Семь дней до бала начались не с платья.

Я, конечно, наивно полагала, что если уж меня собираются вести во дворец, то первым делом появятся ткани, ленты, модистки, трагические вздохи у зеркала и кто-нибудь обязательно скажет: «Миледи, этот оттенок делает вас слишком бледной».

Нет.

В северном доме Вейров всё оказалось куда практичнее.

На рассвете в мою дверь постучали, а главное даже близком не костяшками пальцев.

Мечом.

Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь понять, кто у нас решил начать утро с угрозы убийством, но потом за дверью раздался голос Адриана:

— Вставай.

Я закрыла глаза обратно.

Вот прямо знала, что ничего хорошего после этого слова не последует.

— Который час? — спросила я, не поднимаясь.

— Час, когда враги ещё надеются, что ты спишь.

— У Вейров нет более точного расписания?

— Есть. Но оно грубее.

Я села на постели и поморщилась. Ладонь болела меньше, чем вчера, но серебряная линия под повязкой ныла так противно, будто под кожу загнали тонкую ледяную занозу и забыли извиниться.

За окном лежал туман. Серый, плотный, северный, но дом уже проснулся: где-то внизу гремели вёдра, во дворе кто-то окликал лошадей, за стеной скрипели сапоги стражников. Северная резиденция вообще не умела просыпаться красиво. Никакого тебе нежного солнца, птичек, служанок с подносом и запаха сладких булочек.

Она просыпалась полезно.

— Через десять минут во дворе, — сказал Адриан.

— Я не умею держать меч.

— Прекрасно. Значит, начнём с того, как не дать мечу убить тебя сразу.

Шаги удалились.

Я ещё пару секунд сидела неподвижно. Потом посмотрела на дверь и сказала ей:

— Я скучаю по тем временам, когда утром меня пытались отравить настойкой. Там хотя бы можно было не вставать.

Дверь, к сожалению, не посочувствовала.

Марта вошла почти сразу с тёплой водой и лицом, полным тихого ужаса. После вчерашнего она спала в маленькой комнате рядом. Адриан сказал, что моя служанка должна быть под рукой, раз уж я умудряюсь за один день сбегать из дома, будить родовую границу и писать командующему теневой гвардии.

Спорить никто не стал.

Особенно Марта.

— Он правда велел вам идти во двор? — прошептала она.

— Да.

— В такую рань?

— Кажется, у дяди война начинается до завтрака.

— Может, сказать, что у вас рана?

Я посмотрела на перевязанную ладонь.

В первой жизни любая боль была поводом остаться в комнате. Мать тревожилась, Рован звал лекаря, Кассиан потом присылал записку: «Береги себя, дорогая». Все так бережно отнимали у меня силу, что я почти благодарила.

Удобная вещь — забота.

Особенно если ею связывают крепче верёвок.

— Нет, — сказала я. — Рана пойдёт со мной.

Марта вздохнула так, будто я лично разрушила её надежды на спокойное утро, но спорить не стала.

Через десять минут я вышла во двор.

Холод ударил в лицо так бодро, что я сразу проснулась. Во дворе пахло мокрым камнем, дымом и лошадьми. Туман полз по плитам, цеплялся за сапоги, висел на рукавах стражников мелкими каплями. Красиво? Возможно. Но больше хотелось завернуться в одеяло и объявить себя временно недееспособной. Рован бы оценил.

Адриан ждал у тренировочного круга.

Без плаща, в простой тёмной рубахе, волосы завязаны на затылке. В руках — два деревянных меча. Рядом стояли несколько стражников. Не для смеха, как я сначала решила. Для оценки.

У стены, чуть в стороне, находился Каэль.

Чёрный плащ. Спокойное лицо. Руки за спиной. Он не делал вид, что оказался здесь случайно. И не вмешивался. Просто стоял так, словно ночная тень забыла уйти с рассветом и теперь наблюдала, как я буду позориться с оружием.

Чудесно.

Публика собралась.

— Я думала, командующий теневой гвардии уедет в столицу, — сказала я Адриану.

— Он тоже так думал, — ответил дядя. — Потом вспомнил, что у нас за спиной Морвен.

— Я остался по делу, — произнёс Каэль.

Адриан бросил на него короткий взгляд.

— Все вы так говорите.

Вот за что мне всё больше нравился дядя, так за редкий дар говорить вслух то, что другие прячут за вежливостью.

Я взяла деревянный меч левой рукой, чтобы не тревожить раненую правую. Меч оказался тяжелее, чем выглядел. Вообще подозреваю, что всё в доме Вейров было тяжелее, чем выглядело: двери, мечи, правда, семейные разговоры.

— Мне надо драться на балу? — спросила я.

— Нет, — сказал Адриан. — На балу надо понимать, когда рядом человек хочет ударить. Меч учит быстрее, чем танцы.

— Меня учили танцам.

— Заметно.

Первый удар он нанёс без предупреждения.

Я успела поднять меч, но сила удара прошла через плечо до зубов. Я отступила, поскользнулась и едва не села прямо в мокрую грязь. Очень достойное начало для наследницы древнего рода.

Стражники молчали.

Каэль тоже.

Хорошо.

Жалость я бы не вынесла. Смеяться — пожалуйста. Жалеть — нет.

— Ещё раз, — сказал Адриан.

Я подняла меч.

— Вы могли предупредить.

— Враги обычно не столь любезны.

Он ударил снова.

Через двадцать минут у меня болели руки, спина, колени и гордость. Через сорок я перестала думать, как выгляжу. Через час поняла, что Адриан не учит меня побеждать.

Он учил не замирать.

Каждый раз, когда меч шёл слишком быстро, тело вспоминало старое: закрыть глаза, отступить, переждать, надеяться, что удар пройдёт мимо. В доме Элсмеров это называлось воспитанностью. На помосте — бесполезностью.

Адриан бил именно в такие мгновения.

Не сильно. Но достаточно, чтобы злость становилась полезнее страха.

— Стоп, — сказал он наконец.

Я опустила меч и тяжело вдохнула.

— Вы называете такое тренировкой?

— Разминкой.

— Тогда я начинаю понимать, почему северяне редко улыбаются.

— Они берегут силы.

Один из стражников фыркнул.

Я посмотрела на него, и он сразу сделал лицо человека, который в жизни не издавал ни одного лишнего звука. Ну конечно. В доме Вейров даже смех ходил строем.

Каэль подошёл ближе только тогда, когда Адриан отошёл к стойке с оружием.

— Рана открылась.

Я посмотрела на ладонь. Край повязки действительно потемнел.

— Незначительно.

— Кровь редко бывает незначительной для рода Вейр.

— Вы снова говорите так, будто читали наш семейный архив.

— Часть — да.

Я подняла глаза.

— По службе?

— Иногда служба — удобное слово.

— А правда?

Каэль посмотрел на мою ладонь.

— Правда требует подходящего часа.

Я тихо усмехнулась.

— При дворе у вас, должно быть, много поклонников. Вы умеете отвечать так, что хочется либо ударить, либо слушать дальше.

— Обычно выбирают первое.

— Понимаю почему.

Он взял чистую полоску ткани со скамьи и протянул мне.

Не коснулся.

Не попытался перевязать сам.

Мелочь. Но в моей жизни почти все важные перемены теперь начинались с мелочей. Мужчина мог подать ткань и не забрать вместе с ней право на мою руку. Оказывается, так тоже бывает.

Я приняла повязку.

— Вы видели мой первый бал хрустальных масок? — спросила я вдруг.

Каэль замер.

Вопрос вылетел сам. Я не планировала. Просто стояла во дворе, с распущенной болью в ладони, с мечом у ног, с его взглядом рядом — и спросила.

Адриан у стойки с оружием сделал вид, что не слышит.

Значит, слышал прекрасно.

— Нет, — сказал Каэль.

Правда.

Я почувствовала.

— А последующие?

— Да.

— Я выглядела счастливой?

Он молчал слишком долго для простого вопроса.

— Вы выглядели так, будто старались не разочаровать тех, кто смотрел.

Я отвернулась.

Ответ оказался точнее, чем хотелось.

— Значит, в этот раз надо выглядеть иначе.

— В этот раз надо быть иначе.

Вот за это я и боялась Каэля. Не за тени. Не за слухи. Не за тёмный плащ и не за умение появляться в нужный момент.

За то, что он говорил прямо туда, где больно.

Я хотела спросить: «Вы были там? На моей смерти? Помните?» Но двор, стражники и утренний холод всё мешали. Или спасали. Иногда очень удобно откладывать удар на потом.

Адриан вернулся с коротким ножом в ножнах.

— Хватит шептаться. Элиана, носи под платьем.

Я уставилась на нож.

— На бал?

— Особенно на бал.

— Дамы не носят оружие во дворце.

— Мёртвые дамы тоже соблюдают этикет безукоризненно.

Каэль отвернулся, но я успела заметить, как напряглась его челюсть.

Адриан заметил тоже.

— Проблема, Арден?

— Нет.

— Вейры любят ножи.

— Я заметил.

— И не любят мужчин, которые делают вид, будто нож не нужен.

— Это я тоже заметил.

Я взяла нож.

Рукоять легла в ладонь неожиданно удобно. На навершии был выбит маленький терновый лист.

— Он принадлежал отцу?

— Нет, — сказал Адриан. — Тебе. Отец заказал его, когда тебе исполнилось двенадцать. Селеста заявила, что девочкам не дарят клинки. Северин ответил, что девочки вырастают в женщин, а женщины умирают так же легко, если им нечем защищаться.

Я провела пальцем по ножнам.

Отец готовил для меня путь.

Мать закрывала двери.

Разница оказалась такой простой, что от неё хотелось кричать.

После тренировки начались бумаги.

Грейвс ждал в нижнем кабинете с семью папками и видом человека, который спал меньше всех в доме, но собирался пережить всех из вредности. Я даже позавидовала. Хорошее качество. Полезное.

— У нас есть ответ из северного магистрата, — сообщил он. — Ваше заявление принято. Попытка назначить опеку без личного слушания невозможна.

— Хорошо.

— Также поступила копия из королевской канцелярии. Там выражают озабоченность семейным недоразумением.

Адриан хмыкнул.

— Канцелярия умеет называть пожар свечой, пока не сгорит крыша.

— Зато письмо командующего Ардена заставило их открыть отдельную проверку, — сказал Грейвс.

Я посмотрела на Каэля.

— Вы написали в канцелярию?

— Да.

— Когда?

— Ночью.

— Не сказав мне?

— Я действовал по службе.

— А если я не хотела вмешательства теневой гвардии?

— Вы сами написали командующему теневой гвардии.

— Просила принять к сведению. Не действовать за моей спиной.

Каэль выдержал взгляд.

— Справедливо.

В кабинете стало тихо.

Адриан нахмурился, будто ожидал спора и был разочарован его отсутствием.

— Справедливо? — переспросила я.

— Да. В следующий раз сначала сообщу вам.

— До действия.

— До действия, если промедление не угрожает вашей жизни.

Я неприятно усмехнулась.

— Моей жизнью удобно прикрывать чужие решения.

Каэль стал совсем неподвижным.

— Знаю.

Одно слово.

Но за ним снова стояла площадь.

Я опустила взгляд первой. Не потому, что проиграла. Просто иногда смотреть на человека становится слишком трудно.

Грейвс деликатно кашлянул.

— Теперь о счетах графа Элсмера.

Вот за это я любила поверенных. Мир рушится, люди переглядываются так, будто между ними похоронены целые кладбища, а поверенный кашляет и возвращает всех к документам.

Он развернул большую таблицу переводов.

— За последние пять лет с доходных земель Вейр регулярно выводились суммы на ремонт южных складов, восстановление мостовых дорог, покрытие долговых обязательств покойного лорда Северина. Часть расходов подлинная. Меньшая часть. Остальное ушло через посредников, связанных с домом Элсмеров.

— Сколько? — спросила я.

Грейвс назвал сумму.

Марта, стоявшая у двери с подносом, едва не выронила чашку. Адриан выругался. Каэль молчал, но тень у его ног стала темнее.

Я смотрела на цифры.

В первой жизни я просила у Рована деньги на жалованье старой няне. Та болела, писала мне дрожащей рукой, что ей трудно покупать лекарства. Рован тогда вздохнул, погладил меня по плечу и сказал: «Дом переживает трудные годы, дитя. Мы все должны быть разумны».

Я поверила.

Няня умерла в бедности.

А «трудные годы» тем временем кормили чужие карманы.

Я вдруг поняла, что больше не хочу плакать.

Хочу считать.

— Можно вернуть? — спросила я.

Грейвс кивнул.

— Не всё сразу. Но можно заморозить счета посредников, потребовать опись, уведомить банкиров, что любые операции от имени Вейр без вашей личной печати недействительны.

— Делайте.

— Понадобится ваша подпись на каждом распоряжении.

— Давайте.

Поверенный выкладывал лист за листом.

Я подписывала.

Сначала рука болела. Потом боль стала частью ритма. Подпись. Песок на чернила. Следующий лист. Ещё подпись.

Элиана Вейр.

Элиана Вейр.

Элиана Вейр.

Каждая подпись забирала у Рована не деньги даже.

Власть.

Где-то в столице он, вероятно, завтракал с лицом обиженного благодетеля. Возможно, Селеста сидела рядом и шептала, что дочь надо вернуть мягко. Возможно, Ливия уже плакала в кружевную салфетку. Возможно, Кассиан выбирал маску для бала и думал, как именно улыбнётся мне при встрече.

Пусть.

Чернила сохли быстрее, чем их планы.

К полудню первый пакет распоряжений ушёл к банкирам.

К вечеру пришёл ответ.

Графу Ровану Элсмеру отказали в доступе к двум счетам дома Вейр до личного подтверждения наследницы.

Грейвс принёс записку в зал, где Адриан пытался научить меня ставить защиту на письма. Пока выходило так себе. Письма то нагревались, то морщились, то один раз вообще подпрыгнуло на столе, и Марта, проходившая мимо, перекрестилась.

— Быстро, — сказал Адриан, прочитав ответ.

— Банкиры не любят проигравших, — ответил Грейвс. — А после уведомления теневой гвардии никто не хочет оказаться крайним.

Я взяла записку.

Короткий сухой текст. Никакой поэзии, никакого красивого слога, ни одной фразы, которую хочется выписать в дневник.

И всё равно я перечитала его с удовольствием.

Первый счёт отчиму.

Не полный. Не смертельный.

Но настоящий.

— Он ответит, — сказал Каэль.

— Конечно.

— Ударит по репутации.

— Пусть.

— По матери.

Я замерла.

Он произнёс тихо. Без нажима. Не чтобы ранить. Чтобы предупредить.

Адриан посмотрел на него с мрачным одобрением.

— Арден прав. Элсмер выставит Селесту страдающей матерью. Скажет, что ты поддалась влиянию северян, обидела больную женщину, отказалась от семьи.

Сердце сжалось.

Я знала. Конечно, знала. И всё равно услышать было тяжело.

— Мать согласится?

Адриан не ответил.

Да и не надо было.

Ответ и так стоял в комнате.

Да.

Селеста выберет слёзы. Рована. Удобную правду, где дочь резкая, неблагодарная и нуждается в спасении от самой себя.

Я сложила записку.

— Тогда на балу мне придётся улыбнуться ей первой.

— Зачем? — спросил Адриан.

— Чтобы двор увидел: я не прячусь. Не ненавижу мать на публике. Не выгляжу безумной наследницей, которую увёз злой северный дядя.

— Злой северный дядя сейчас обиделся.

— Вы переживёте.

Грейвс одобрительно кивнул.

— Верно. Чем спокойнее вы будете, тем труднее им продать версию о срыве.

— А если она заплачет? — спросил Адриан.

— Обниму.

Слово далось с трудом.

Каэль заметил.

— Не обязательно.

Я повернулась к нему.

— Обязательно. Они годами учили меня проигрывать из-за чувств. Теперь чувства поработают на меня.

Адриан смотрел долго.

Потом сказал:

— Хорошо. Завтра начнём тренировать улыбку.

Я моргнула.

— Улыбку тоже тренируют?

— Твою — да. Сейчас ты улыбаешься так, будто выбираешь место для могилы.

— Возможно, выбираю.

— Тогда пусть враги думают, что для цветов.

На второй день вернулись первые люди отца.

Старшая экономка Инара приехала на рассвете в старой дорожной карете, с двумя сундуками и такой прямой спиной, будто в сундуках лежали не вещи, а запасная гордость дома Вейр.

Ей было под шестьдесят, но она сошла на землю так, что я невольно выпрямилась. У этой женщины даже перчатки выглядели так, будто могли поставить на место зарвавшегося управляющего.

Я вышла встречать её во двор.

Инара поклонилась.

— Леди Вейр.

— Вы служили моему отцу?

— Я вырастила вашего отца из мальчика, который пытался кормить воронов кашей, в мужчину, который всё равно продолжал делать это тайком.

У меня дрогнули губы.

Не от смеха даже.

От неожиданной близости к человеку, которого я почти потеряла во второй раз — уже памятью.

— Тогда, возможно, вы поможете мне узнать его лучше.

Лицо Инары смягчилось.

На миг.

— Сначала помогу вам перестать стоять на ветру без перчаток. Мёртвая наследница — плохое украшение для рода.

Адриан, наблюдавший со ступеней, сказал:

— Вот. Наконец-то в доме появился разумный человек.

— Милорд Адриан, — сухо ответила Инара, — если бы в доме был разумный человек, леди Элиане не пришлось бы самой ловить письма у башни.

Несколько стражников очень старательно спрятали улыбки.

Адриан поднял руки.

— Сдаюсь.

— Поздно.

И вот тут я впервые увидела, как дядя смеётся. Беззвучно, коротко, будто сам не привык. Но смеётся.

Следом приехал бывший конюший, потом писарь северных складов, затем женщина, которая когда-то заведовала гардеробом Селесты до второго брака. Каждый привозил кусок прошлого. Имя. Запись. Память. Небольшую правду, которую Рован не успел сжечь.

К вечеру стол в нижнем кабинете был завален уже не только финансовыми бумагами.

Там лежали свидетельства.

Кто видел, как Берн забирал письма.

Кто слышал, как Рован обсуждал с посланником Морвена южные земли.

Кто помнил день, когда родовой ключ Вейр увезли из старого сейфа под предлогом инвентаризации.

Ключ.

Единственная вещь, которую пока не удавалось найти.

— Он в столичном доме, — сказала я.

Грейвс кивнул.

— Вероятнее всего.

— Значит, Рован держит его рядом.

Каэль стоял у карты столицы.

— Или уже передал Морвену.

Я почувствовала холод.

— Кассиан не должен получить ключ.

— Не должен, — согласился Адриан. — Но если получил, надо узнать до бала.

— Как?

Каэль указал на дворцовую схему.

— На балу Морвен будет носить фамильный перстень. Он всегда его носит на официальных приёмах. Если ключ у него или у его людей, родовая защита Вейр может отозваться рядом с ним.

— Я почувствую?

— Возможно.

— Очень уверенно.

— Ваша магия уже проснулась на границе. Кулон отзовётся, если рядом окажется старший артефакт.

Я коснулась украшения на груди.

— Вы говорите так, будто видели, как это работает.

— Видел.

В прошлой жизни?

В нижнем архиве?

На площади?

Вопросы снова собрались в горле, как толпа у закрытой двери. Я проглотила их.

До бала оставалось пять дней.

Не время ломать союзника правдой, если правда может сломать меня саму.

На третий день пришло новое письмо от Ливии.

Разумеется, на светлой бумаге. Разумеется, с фиалковым запахом. Иногда мне казалось, что если когда-нибудь в столице случится пожар, Ливия всё равно успеет выбежать с пузырьком духов и пачкой невинных писем.

Я прочитала вслух:

«Милая моя, я так рада, что ты ответила. Я знала, что дядя не сможет полностью отнять тебя у нас. Графиня Селеста плачет каждый вечер. Она винит себя. Граф Элсмер почти не ест. Я никогда не видела его таким подавленным.

Герцог Морвен тоже тревожится. Он сказал, что леди Вейр заслуживает не сплетен, а защиты. Как благородно с его стороны, правда?

Все надеются увидеть тебя на балу. Если ты приедешь, я буду рядом. Надень что-нибудь светлое. Ты всегда казалась мне созданной для света».

Я опустила лист.

Адриан поморщился.

— Я передумал. Дайте мне ударить кого-нибудь.

Грейвс устало сказал:

— Желательно не письмо, милорд.

Каэль смотрел на последнюю строку.

— «Созданной для света», — повторил он. — Она хочет, чтобы вы выглядели прежней.

— Да.

— Светлое платье. Мягкая улыбка. Покорная дочь.

Я посмотрела на письмо.

И вдруг поняла.

— Значит, платье будет белым.

Адриан уставился на меня.

— Ты только что слушала письмо?

— Да.

— И сделала противоположный вывод?

— Нет. Точный.

Каэль понял первым.

— Белый цвет Вейров.

— Белый ворон, — сказала я. — Не невеста. Не послушная дочь. Не девочка Ливии. Наследница.

Адриан медленно улыбнулся.

— Хорошо.

— С терновником на корсаже, — добавила я. — Серебро вместо жемчуга. И чёрные перчатки.

— Чёрные? — спросил Грейвс.

Я посмотрела на перевязанную ладонь.

— Чтобы никто не видел, где кровь уже открыла границу.

Каэль не сводил с меня взгляда.

— Двор поймёт символ.

— Пусть.

— Морвен тоже.

— Особенно он.

На четвёртый день Каэль учил меня распознавать слежку.

Не во дворе. В галерее второго этажа, где окна выходили на внутренний сад. Он поставил на стол три письма, пять печатей и маленькое зеркало. Сначала я решила, что нас ждёт урок рукоделия для подозрительных дам. Ошиблась. Хотя, если подумать, при дворе подозрительность и была главным рукоделием.

— На балу опаснее не тот, кто смотрит прямо, — сказал он. — Опаснее тот, кто делает вид, будто смотрит мимо.

— Ливия часто так делает.

— Она будет наблюдать через отражения. Женщины при дворе используют зеркала лучше шпионов.

— Вы говорите с уважением.

— Глупо не уважать оружие только потому, что оно красиво лежит в руке.

Я взяла одну печать.

— А Кассиан?

— Морвен смотрит прямо, когда хочет, чтобы женщина почувствовала себя единственной. В такие мгновения он изучает не лицо, а реакцию.

Я тихо рассмеялась. Нехорошо. Совсем без веселья.

— В прошлой жизни я думала, что он смотрит на меня с любовью.

Каэль замер.

Я тоже.

Фраза вышла тихо, но без сомнений.

Дверь была закрыта. Адриана рядом не было. Только мы, письма и северный сад за стеклом, где ветер гонял по дорожкам мокрые листья.

Каэль медленно поднял глаза.

— Вы сказали «в прошлой жизни».

Я могла отступить.

Сказать, что оговорилась. Что имела в виду прошлую часть жизни до побега. Что угодно.

Не стала.

— Да.

Тень у его ног застыла.

— Вы помните? — спросил он.

Наконец.

Вопрос, к которому мы шли с первой встречи у окна. Не просто шли — крались, как воры по чужому дому, стараясь не задеть половицу.

Я почувствовала, как ладонь под чёрной тренировочной перчаткой начинает ныть.

— Часть.

— Какую?

— Достаточно.

— Элиана…

Имя.

Без титула.

Как на площади.

Я резко вдохнула.

— Не сейчас.

Боль мелькнула в его лице так быстро, что другой не заметил бы.

— Хорошо.

Он отступил на шаг.

И снова не потребовал.

Эта осторожность была хуже давления. Давление можно оттолкнуть. Осторожность приходится помнить.

— На балу, — сказала я. — После бала. Когда пойму, кто рядом с Кассианом и зачем им ключ. Тогда поговорим.

— Бал опасен.

— Всё опасно.

— Я могу вывести вас из столицы до начала.

— А потом Рован объявит, что я боюсь людей. Кассиан станет благородным защитником, Ливия — плачущей подругой, мать — разбитой женщиной, а вы — тенью, укравшей наследницу у общества.

Каэль молчал.

— Я не могу больше выигрывать только бегством, — сказала я. — Один раз уже сбежала к дяде. Теперь надо войти туда, где меня ждут враги, и заставить их улыбаться первыми.

Он смотрел долго.

— В первой жизни вы боялись дворца.

— В первой жизни я боялась почти всего, кроме тех, кого следовало бояться.

— А меня?

Я не отвела взгляда.

— Вас — особенно.

— А сейчас?

Сердце ударило неровно.

Ответ был слишком сложным.

Я боялась его памяти. Его молчания. Своей благодарности. Той части себя, которая помнила смерть и знала: на площади я искала глазами не мужа.

Его.

— Сейчас я боюсь узнать, сколько правды вы скрываете ради меня.

Каэль будто хотел ответить.

Но в коридоре раздались шаги, и момент закрылся, как дверь.

На пятый день пришёл ответ от банкиров: ещё три операции Рована остановлены.

На шестой — Рован прислал официальное письмо.

Не мне.

Адриану.

Ну конечно. Зачем писать женщине, если можно обсудить её жизнь с мужчиной? Удобная столичная привычка. Особенно когда женщина уже несколько дней подряд портит всем планы.

Адриан прочитал письмо вслух:

«Лорд Вейр,

я понимаю вашу давнюю неприязнь к моей супруге и ко мне лично. Тем не менее прошу не переносить старые семейные конфликты на юную девушку, чьё здоровье и душевное равновесие вызывают у нас серьёзную тревогу.

Леди Элиана всегда была впечатлительной. После смерти отца её нервная привязанность к роду Вейр мешала ей принять новую семью. Мы с графиней делали всё, чтобы окружить её заботой.

Ваше вмешательство уже привело к бегству, травме и публичным слухам.

Во избежание скандала предлагаю прибыть на бал хрустальных масок вместе с леди Элианой. Там, в присутствии двора, она сможет подтвердить, что действует свободно. Герцог Морвен любезно согласился сопровождать графиню Селесту и помочь уладить недоразумение.

С уважением,

граф Рован Элсмер».

Адриан дочитал.

Потом очень аккуратно сложил лист.

— Мне нельзя отвечать на письма в день получения.

— Почему? — спросила я.

— Потому что в первый час я отвечаю честно.

Грейвс забрал письмо.

— Я подготовлю холодный ответ.

— Подготовь ледяной.

Я стояла у камина и смотрела на огонь.

Рован выбрал ожидаемую дорогу.

Селеста — страдающая мать.

Кассиан — благородный посредник.

Ливия — мост к доверию.

Бал — публичная сцена.

Все роли расставлены.

Только главную он по привычке отдал прежней Элиане.

Девушке, которая хотела, чтобы её любили.

Утром седьмого дня Инара принесла платье.

Белое.

Не мягкое молочное, не невестино, не воздушное. Холодный северный белый, почти серебряный. Корсаж расшит тонкими чёрными ветвями терновника. Рукава длинные, у запястий прозрачные. На плечах лёгкая накидка, напоминающая сложенные крылья.

Марта ахнула.

— Миледи…

Я коснулась ткани.

Платье не просило восхищения.

Оно требовало места.

— Слишком смело? — спросила я.

Инара поджала губы.

— Для девочки, которую ведут замуж, да. Для леди Вейр — наконец-то прилично.

Адриан увидел платье позже и сказал только:

— Отец бы одобрил.

Этого хватило.

Перед отъездом я поднялась в галерею одна.

На столе лежала первая записка о замороженных счетах. Я взяла её, сложила в маленький конверт и запечатала белым воском.

— Куда? — спросил Каэль от двери.

Я не обернулась.

— Графу Элсмеру.

— Что внутри?

— Счёт.

— Какой?

Я повернулась.

— Первый.

Каэль подошёл ближе.

— Провокация.

— Предупреждение.

— Он разозлится.

— Надеюсь.

— Злые люди ошибаются быстрее.

— Меня учили хорошие учителя.

Он посмотрел почти с улыбкой.

— Адриан?

— И мои враги.

Я протянула ему конверт.

— Ваши люди смогут доставить так, чтобы он получил письмо перед самым моим появлением на балу?

— Да.

— Тогда пусть читает, когда уже не сможет спрятать лицо.

Каэль взял конверт.

Наши пальцы почти соприкоснулись.

Почти.

И всё же я ощутила тепло его руки через расстояние. Смешно. После смерти, погони и магической границы меня выбило из равновесия почти-касание. Надо будет когда-нибудь пожаловаться судьбе на странное чувство юмора.

— Вы уверены? — спросил он.

— Нет.

Он поднял глаза.

Я тихо добавила:

— Но я устала ждать уверенности, чтобы жить.

Каэль ничего не сказал.

Только склонил голову.

К вечеру карета Вейров выехала к столице.

Впереди ехали люди Адриана. Сзади — двое из теневой гвардии без знаков. Каэль следовал отдельно, в чёрном дорожном плаще, словно не сопровождал нас, а просто случайно выбрал ту же дорогу.

Адриан сидел напротив меня и читал список гостей бала.

— Морвен будет. Ливия будет. Селеста и Рован будут. Принц Ренан тоже.

Я подняла взгляд.

— Наследный принц?

— Бал дворцовый. Он обязан появиться.

Каэль ехал за окном, но я знала: он слышит.

Ренан.

В первой жизни именно его отравление стало началом моего конца.

До того дня оставались годы.

И всё же все нити уже тянулись к дворцу.

Я посмотрела на свою перевязанную ладонь в чёрной перчатке.

Первый счёт отчиму ушёл.

Первый удар нанесён.

Первый бал приближался.

А где-то впереди Кассиан Морвен уже готовился улыбнуться мне так, будто никогда не стоял у помоста в день моей смерти.

Я закрыла глаза.

В темноте вспыхнул белый ворон.

На этот раз он не падал назад сквозь смерть.

Он летел вперёд.

К дворцу.