руки. – Если уж мне предстоит два месяца заниматься проектом по истории музыки, предпочту делать это с тем, кто не вгоняет меня в смертную тоску. Ты ведь Ши Линь?

– А откуда ты узнал?

– Стащил у профессора списки, конечно! Шучу. Сложно не узнать имя того, за кем бегает половина потока. Признавайся, ты наелся травы с горы Шэдошань? Люди явно вешаются на тебя не из-за богатого внутреннего мира – им обычно нет до такого дела.

– Какой еще травы? – Ши Линь почти обиделся, не столько за себя, сколько за людей: он думал о них много лучше.

– Ну как же, легенда гласит, что если поесть этой травы, то станешь красивее всех на земле и небесах! – блеснул Тяньху глазами из-под челки. – Так наелся или нет?

– Далась тебе эта трава! – фыркнул Ши Линь. – Я так-то больше мясо и рыбу люблю. Для голоса полезно и вообще…

– Тогда еще яснее, почему ты такой популярный! – рассмеялся Тяньху беззлобно. – Споешь как-нибудь?

– Спою, если расскажешь больше о своих старинных источниках, – неожиданно для себя согласился Ши Линь.

– Идет!

Так и началась их дружба.

Вэй Тяньху был человеком невероятных контрастов: поразительно эрудированный в одной области, он мог совершенно не разбираться в другой. Сын орнитолога и галеристки, он с детства проводил каждые три месяца то с отцом в горах или на озерах, наблюдая за птицами и изучая их повадки, то с матерью в крупных городах, помогая ей организовывать аукционы и выставки традиционного искусства и вести документацию. Ни начальную, ни среднюю школу он не посещал, учили его дома, но знаний хватило для поступления в столичную консерваторию: Тяньху умел играть на гуцине, флейте дицзы, пипе и шэне[139], разбирался в музыкальной системе люй-люй[140] и нотации пятью основными тонами[141], его духовный уровень выглядел весьма впечатляюще; при этом он не понимал разницы между роялем и пианино, а в шэньло умел только писать личные сообщения.

В его крошечной квартирке, которую Тяньху снимал недалеко от консерватории, целую стену занимал стеллаж с книгами и свитками. Впервые собравшись вместе для работы над проектом, хозяин и гость принялись азартно потрошить полки, и с нижней на колени Ши Линю выпала тонкая книга под названием «Песни волн у приснившейся реки». Судя по переплету «гармошкой» и тканевой обложке, ей было не меньше двухсот лет, если не больше. Это поразило его: такая древность – и здесь? Впрочем, стоило ли удивляться после ответов Тяньху на парах… Ши Линь открыл из любопытства – и замер. Множество стихотворений в жанре цы, имена знакомые и нет, но под каждым, каждым – название соответствующей мелодии и… что это? Нотная запись? Но почему такая странная? Наклонные и угловые черты, скобки, иероглифы…

– Что там у тебя? – перегнулся к нему Тяньху через стопку книг.

– Это же стихотворения цы, и здесь много новых… Я думал, что изучил все основные, но этих никогда не видел. И названий мелодий таких не знаю. И если это ноты, то как они записаны?

– А, вот ты о чем! Нашел чему удивляться, можно подумать, все уже открыто и изучено! Всегда найдется что-то новое даже там, где ты вроде бы все знаешь. Это мне друг матери подарил, поздняя копия с какого-то там оригинала династии Ци, кажется. Смотри, тут имя составителя, – он указал на полустершуюся надпись на обложке. – Правители Ци уже не имели родственных связей с заклинателями и обратили все свое внимание на культуру простых людей. У них при дворе были специальные чиновники, которые периодически отправлялись в путешествие по стране, собирали песни и легенды, привозили их в столицу и записывали, а потом представляли императору. Автор этой книги тоже из таких. Эх… хорошие были времена! Хотел бы я тоже ездить вот так и собирать песни! – Он мечтательно зажмурился, мигом став похожим на нестерпимо хитрую хули-цзин[142].

– Так что там с нотами? – нетерпеливо толкнул его Ши Линь.

– А, да. Это запись гунчэпу[143], сейчас не используется, очень мало кто может ее читать. Видимо, этот и ему подобные сборники просто не заметили. Существует свод классических мелодий и соответствующих им текстов – и все. Ведь каждую такую запись надо прочесть, расшифровать…

– Но ты можешь? – спросил Ши Линь, затаив дыхание.

– Могу прочесть, могу сыграть, – ухмыльнулся Тяньху. – Насчет перевода в пятилинейную тактовую нотацию[144] – извини, я в ней не силен. Какую ты хочешь?

– Вот эту, – Ши Линь бережно коснулся страницы, на которой, пусть и слегка побледневшие, выделялись слова:

– Дай-ка… – Отобрав книгу, Тяньху пробежался взглядом по странице, бормоча себе под нос: – Ага, редкий пример мелодии для гуциня в этой записи… судя по всему, провинция Ханьсянь, у них всегда полный набор знаков… – И просияв, со словами «Сейчас все будет!» побежал за гуцинем.

Он исполнил мелодию всего раз, а Ши Линь уже осознал, как именно будут звучать слова, куда сделать акцент, где протянуть, а где, наоборот, сделать звук слитным.

– Давай еще раз! – почти приказал он, горя желанием выплеснуть снизошедшее озарение, и, едва Тяньху заиграл, начал петь.

И в школе, и уже в консерватории ему не раз говорили, что его голос способен превзойти утреннюю зарю, как у самых выдающихся певцов древности, например у Цзинь Шао, который мог голосом останавливать бег облаков в небе, или у Чэн Цзюньлань, которую прилетали послушать певчие птицы со всех окрестностей. Обычно, правда, добавляли что-то вроде «необходимо учиться, чтобы раскрыть талант» или «конечно же, после должного обучения», но хвалили всегда, и Ши Линь к этому привык. Однако Тяньху удивил его и тут.

Когда песня закончилась, он прижал струны рукой, смиряя затихающий звон, и задумчиво проговорил:

– Знаешь, А-Линь, ты съел не только траву с горы Шэдошань, но еще и траву юймэйжэнь, которая понимает музыку. Пока ты пел, я думал о том, как бы мог исполнить эту песню сам, и не нашел, к чему придраться.

Его глаза странно мерцали – скорее безумные, чем просто шальные. Зрачки почти сливались с темной радужкой. На Ши Линя смотрела бездна, глухая степная ночь с пылающими в ее глуби кострами – одна искра, и вспыхнет сухая трава. Он испугался – на пару мгновений. Потом пришло осознание: не его одного, Ши Линя, влечет музыка, не для него одного все эти стихи, и ноты, и слова, и звуки – величайшая драгоценность.

Он, Тяньху, был таким же.

– Я знаю, какую тему нам взять для проекта, – сказал Ши Линь вслух. – «Особенности перевода нотной записи гунчэпу в пятилинейную тактовую нотацию». Ты как следует выучишь современный способ записи музыки, а я смогу прочесть книги, подобные этой. Ты же сыграешь еще, если мы найдем что-то интересное?

– Если ты споешь, – согласно кивнул Тяньху.

Сотрудничество оказалось весьма плодотворным. Ши Линь научился читать старинные способы записи музыки и обнаружил, что если соединить присущее родному языку смысловое интонирование со свойственным западным государствам интонированием эмоциональным, то можно добиться большей выразительности и большего разнообразия в звучании. А знакомство с новыми примерами цы укрепило его во мнении, что это вершина единства музыки и слова в национальном искусстве и что несколько музыкальных интерпретаций одного и того же текста – не невиданное кощунство, а лишь способ раскрыть все его грани. Практики совершенствования он тоже не забросил, пусть выделять на них время стало еще сложнее, – и в какой-то момент с удивлением осознал, как быстро растет его духовный уровень благодаря их музыкальным экспериментам.

Вэй Тяньху же окончательно освоил пятилинейную тактовую нотацию и загорелся желанием расшифровывать каждую попадавшую ему в руки старинную мелодию, желая вернуть ей заслуженное внимание публики.

А когда Ши Линь пожаловался, что не все мелодии древности сохранились и он не может понять, как петь написанные под них стихи в жанре цы, тот начал сочинять и свое – сначала в помощь другу, потом и просто так.

– Почему ты так увлечен древностью, А-Ху? – спросил его как-то Ши Линь. – Понимаю, от меня такой вопрос звучит странно, но все же. В школьные годы многие дразнили меня, считая слишком устремленным в прошлое, однако тут ты меня обошел. В чем же причина? Ты ведь не будешь отрицать, что тот же нотный стан куда удобнее и проще столбиков в гунчэпу? Да и в самом деле – кого сейчас можно надеяться заинтересовать древностью?

Тяньху взглянул на него почти обиженно:

– Людям свойственно пренебрегать прошлым, когда дело доходит до достижений настоящего и будущего. Кому-то старинное звучание кажется слишком простым и безыскусным – но ведь это не так! Ладно не заклинатели – но нам-то с тобой должна быть очевидна взаимосвязь духовного развития и музыки! Разве ты не чувствуешь изменений в себе? А ведь мы играем с тобой все подряд, не обращая внимания на инструменты! Думаешь, у каждого клана появились свои без причины, без учета их разного влияния на ци? Если да, то ты непроходимо глуп!

Ши Линь примирительно поднял руки, но все же возразил:

– Да, я чувствую. Однако нет убедительных доказательств, что музыка определяет совершенствование. Конечно, философы считают, что человек с рождения способен воспринимать музыку и даже испытывает в ней потребность и что она может влиять на нас, приближая к небесной гармонии. Но как бы нам того ни хотелось – мы живем в настоящем. Времена изменились, люди тоже, не говоря уже о заклинателях. Ты же не считаешь, что нужно пренебречь развитием, допустим, медицины и лечить людей способами столетней древности, даже будь то сборник мелодий для циня?

– Может, эти доказательства просто не сохранились. Или кто-то усиленно скрывает их до сих пор, – Тяньху упрямо мотнул головой, его глаза возбужденно горели. – Я вот встречал упоминания о мелодии, способной призвать стаю журавлей, которые начинали печально кричать и танцевать. Или о мелодии, способной подарить тому, кто ее услышит, бессмертие – если уж мы говорим о самосовершенствовании. Ты представляешь, какие сокровища скрываются на страницах древних рукописей? Боги, как же я жалею, что у Цинь Фэйсюй нет своего хранилища! Лишь разрозненные семьи, остатки некогда великих кланов…

Это тоже жило в нем: тоска по прошлому, не просто по наследию, а по месту, которое он мог бы назвать своим. Ши Линь, не носивший фамилию ни одного из кланов, понимал это смутно, но девиз Вэй Далян «Один путь, один ветер»[146] отзывался в душе странной грустью. И грустно было от осознания, что земли, над которой когда-то носились эти вольные ветра, больше нет.

Однажды Тяньху показал ему снимки того наследия, что удалось сохранить в семье за минувшие годы: меч-цзянь с треснувшим клинком («Заменить не получается, там хитрое крепление у рукояти, так что решили оставить как есть»), изысканный золотой браслет с янтарем и жемчугом – скорее женский по стилю, но широкий и массивный, как на мужскую руку; мелочовку вроде курильницы, тушечницы и пары амулетов – и свиток. Чей-то дневник или личное письмо, сложно было сказать.

– Отец убежден, что это написал кто-то из глав-близнецов, Вэй Юншэн или Вэй Юнмэй, – Тяньху болезненно поморщился. – Это даже не оригинал – переписывался много раз, ведь любая бумага ветшает, а музейных условий хранения у нас нет. Хотя отцу многократно предлагали сдать его – туда, в музей. Или продать в частную коллекцию. Он не соглашался, конечно. Иногда я думаю, что зря – запись могла бы сохраниться лучше… Большая ее часть и так утеряна, где из-за невнимательности или спешки переписчиков, где из-за сырости. Знаешь, сколько пережила даже эта копия? – Он любовно провел пальцами над голограммой. – Два пожара. Потоп. А в итоге больше всего она пострадала из-за обычного дождя – перед перевозкой защитную печать забыли обновить, а цилиндр со свитком не был плотно заткнут… Шакалы пустынные.

Ши Линь вчитался. «Мне никогда не нужно было зеркало, пусть в Гнезде Перелетных Птиц их и водилось в достатке… А мне [невнятное пятно] ни к чему… Зеркало живое, смеющееся, дышащее… Такие же черные глаза… Это мой брат… Я просто уверен, что в древности заклинатели из Вэй Далян могли принимать облик журавлей, говорить с ними, как же иначе? Даже ходил на могилу к Вэй Гуансяню, принес ему свежих цветов и просил научить птичьему языку. Меня там отыскал брат… В наших жилах одна кровь. Кровь древнего заклинательского рода, благословленная Журавлем, не боящаяся полета и битвы… Даже если наше общее зеркало разобьется…» Тут текст обрывался – оставшиеся иероглифы Ши Линь прочитать не смог, как ни старался.

Тяньху рядом тихо сказал:

– Если это действительно слова одного из близнецов Вэй, то в этом свитке больше печали, чем радости. Мы мало что знаем о них – они правили немногим позже Сошествия гор, – но известно точно, что случившееся с первым из братьев несчастье свело с ума второго.

Это был, наверное, единственный раз за все годы их дружбы, когда Тяньху выглядел даже не серьезно – тоскливо, точно чувствовал сквозь века чужую скорбь. Такие чувства будто не задерживались в нем надолго, заставляя считать обманчиво приземленным, неглубоким, но Ши Линь никогда не позволял себе обмануться: человек, так живший музыкой, просто не мог быть поверхностным и пустым. Тяньху фонтанировал идеями и энергией, иногда даже слишком бурно, но удержать его было так же невозможно, как пытаться совладать с силой ветра и неистовством ливня[147].

Если раньше Ши Линь опасался его, то теперь начал бояться – за него.

На четвертом курсе они, все так же в паре, выбрали для ежегодного проекта практическое задание: подобрать и записать музыкальное сопровождение и вокальную партию для одного из классических произведений. Слова нашлись быстро:

Это билось с их общим лирическим настроением – явным Ши Линя и скрытым за бравадой Тяньху. С музыкой же возникла заминка: мелодию «Плач в ночи», указанную в примечаниях к стихотворению, ни отыскать, ни хотя бы правильно идентифицировать не удалось. Попадался лишь близкий по названию «Плач летней ночью», но строй в нем был очевидно другой. Ши Линь огорчился, конечно, – стихотворение пришлось ему по вкусу, – но уже почти согласился выбрать другой текст, с известной мелодией, когда Тяньху вдруг воспротивился:

– Мы что, зря три года изучали особенности старинной музыки? Если нужной мелодии нет, я напишу новую!

И действительно написал: три новых на основе того самого «Плача летней ночью» и близких к нему по мелодическому строю «Облаков над туманной рекой». Ми Хуаньюй, с которым Ши Линь поддерживал связь со школы, помог смонтировать запись и выложить ее в шэньло и юйван.

Никто не ожидал, что разразится скандал – хотя, вероятно, стоило бы.

– Это безобразие! – возмущался декан факультета Тяньху. – Это грубое вмешательство в культурное и музыкальное наследие! Как можно смешивать традиции исполнения провинций Фухань и Ханьсянь?!

– Совершенно верно, полное безобразие! – вторил ему декан факультета Ши Линя. – «Плач летней ночью» написан для семиструнного гуциня, а «Облака над туманной рекой» – для более древнего пятиструнного!

Тяньху горячо возражал:

– Музыкальная запись гунчэпу подразумевает различные интерпретации, в ней же нет тактовых черт, а значит, мы сами можем выбирать длительность и ритм! Это же настоящий простор для творчества, мы можем дать старинным мелодиям новое звучание!

– Много ты понимаешь! – кипятился научный руководитель проекта. – Наглец! Кто дал тебе право вмешиваться в классическую схему? В Жэньго лишь несколько музыкантов имеют право по-своему трактовать ритмический рисунок нотной записи и создавать собственные интерпретации древних мелодий! Все это уважаемые мастера, доказавшие свою состоятельность! А ты куда лезешь, даже не доучившись?!

Ши Линь в споре практически не участвовал: только и успевал вставлять «Но, господин декан…», «Уважаемый руководитель, позвольте заметить…»

Столкновение набирало обороты и грозило превратиться в полномасштабный бой: честно говоря, Ши Линь не был уверен, что на каком-то его витке доведенный до предела Тяньху не врежет одному из достопочтенных мужей гуцинем, после чего, вероятно, отчислят их обоих, если сразу не отправят в полицию, – но прекратилось оно внезапно и резко, когда оба получили предложение от продюсерской компании. Не напрямую, а через клановый центр по связям с общественностью, но сердце Ши Линя все равно затрепетало: значит, они все же не ошиблись? Значит, наследию прошлого есть место в настоящем? Большого финансирования, конечно, не обещали, культурный отдел Цинь Фэйсюй тоже не мог выделить достаточно средств, потому начинать предстояло с малого – записи альбома, небольшого концертного тура, – но это уже было большим, чем то, на что он рассчитывал.

Возможно, потом предложат и долгосрочное сотрудничество?

Тем не менее, здраво все взвесив, Ши Линь ответил, что сперва должен завершить обучение. Он знал, что их вряд ли дождутся – Тяньху, не проявивший особого рвения, сказал, что тоже не против попробовать после выпуска, – ведь в музыкальной индустрии важны решения в моменте, попытки попасть в волну, но считал слишком опасным уходить из консерватории сейчас. Проект может и не выгореть – и куда ему тогда идти? С оконченным образованием, да еще и в столице, его шансы на успех повышались. Ши Линь не хотел оставаться на уровне зачетных концертов, благотворительных выступлений или даже раскрученных в шэньло и юйван записей: он знал, что способен на большее. В конце концов, не его ли называли «благословенным Луань-няо» и «златострунным голосом»?

Скандал прошел, но осадок, казалось, остался.

Тяньху вел себя почти безупречно, но стал куда более замкнутым, и порой Ши Линю было трудно понять, что у того на уме. Однажды после выходных Тяньху не вернулся на учебу, на сообщения и звонки не отвечал, так что Ши Линь отпросился с занятий и поспешил к нему домой – даже взял такси, предчувствуя что-то плохое. Дверь была приоткрыта, везде валялись раскрытые книги и помятые свитки, а сам хозяин обнаружился без сознания под окном, с запекшейся под носом и на подбородке кровью. Кровью запачкана была и лежавшая возле дицзы.

На мгновение Ши Линь испугался, что тот мертв, однако пульс на его запястье был ровным и мерным. Он выдохнул и принялся вливать в его меридианы свою ци. Когда спустя несколько фэнь друг наконец пришел в чувство, Ши Линь ожидал услышать что угодно – от сообщения о взломе жилья и краже ценных книг до похмелья после насыщенных выходных, но услышал лишь восторженное:

– А-Линь, это невероятно! У меня получилось! Смотри, – Тяньху оттолкнул его руки и, лихорадочно зашарив вокруг себя, выудил потрепанный свиток и впихнул его Ши Линю. – Тут сказано, что эту мелодию нельзя слушать, если не усмирил дух и не укрепился в добродетели. Что второй по счету глава Цинь Сяньян повелевал всеми духами гор, камней и рек в землях клана, исполняя ее: он приходил в горы, садился с дицзы и играл, и духи слетались и сходились к нему и не смели противиться его приказам. Я сыграл ее – правильно, я в этом уверен! – но ничего не произошло. Даже силы не потратил. Тогда я стал пробовать разные комбинации и обнаружил, что, если поменять местами третью и первую ступень…[149]

Ши Линю захотелось ему врезать, но он сдержался.

– А-Ху, разве ты не сам говорил, что соблюдение этих пяти ступеней помогает сохранять баланс энергии и поддерживать равновесие? – сказал он вместо этого мягко. – Зачем же ты взялся вносить неоправданные изменения и вредить своему здоровью? – Он снова прощупал его пульс: движение энергии по меридианам оставалось неровным.

Тяньху вырвался, сверкая глазами.

– Ты что, не понимаешь?! Это же ключ к тому, как музыка может влиять на самосовершенствование! Я уверен, что мелодии при правильном вложении духовной силы могут многое! И речь не только о личном совершенствовании, только представь: можно было бы лечить болезни, останавливать вооруженные конфликты, усмирять разлившиеся реки или землетрясения! А вдруг удалось бы восстановить земли Вэй Далян и вернуть туда жизнь? Почему же никто не хочет говорить об этом? Чем искать Юйшэн или еще какой-нибудь артефакт, который до наших дней и не дожил, почему бы не обратиться к тому, что все еще есть?

Ши Линь тяжело вздохнул.

– Прости, А-Ху, но я не думаю, что подобные знания, если они и правда были, остались сокрытыми просто так. Если принять за правду, что то же Сошествие гор было результатом гнева и ярости плененного бога, то заклинателям древности можно приписать впечатляющие способности, вот только… стоит ли? Насколько это безопасно? Не думаю, что ты первый, кто пытался использовать древние мелодии таким образом, но их воздействие непредсказуемо. У нас недостаточно информации.

Однако упрямо сжатые губы друга ясно дали понять, что уговаривать бесполезно. Впрочем, Тяньху если и не прекратил свои музыкальные эксперименты, то явно стал относиться к ним благоразумнее и в обмороки больше не падал – или Ши Линь его больше не находил.

На последнем, пятом курсе, когда межфакультетские проекты закончились и каждый занимался своей дипломной работой самостоятельно, Ши Линь, изучавший эмоциональное воздействие текста песни на слушателей в зависимости от вложения духовной энергии, вновь столкнулся со склонностью Тяньху к авантюрам. Темой диплома тот выбрал «Восстановление ритмического рисунка мелодии „Вознесение к облакам“ на основе аналогичных мелодий династии Чэнь» и даже не скрывал радостного возбуждения:

– Понимаешь, А-Линь, по легенде, Бо Кан не сам придумал эту мелодию. К нему явился дух и научил ее играть, так как хотел, чтобы она продолжала существовать и после его смерти, но поставил условие: не играть эту мелодию больше ни перед кем. Бо Кан сдержал слово, но перед своей смертью потребовал гуцинь и все же исполнил ее. Однако вложенная духовная сила была такой мощной, что дом обрушился, а его семья и слуги были так напуганы, что не смогли толком рассказать, что и как он сделал. Безусловно, я все обсудил с научным руководителем, он обещал меня повесить, если облажаюсь, так что все под контролем, но… мне все же хочется кое-что попробовать.

Ши Линю тоже хотелось – поверить, что все пройдет хорошо, но он не сомневался в том, что Тяньху снова что-нибудь выкинет. Потому не смог промолчать:

– В комиссии наверняка будут опытные заклинатели. Ты что же, рассчитываешь скрыть от них свои действия?

– Наоборот! – друг озорно улыбнулся. – Пусть увидят, что ци можно и нужно использовать в музыке. Не переживай ты так, я справлюсь!

Однако не переживать Ши Линь не мог. Блестяще защитившись и получив сразу несколько предложений от потенциальных работодателей, он едва обратил на них внимание, волнуясь за друга и ломая голову, как бы удержать того от глупостей. Решения не нашел, но, бездумно бродя по улицам Синьду, наткнулся на крошечный ювелирный магазинчик – из тех, что до сих пор толком не имели не то что онлайн-версии, но даже и карточек товаров на дистанционных торговых площадках. На единственной тускло освещенной витрине взгляд зацепился за старинную мужскую шпильку из черепашьего панциря, с изящной подвеской в виде лука со стрелами. Стоила она пусть и недешево по меркам Ши Линя, но он не торгуясь купил ее и вручил накануне Тяньху.

– Даришь мне оружие, чтобы я смог отбиться от разъяренных экзаменаторов? – пошутил тот, но под яростным взглядом Ши Линя сбавил тон и вполне искренне поблагодарил за подарок и пожелание удачи.

Что удачи им сегодня не видать, Ши Линь понял уже после того, как тихонько проскользнул в зал, где проходила защита факультета исполнительского искусства: стоило лишь увидеть решительное лицо друга и его упрямо сжатые губы. Научный руководитель кратко представил работу и студента, Тяньху рассказал что-то по существу (Ши Линь не вслушивался: грохот сердца заглушал любые слова), потом сел за гуцинь…

Ши Линь сразу почувствовал ее – энергию, которая потекла от инструмента и человека за ним: сначала робким, неуверенным ручейком, потом уже ровным потоком. Первыми тревожно вскинулись заклинатели из числа экзаменаторов, потом напряглись и простые люди на кафедре и в зале… Научный руководитель окликнул Тяньху; не дождавшись ответа, встал, двинулся в его сторону… Не прекращая игры, Тяньху сделал замысловатый жест, и тот, неловко покачнувшись, сел – точнее, упал – обратно на место.

Вроде бы насыщенная энергией музыка, пусть и незапланированная, не причиняла никому вреда – поначалу; но Ши Линь, беспокойно осматривая зал, замечал, что кто-то из присутствующих преподавателей и студентов то трет висок, болезненно морщась, то хватается за грудь, словно задыхаясь. Самому ему музыка дискомфорта не доставляла – вероятно, потому, что он пропускал нараставший излишек энергии через себя, но обычные люди, не заклинатели, так не умели, а значит, музыка могла им навредить. Если уже не навредила.

Махнув рукой на то, что теперь его точно заметят и объявят выговор за присутствие на закрытом экзамене, Ши Линь стал пробираться к кафедре. Невидимый ветер обтекал его, слегка замедляя, но не препятствуя. Он думал аккуратно намекнуть Тяньху, чтобы тот прекратил; быть может, успей он, все обошлось бы очередным скандалом и только… Но тут друг болезненно охнул, отдернув руку от струн. Брызнула кровь.

А дальше начался хаос.

По залу носилась высвобожденная энергия, потоки сталкивались друг с другом, отражались, пробивая насквозь мебель и людей – не причиняя физического вреда, но нарушая течение энергии. Ши Линь почти видел эти золотисто-красные вспышки, но обычные люди – нет. Они испуганно метались, врезаясь друг в друга; кто-то с криком упал, зажимая голову ладонями, зазвенело оконное стекло, брызгая осколками во все стороны… Тяньху вцепился в подпрыгивающий гуцинь, но тот вырывался, точно сошедший с ума зверь, и выплевывал все новые и новые порции энергии.

– А-Ху, хватит! Останови это! Ты же можешь! – Ши Линь наконец добежал до кафедры и схватил друга за сведенные судорогой плечи. – Давай я помогу! – И запел, почти заговорил первое, что пришло в голову:

Вольный слог цы здесь не годился. Чтобы загнать хаос обратно, требовалось что-то стройное, незыблемое, классическое – как те стихи в жанре ши, когда-то очаровавшие мальчишку, едва научившегося писать.

И это помогло. Четкие, правильные строки ложились на поток энергии, бережно обхватывали его, успокаивали, усмиряли; и вот уже плечи Тяньху расслабились, он глубоко вздохнул, вытер окровавленную руку об одежду и уверенно тронул струны. По залу словно пронесся обширный вдох, и все замерло.

Долгожданную, полную какой-то мрачной торжественности тишину тут же нарушили голоса: возмущенные, испуганные, гневные. Прибежавшая от внешних дверей охрана оттащила Ши Линя от Тяньху едва ли не за шиворот и вместе с прочими зрителями вывела вон. В коридоре подождать тоже не позволили, так что Ши Линь не смог даже подслушать, что творилось потом в зале. Облегчение оттого, что главную беду удалось предотвратить, мешалось в нем с ужасом от совершения непоправимого и страхом за Тяньху, который в этот раз действительно перестарался.

Увиделись они только на следующий день, уже вечером. Проигнорировав десяток встревоженных сообщений, Тяньху прислал короткое «Приезжай». Ши Линь примчался как смог и застал его за сбором вещей.

– Меня отчислили, – бросил тот вместо приветствия. – Одним днем, даже слушать не стали. Шань-лаоши пытался вступиться за меня, но и его не послушали.

Шань Моянь, тоже член Цинь Фэйсюй, был научным руководителем Тяньху. Ши Линь хорошо его знал: у них на факультете он преподавал музыкальную психологию и отличался строгостью и справедливым отношением, пусть порой и казался несколько холодным и замкнутым.

– И… Что теперь? Как ты теперь? – нерешительно спросил Ши Линь, неловко замирая в дверях.

Тяньху невесело усмехнулся:

– Как всегда. Поеду в Ляо, родители сейчас оба там – редкий случай. Уже сообщил им, они даже не ругались. Спросили только, не нужны ли мне деньги на дорогу. А, и еще: мне пару сяоши назад написали из кланового центра по связям с общественностью. Та продюсерская компания отозвала свое предложение касательно меня. Быстро работают, наверняка кто-то из консерваторских им уже нажаловался по знакомству. Ничего, жил без них и дальше обойдусь! Все равно все это айдольство мне не по душе. Будут мной еще продюсеры командовать! Накомандовались уже уважаемые учителя.

У Ши Линя засосало под ложечкой: он не мог не сочувствовать другу, более того – где-то в глубине души был в ужасе от всех тех перспектив, того будущего, что он разом потерял. С другой стороны, всколыхнулось внутри и сожаление – о собственных перспективах. Клановый центр высылал предложение им двоим, и если предложение Тяньху отозвали, то вряд ли и он мог на что-то надеяться. Ши Линь не злился, пусть, наверное, и стоило бы; в конце концов, он и не рассчитывал всерьез на эту работу. Просто, выбирай он между местом в аспирантуре без вступительных экзаменов и должностью в эстрадном театре провинции, он предпочел бы первое.

– Напиши, как устроишься. Мы ведь еще обязательно встретимся? – сказал он вслух, отгоняя тоскливые мысли, но Тяньху тут же что-то почуял и нахмурился:

– Эй, не смей грустить! Твоя дорога шире и светлее моей, тебя ждет прекрасное, как узорная парча, будущее[151], и я еще рассчитываю побывать на твоих концертах, когда ты будешь собирать тысячи! Иди к своей цели, а я пойду к своей. Что за горе, если этот поворот привел в тупик?

Ши Линь отчего-то смешался.

Но еще более смешанные чувства он испытал через пару дней, когда ему, во-первых, вынесли от факультета благодарность «за быстрые и четкие действия в условиях крайней необходимости и способность адекватно реагировать на угрозу публике», а во-вторых, позвонили из той самой компании и сообщили, что все еще заинтересованы в сотрудничестве. Даже больше: Ши Линю предложили участие в коммерческом проекте «Фусин»[152], объединявшем исполнителей самого разного толка – от инструменталистов до танцоров и певцов.

– На нас произвели впечатление ваши внешние данные и музыкальный талант, а также готовность соединять в творчестве традиционное и современное, – сказал ему представитель. – Мы видим в этом большой потенциал. В вашем клане Цинь Фэйсюй также заинтересованы в развитии и продвижении проекта, потому готовы оплатить ваше двухгодичное обучение хореографии, актерскому мастерству и вокалу для успешного участия в проекте.

Цинь Фэйсюй готовы его спонсировать? Ши Линь сначала не поверил, но визит в представительство клана в Синьду развеял его сомнения.

– Ваши редкие внешние данные в сочетании с музыкальными и вокальными успехами не могут не обратить на себя внимание, – улыбался ему заместитель главы отдела культуры. – Однако еще более ценны законопослушность и готовность помогать людям. Благотворительный фонд Синьду высоко отзывался о сотрудничестве с вами. Мы рассчитываем, что наши вложения окупятся и вы не только внесете значительный вклад в популяризацию традиционных искусств, но и прославите наш клан.

Словом, ему предлагали финансирование с условием лояльности клану, и поддержка его неудачно зарекомендовавших себя членов в список одобряемых действий явно не входила. Никто, конечно, не мог запретить ему сохранить общение с Тяньху, но…

«Но он сам подтолкнул меня к развитию в этой области, – сказал себе Ши Линь упрямо. – Не Тяньху ли хотел, чтобы я собирал стадионы?»

И на два года окунулся в насыщенную учебу в центре подготовки участников «Фусин».

Дальнейшая карьера Ши Линя напоминала раскалывание бамбука[153]. После окончания обучения его жизнь буквально была расписана по дням, если не по часам: записи треков, концертные выступления – поначалу с другими участниками проекта, потом все чаще сольные; съемки рекламы, встречи со спонсорами и прочие мероприятия, призванные работать на поддержание образа красивого талантливого юноши, то ли сбежавшего из императорского дворца, то ли вышедшего из персикового сада.

Ши Линь окунулся в этот круговорот с удовольствием: ему нравилось петь, нравилось вызывать у слушателей сильные эмоции, нравились яркие наряды, которые готовили ему для концертов, нравилась даже необходимость соблюдать секретность и осторожность при появлении на публике вне мероприятий. Все это ощущалось одним бесконечно длинным пестрым приключением, в котором некогда было отвлекаться, печалиться и скучать. По мере роста популярности у него появился личный менеджер – молодая энергичная Чуцинь Байюй, также из их клана, а потом и личный врач-заклинатель, личная охрана…

Пока Ши Линь был занят обучением, Тяньху словно ушел в тень: не писал, не звонил, вообще никак не напоминал о своем существовании. Черкнул короткое «Устроился. Все в порядке» – и исчез. Ши Линь о нем, конечно, не забывал, но допытываться не находил сил – их чаще всего хватало только сходить в душ и упасть в кровать после очередного изматывающего дня. В редкие же выходные он неизменно ездил к родителям или на природу, подальше ото всех, балансируя между сыновним долгом и желанием сохранить свой разум в целости. Снова объявился друг только после официального открытия «Фусин» и вводного концерта: оценил, кажется, все посты с упоминанием Ши Линя – гарнитура пиликала так часто и громко, что тот вынужден был выключить звук, – написал лично, поздравил с дебютом и поделился новостями. За эти два года Тяньху успел закрепиться в Ляо, собрать свою музыкальную группу «Путь журавля» и начать понемногу выступать в культурных центрах и клубах. До известности «Фусин» «Пути» было, конечно, далеко, но Тяньху к такому и не стремился: при всем его эпатаже тратить силы специально для привлечения и поддержания внимания он не любил. Друг без умолку говорил о том, как интересно было подбирать репертуар, как он адаптировал несколько любимых старинных мелодий, как написал новые и надеется, что они будут не хуже… и ни словом не упоминал об очередных экспериментах с музыкой и энергией. Ши Линь не захотел спрашивать сам, пусть и не смог объяснить себе почему, и поискал в новостях упоминание подобных инцидентов в Ляо и окрестностях: странные всплески энергии, странные обращения в больницы… Ничего не нашел и заставил себя успокоиться.

Едва ли он верил в то, что Тяньху угомонился – по крайней мере, насовсем. Но, может, ему, самостоятельно поднимающему новую группу, без помощи менеджеров и продюсеров, действительно было не до того?

Ши Линь подписался на страницу «Пути журавля»; Тяньху – ожидаемо – пошел дальше и помимо подписок на все и везде вступил в его фан-клуб – небольшой поначалу, но стремительно разрастающийся пропорционально популярности «Фусин». Специально Ши Линь происходящим там не интересовался, но Тяньху периодически скидывал ему самые интересные, на свой взгляд, записи и сыпал остроумными комментариями в духе «А-Линь, а ты правда выступал на одной сцене с военным хором? Неужели ты теперь новое секретное оружие массового поражения?» или «Как думаешь, если я куплю одну из тех побрякушек, что ты рекламировал, мне перепадет немного твоей удачи и славы? Или меня ограбят твои фанаты, чтобы быть поближе к кумиру?». Или даже «Как думаешь, если я приду на сходку в футболке с надписью „Лучший друг Ши Линя“, меня порвут на лоскутки через одну фэнь или через две?»

На свой день рождения в середине месяца османтуса[154] он получил огромный букет амаранта трехцветного и даже не сомневался, от кого. Цветы прислали на адрес родителей Ши Линя, который Тяньху прекрасно знал – как и то, конечно, что из всех цветов он предпочитает именно его. К яркому вороху, который едва можно было обхватить руками, прилагалась короткая записка:

«Засуши, пусть радует тебя грядущей зимой – с работой время пролетит незаметно. Отчего бы нам не расширить список зимних друзей[155] и не добавить к нему амарант?[156]

P. S. Надеюсь, Цинь Фэйсюй не поскупился на квартиру для новой звезды на своем небосклоне и тебе будет куда поставить эту роскошь. Я спустил на нее почти всю выручку за последний концерт! >:(»

Ши Линь поймал себя на том, что рассмеялся в голос: он будто вновь перенесся во времена консерватории, когда они ютились вечерами в крошечной комнатке Тяньху, споря наперебой о мелодиях и стихах.

Вживую увидеться не получалось еще пару лет, оба были заняты, и Тяньху не меньше Ши Линя; они пытались запланировать хотя бы совместный обед, но все постоянно срывалось. Ши Линь уже начал думать, что против их встречи встают сами боги, когда она наконец состоялась – но вовсе не так, как он планировал или хотя бы мог предположить.

– Господин Ши, вас искали, – такими словами встретил их младший помощник, дежуривший в апартаментах последний месяц, пока Ши Линь с командой были на гастролях в соседней провинции.

– Кто?

– Какой-то Шань Моянь, несколько раз писал на официальную почту, потом звонил по рабочему номеру.

Профессор Шань? Что ему вдруг могло понадобиться?

– А почему мне не сообщили? – нахмурился Ши Линь.

– Я больше скажу, почему мне не сообщили? – вмешалась Чуцинь Байюй. В силу то ли характера, то ли профдеформации она не выносила, когда что-то выходило из-под контроля.

– Мне показалось, ничего важного… Он так и не сказал, в чем дело, все повторял, что это очень важно и что ему срочно нужен господин Ши… Я подумал, какой-то надоедливый журналист или упорный поклонник. Или какой-то дурацкий розыгрыш… – До паренька, видимо, стало что-то доходить, и он испуганно вытянулся.

– Если бы вы хотя бы попробовали поискать информацию, то узнали бы, что Шань Моянь – уважаемый профессор консерватории, мой бывший преподаватель и человек, точно не склонный к дурацким розыгрышам, – процедил Ши Линь, изо всех сил пытаясь не сорваться. Руки внезапно затряслись. Остальная команда, привыкшая к вежливому и улыбчивому начальнику, смотрела на него с тревогой.

– Господин Ши, не волнуйтесь, сейчас разберемся, – Чуцинь Байюй отважно бросилась спасать положение. – Проходите, отдохните, я все выясню. И заодно воспитаю некоторых сотрудников.

Лучше, однако, не стало. Только хуже.

Через несколько кэ менеджер сообщила, что, к ее прискорбию, неделю назад профессор Шань скончался – был найден мертвым в собственной квартире; официальной версией пресс-центра Цинь Фэйсюй была остановка сердца, неудивительная в его почтенные годы.

А ночью позвонил Тяньху.

– А-Линь, я знаю, что ты вернулся в Синьду. Фан-клуб отслеживает твои перемещения. – Его голос по аудиосвязи звучал тускло и устало, он даже не пошутил про фанатов, как делал всегда. – Нам надо срочно встретиться. Я в отеле «Небесные врата», скину адрес.

Еще не успевшая лечь Чуцинь Байюй долго не соглашалась отпускать нанимателя неизвестно куда («Только подумайте, что будет, если вас узнают, это же скандал!») и неизвестно к кому («Вы уверены, что это ваш друг? Голос можно синтезировать!»), но все-таки сдалась, навязав в сопровождение двух охранников и водителя. Его собственную машину, выделенную кланом, взять не дала; настояла на ее личной, номера которой вряд ли были известны поклонникам и СМИ. Надевая маску и поднимая воротник куртки, Ши Линь впервые поймал себя на мысли, что его раздражает эта игра в шпионов, на которую он подписался, заключив контракт.

В захудалом отеле на окраине города все давно уже спали; сонный администратор за стойкой даже не предложил проводить его до нужного номера – только махнул рукой вдаль по коридору. Едва Ши Линь постучал, как дверь приоткрылась, и Тяньху буквально втащил его внутрь.

– Ждите здесь! – только и успел он шикнуть охране.

– Я поставил заглушающие печати на комнату, – бросил Тяньху, отступая вглубь, – но буду признателен, если ты на всякий случай добавишь свои.

– Не вопрос. Что все-таки случилось? Я рад наконец тебя видеть, но…

– Ты знал, что профессора Шань убили? – спросил Тяньху в лоб.

– Убили… Что? Ты уверен? Но почему?

– Из-за этого, – друг шагнул в сторону, открывая доступ к столу. Закончив с печатями, Ши Линь приблизился и осторожно взял безыскусный бамбуковый футляр для свитков – совсем простой, каких тысячи, если бы не вырезанный цветок магнолии на крышке. Взглядом спросив разрешения, он открыл футляр.

Дорогая бумага с едва заметным цветочным тиснением развернулась в руках, огладив пальцы прохладой вплетенных в нее шелковых нитей. Однако свиток… был пуст?

– Его убили из-за куска бумаги, на котором ничего не написано? – недоверчиво уточнил Ши Линь.

– В том-то и дело, что написано! – Тяньху запустил пальцы в волосы, еще сильнее разлохматив непокорную копну: такое ощущение, что он не расчесывался несколько дней. – На нем стоит какая-то печать! Профессор Шань не успел рассказать, как ее снять. Его заставляли отдать свиток, он не соглашался, пытался связаться с тобой, переправить его тебе, потому что отобрать его нельзя, только передать или подарить, иначе он потеряет всю силу…

– Мне? При чем тут я? – Ши Линь ничего не понимал. Голова болела от тревоги и недосыпа. Тяньху несколько раз глубоко вздохнул, выпрямился и заговорил ровно и четко:

– Профессор Шань – очень дальний потомок клана Хань Ин, и ему от предков досталось сокровище: некая мелодия необычайной силы. Он всю жизнь хранил эту тайну, но не так давно она стала известна верхушке Цинь Фэйсюй, и они начали просить ее для исследования – по их словам. Сначала уговаривали, потом стали угрожать, и профессор понял, что хранить ее небезопасно. Ему показалось лучшим вариантом спрятать ее на виду, вот он и позвонил тебе, но тебя не было в городе, и он вспомнил про меня. Он знал, что за ним следят, поэтому передал свиток тайно, потом мы должны были связаться, чтобы профессор рассказал о мелодии больше, но неожиданно он скончался. Какое совпадение – ах нет, какая досадная случайность, ведь так официально заявили? – В голос Тяньху вернулась прежняя язвительность.

– И ты позвал меня, чтобы отдать мелодию?

– Я уже не могу так рисковать, – покачал головой Тяньху. – Рисковать тобой. Да, ты на виду, но все еще уязвим. Я ведь знаю, что поддержка твоей карьеры напрямую зависит от лояльности Цинь Фэйсюй. Нет, погоди, дай договорить, – он поднял ладонь. – Ты мечтал об этом, ты шел к этой мечте и упорно трудился. На меня не подумают, да они и не помнят о моем существовании, иначе бы мы с тобой тут не разговаривали. Я позвал тебя, чтобы ты помог снять печать. Если уж я храню теперь эту тайну, я, по крайней мере, должен знать, в чем ее суть. Печать какая-то хитроумная, как я ни бился, так и не справился с ней. Набор слов, полная бессмыслица.

Ошеломленный и сбитый с толку, Ши Линь тем не менее постарался сосредоточиться. На свитке и правда стояла ограничительная печать, довольно старая и мощная, но любая печать – это набор иероглифов, в котором есть своя логика…

– Есть где писать и чем? – он не глядя протянул ладонь, и Тяньху тут же вложил в нее листок бумаги и простую ручку.

Закрыв глаза и сосредоточившись, Ши Линь прощупал печать духовной силой, внимательно рассмотрел зависшее перед внутренним взором сияющее голубым переплетение линий и, открыв глаза, быстро и аккуратно перенес увиденное на бумагу.

– Это не просто печать, состоящая из символов, это целая инструкция, – задумчиво проговорил он. Тяньху пристроился рядом, нависая над столом. – Смотри: «Во-первых, чтение не существует без сердца. В-четвертых, в золоте кроется совершенство. В-пятых, возвращение начинается и завершается в центре точки и внутри самого себя. В-шестых, Небесная река полна вечного серебра, но серебро волос на земле однажды исчезнет». Похоже на загадки-цзыми[157], на которых детей учат логике и правописанию.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Тяньху. – Как же я сразу не догадался? Я-то думал, что это какие-то заклинательские формулы… Значит, первый иероглиф у нас «чтение», потому что в его состав входит «сердце»![158]

– Вероятно, да, – Ши Линь быстро записал ответ. – Тогда второй… «Золото» у нас вот, а «совершенство» получится, если…

– Если мы уберем эти две точки![159]

– Записываю. Так, дальше… «Возвращение начинается и завершается в центре точки…» «Точка» у нас – это «дянь», в ее центре «рот». Значит, ключевой элемент тут «возвращение»[160].

– А с последним все очень странно, – вздохнул Тяньху. – «Небесная река» – понятно, «вечное серебро» – явно метафора, но что за «серебро волос»? Намек на то, что все станут бессмертными и перестанут стареть? Может, это и есть результат воздействия мелодии? Хотя сходства я ни в одном из иероглифов в этой строчке не вижу.

Ши Линь задумался, постукивая ручкой по бумаге.

– Мне кажется, в четвертом пункте речь уже не об иероглифах, а, как ты верно заметил, о метафоре. Что означает «серебро волос» – только ли старость?

– Ну, бывает, заклинателей древности так рисуют, во всяких мультиках для детей, – фыркнул Тяньху. – И что с того?

– Заклинателей древности? Погоди… Свиток принадлежал профессору Шань, ты сказал, он дальний потомок клана Хань Ин… А у правящей семьи клана…

– …были серебристые волосы! – торжествующе закончил Тяньху. – А-Линь, ты гений! Уверен, что нужный нам иероглиф – это «Хань»!

И они вместе уставились на четыре собранных символа.

– Поскольку это все же печать, – нарушил молчание Ши Линь, – думаю, их надо расположить вписанными в нее. Обычно печати строят в форме квадрата. И поскольку свиток древний и печать тоже, думаю, символы будут идти справа налево и сверху вниз. – Он нарисовал на бумаге квадрат и последовательно перенес в него найденные символы. – Давай, пробуй.

Тяньху быстро проделал все необходимое, однако печать лишь раз вспыхнула лазурным, на свитке мелькнули и исчезли строки, и все стало как было.

– Демоны Диюя, она что, двухступенчатая?! – выругался Тяньху. – Что ж они инструкции для второй части-то не оставили!

– Спокойно, сейчас подумаем. Загадки мы разгадали, должно быть что-то еще… О! Может, дело не только в самих символах, но еще и в цифрах? Не случайно ведь здесь нарушена логическая последовательность, после единицы должна идти двойка, а не четверка. Печать запирает мелодию, давай думать, зачем нам цифры…

– Гунчэпу, – произнесли они хором, и Тяньху, смеясь, толкнул друга в плечо:

– Рад, что твое айдольство не повредило мозгам! Как был занудой-умником, так и остался! Значит, нам нужны ноты си, ля, ля октавой выше и соль…[161] Гуцинь у меня с собой. – Он вытащил из угла инструмент в простом дорожном чехле, быстро установил его на столе, настроил и, немного помедлив, уверенно сыграл одну ноту за другой, вкладывая в них духовную силу. Каждая нота поднималась от струн золотистым облачком и впитывалась в разложенный свиток. Когда мелодия смолкла, на нем наконец проступили ровные столбики иероглифов.

Повисло молчание.

– И что ты теперь будешь делать? – спросил Ши Линь после паузы. Сейчас, решив задачу, он вдруг остро пожалел, что помог. Зачем Тяньху вообще в это полез? Его интерес к древним мелодиям, интерес верхушки их клана… Ши Линь не обманывался: если допустить, что профессора действительно убили, и убили из-за этого свитка, то друг оказывался под угрозой. Вряд ли службе безопасности составит большого труда вычислить, с кем связывался за последнее время покойный Шань Моянь…

И главное: почему тот не захотел сотрудничать с Цинь Фэйсюй? Что такого было в этой мелодии? Что он скрывал?

Ши Линь не ждал, что Тяньху ответит – слишком ярко горели его глаза, когда он всматривался в древнюю нотную запись, слишком очевидно не здесь он был, – но тот все же уронил, помедлив:

– Попробую разобраться, что особенного в этой мелодии. Не просто же так в Цинь Фэйсюй все с ума посходили, пытаясь ее заполучить? Спасибо за помощь, А-Линь, но дальше я сам. Тебе не стоит светиться в этой истории.

– Обещаешь сказать, если понадобится помощь? – Ши Линь тяжело вздохнул. Он знал, что не сможет переубедить его, как бы ни пытался. Он никогда не мог.

– Обещаю, – улыбнулся Тяньху – так же светло и задорно, как в консерватории.

Однако Ши Линю показалось, что он солгал.

Полгода все было тихо. Они даже встретились еще раз – пообедали-таки в небольшом ресторанчике вдали от оживленных улиц; Тяньху заказал себе, кажется, порций пять «бороды дракона» и измазался в сахаре весь, от носа до подбородка. Он смеялся, пытаясь оттереть липкие щеки, а Ши Линь нарочито тяжело вздыхал, закрывая лицо рукой, чтобы никто не видел его непозволительно широкую улыбку над съехавшей маской.

А потом все полетело вниз – в самое пекло Диюя.

Ши Линь хорошо помнил тот день: обычный, как и все подобные, когда не нужно было ехать на концерт. С утра интервью для крупного культурного портала, потом фотосессия для него же; лишь во второй половине дня удалось вернуться в апартаменты в охраняемом жилом комплексе, служившие ему и домом, и студией звукозаписи, – на встречу с композитором. Задуманные песни, посвященные наследию кланов, когда-то влившихся в Цинь Фэйсюй, потихоньку обретали зримое воплощение; Ши Линь уже набросал тексты, заминка вышла лишь с Вэй Далян – никак не получалось поймать нужное настроение. В ожидании композитора он бездумно листал новостную ленту и вдруг зацепился взглядом за заголовок: «Смерть известного музыканта и его группы – спланированный террористический акт или трагическая случайность?» Другой кричал: «„Путь журавля“ всем составом отправился за журавлями на небеса – страшный удар для клана Цинь Фэйсюй!» И еще, и еще…

Те вечер и ночь Ши Линь не запомнил вообще.

На следующий день охрана апартаментов была усилена, как и его личная. Еще через два дня Ши Линя вызвали в представительство на беседу со службой безопасности.

– Господин Ши, не буду скрывать, что ситуация серьезная, – без предисловий начал начальник службы, представившийся как Цао Вэньюй. – У нас есть подозрения, что Вэй Тяньху был замешан в деятельности, подрывающей не просто устои нашего клана, а общегосударственную безопасность. В связи с этим не могу не спросить вас как одного из тех, с кем он поддерживал контакт: известно ли вам что-то о его правонарушениях?

– Я не понимаю, на основании чего у вас возникли подобные подозрения, – холодно ответил Ши Линь. Первая вспышка боли уже прошла; теперь чувства будто сковало льдом. – Мне известно лишь об инциденте на выпускном экзамене в консерватории пять лет назад.

– Подумайте хорошенько, господин Ши.

Тяньху – и подрыв безопасности государства? Тяньху, вспыльчивый и несдержанный, острый на язык и скорый на суждения, но честный и искренний до глубины души? Тяньху, чьи правонарушения сводились к послеконцертным попойкам, превышению скорости и паре пьяных драк в клубах?

Тяньху, в руки которого попало то, что не следовало.

– Мне больше нечего вам сказать, – повторил Ши Линь ровно.

Безопасник склонился над столом.

– Господин Ши, я ни в коей мере не хочу оскорбить вас, но вынужден напомнить, что основное финансирование вашей карьеры до сих пор обеспечивает клан. Прибыль, безусловно, велика, однако изначальные расходы до сих пор не покрыты полностью, и меня просили напомнить вам, что вы обязались сохранять лояльность клану и законопослушность…

Это было слишком.

– Разрешите мне также напомнить вам, – резко бросил Ши Линь, вставая и со скрежетом задвигая стул, – что лояльность и безупречность – основа имиджа любого артиста моего уровня, и я до сих пор не давал ни единого повода себя упрекнуть. Всего хорошего.

Ожидавшая в коридоре менеджер укоризненно покачала головой – конечно же, она была в курсе беседы, – но промолчала, в любом случае поддерживая своего начальника. И Ши Линь был ей за это безмерно благодарен.

Добыть подробностей удалось немного: они, само собой, не разглашались, а официальная версия и вовсе выглядела приглаженной и безликой, но одно Ши Линь понял точно: гибель Тяньху связана с мелодией, вероятно, той самой, которую они тогда взломали. Своды пещер не обваливаются просто так, даже в нестабильных областях, а что до террористического акта – что за глупость? Хотели бы напугать, выбрали бы более заметную личность.

«Вроде тебя», – подсказывал внутренний голос, но Ши Линь задавливал его и шел дальше. В конце концов, от него зависели люди, и он не собирался разрушать возложенные на него надежды, как и всю свою жизнь.

Единственное, в чем он пошел против команды и резко отстоял свою позицию, – это в посещении похорон Тяньху, когда после месяца расследования тело наконец отдали родным. Открыто прийти он не мог, поэтому пришлось надевать маску, брать неприметную машину и пробираться почти как вор. Это было неудобно, опасно, нервно – но он должен был попрощаться.

Рыдающие родители Тяньху отпечатались у него на сетчатке глаз, а белые траурные хризантемы жгли руки даже сквозь перчатки.

Гуцинь сожгли, журавля сварили…[162] ради чего? За что? Как они посмели?

Однако это был еще не конец.

Несколько писем с угрозами, подброшенными на студию и даже в вестибюль жилого комплекса. Общий смысл сводился к «мы знаем твои секреты, айдол, лучше признайся сам, а не то с тобой будет то же, что с другом».

Хейтерская атака в шэньло и юйван на официальную группу и несколько фанатских сообществ. Всю грязь, которую писали там, Ши Линь не видел – менеджер запретила, но вывод о том, что в деле замешаны заклинатели (обычный человек в шэньло просто бы не зашел), был очевиден.

Несколько полемичных статей на крупных порталах, где обсуждались возможность и правомочность адаптации культурного наследия предков. Имя Ши Линя упоминалось там в весьма сомнительном контексте, но его это лишь позабавило.

И наконец, диверсия на одном из выступлений, когда на него самого и его команду напали у входа в концертный зал, закидав дымовыми шашками и взорвав фейерверк едва ли не под ногами. Убрать дым и потушить сыпящие искрами заряды удалось далеко не сразу: на корпуса были налеплены талисманы, запускающие цикл снова и снова, пока нагретый пластик не взорвется. Охрана и члены команды получили ожоги и ушибы, кто-то довольно сильные; сам же Ши Линь отделался кашлем и слезящимися глазами.

На сцену все равно вышел.

Чуцинь Байюй сказала потом, что этот концерт получился одним из самых прибыльных: мерч был раскуплен подчистую.

Ши Линь же, вернувшись в слишком большую квартиру и посмотрев на засохший амарант, пылящийся в вазе почти три года, понял, что больше не может ни молчать, ни закрывать глаза. Пора было что-то делать.