Кривцов еще немного помолчал, взвешивая слова. Наконец, заговорил:

— Естественность можно обеспечить, если создать ситуацию, в которой ни у одного из участников не возникнет сомнений в случайности происходящего.

— А конкретнее? — спросил Берия, откидываясь на спинку стула.

— Во-первых, Реутов не должен знать, с кем разговаривает. Ему сообщат лишь то, что он обязан отвечать на любые вопросы любого человека, который с ним заговорит, потому что «это может помочь облегчить его участь». Мы не должны называть ему фамилию Канариса и описывать его внешность. Реутов не будет знать, кто перед ним, такой же заключенный, как он, или подсадной из НКВД, но он обязан говорить о том, что на самом деле думает.

— А если он не захочет говорить о том, что нам интересно?

— Здесь я попрошу вашей поддержки, Лаврентий Павлович. Реутова нужно заинтересовать, превратив его в сознательного участника, например, этапировать его на объект, где он будет не лес валить, а выполнять работу по своей научной специальности.

— Хорошо, мы подумаем над этим. Во всяком случае, можешь ему обещать это.

— Благодарю, Лаврентий Павлович.

— Не за что… Как думаешь организовать встречу наших подопечных?

— Реутову перед отправкой по этапу скажут, что он будет отправлен на медицинский осмотр, а Канариса вызовут на тот же час, якобы для плановой проверки здоровья. В коридоре приемного покоя мы поставим скамейку для ожидающих. Обычно заключенные ожидают своей очереди по два— три человека, в зависимости от потока. Реутова приведут первым. Канариса подведут через несколько минут и посадят рядом. Конвоиры получат команду отойти к двери и поболтать, не обращая на заключенных внимания. У подопечных будет минута— две. Вот только, что делать, Лаврентий Павлович, если Канарис не заговорит с Реутовым?

— Заговорит, — отмахнулся Берия. — Знаю я таких людей. Одиночество для них страшнее пыток.

— Тогда нужно, чтобы Реутов выглядел… не опасным. Интеллигентным, затравленным, не похожим на провокатора. Очки, сутулость, дрожащие руки. У него это есть от природы, ведь он ученый, а не боец.

— А если Канарис спросит, за что этот физик-шизик сидит? — в свою очередь спросил нарком госбезопасности.

— Реутов скажет правду, что пытался перейти линию фронта, чтобы предупредить европейских ученых о советском атомном проекте. Это ведь так и было. Правда, лучше любой легенды. Канарис сразу поймет, что перед ним не обычный заключенный. И оценит искренность собеседника.

— Хорошо, — Берия взял карандаш, начертил на листе несколько линий. — Что дальше?

— После осмотра обоих разведут. Реутова отправят этапом туда, куда вы его определите. Канарис вернется в свои апартаменты. Думаю, в течение суток он сам попросит свидания со следователем, чтобы доложить о том, что Реутов ему рассказал.

— Ты уверен, что адмирал не догадается, что Реутова ему подсадили?

— Если мы все сделаем чисто, то нет. Он сидит в камере, у него нет информации о внешнем мире. Получив столь важные сведения, адмирал, чтобы подчеркнуть свою лояльность, доложит о разговоре с беглым физиком следователю, а тот вызовет меня. А я уже официально предложу Канарису нам помочь.

— Хорошо, действуй. Завтра к девяти утра операция «Медосмотр» должна начаться.

— Есть, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

Кривцов поднялся, взял портфель.

— И запомни, — остановил его Берия. — Если Канарис заподозрит, что мы его используем, операцию придется прекратить.

— Вас понял, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

— Ступай.

КП у северо-восточных окраин Познани. 29 октября 1941 года.

Ночь прошла без сна. Я работал на КП, принимая доклады командармов. Познань была плотно блокирована, но не взята. Немцы оборонялись с ожесточением обреченных. Каждый форт приходилось брать с боем, каждый квартал — зачищать.

Маландин вошел, стряхивая с шинели капли утреннего дождя. Он только что вернулся с объезда передовых позиций, где уточнял нужды штурмующих город подразделений, командиры которых в пылу сражений, часто забывали запросить самое необходимое.

— Докладываю, товарищ Маршал. Подвоз боеприпасов, горючего и провианта наступающим частям и подразделениям обеспечен.

— Спасибо, Герман Капитонович. Отдыхайте.

— Отдохнем после Победы, товарищ командующий.

— Тоже верно.

Трофимов принес нам чаю с моими любимыми карамельками. Начштаба благодарно кивнул, но по его голодным глазам я понял, что одними карамельками его не насытишь. Благо ординарец у меня парень сообразительный, без команды понял, что следует делать.

— М-да, Герман Капитонович, — проговорил я, глядя, как тот уплетает ломоть хлеба с маслом, заедая его полукругом сырокопченой колбасы. — Цитадель — это вам не форт. По сути — это крепость в крепости… Все думаю, как бы нам ее вскрыть, не положив тысячи бойцов…

— Главное, чтобы Лелюшенко не дал деблокирующим частям переправиться через Одер, — прожевав, откликнулся Маландин.

— Не позволит. В Дмитрия Даниловича я верю.

— Я — тоже.

— Герман Капитонович, — сказал я, когда он перекусил. — Дайте-ка мне план крепости. Не тот, где форты, а тот, где коммуникации, подземные ходы и прочее.

Начальник штаба порылся в папке, извлек пожелтевший лист — трофейный, составленный еще польским генштабом до войны. Я разложил его на столе. Познань была построена пруссаками в XIX веке, и с тех пор ее лишь модернизировали, но не перестраивали.

Внешние форты были мощными, но между ними имелись промежутки. Широкие рвы могли сдерживать пехоту даже сейчас, в ХХ веке. Главное, что цитадель стояла на возвышенности Виняры, и господствовала над городом.

— Так, мы сейчас ведем в городе уличные бои, — проговорил я.

— Совершенно верно, Георгий Константинович. Наши части ворвались на восточные окраины, но продвигаются медленно. Немцы отстреливаются из каждой щели.

— И будут отстреливаться, пока мы не перережем им коммуникации, — сказал я, взял карандаш и обвел цитадель. — Вот здесь у них главный узел обороны. Если взять его, город, считай, падет сам. Однако ломиться на Виняру в лоб самоубийственно. Нужно отвлечь их внимание.

Начштаба подошел ближе.

— Что вы предлагаете, Георгий Константинович? — спросил он.

— Атаковать по всему фронту, одновременно ударив и по фортам, и по вокзалу, и по цитадели, но все это должно быть отвлекающим ударом. — Я постучал карандашом по карте, западнее города. — Здесь, за Вартой, немцы выкопали обводной канал. Он достаточно глубокий, с бетонированными стенками. Гонелл думает, что это нас остановит, если мы попытаемся обойти Познань с запада, а нам и не нужно его обходить.

— А как тогда?

— Нужно этим каналом и воспользоваться. Он подходит к цитадели с тыла. Если нам удастся пройти по нему, выйти к подземным ходам, которые соединяют канал с фортами, снабжая их водой… — Я провел линию. — Немцы не ждут удара оттуда. Все их укрепления обращены на восток, юг, север. С запада они прикрыты каналом, который считают непреодолимым.

— И все-таки простреливают его по всей длине, — усомнился начальник штаба. — Ширина его такова, что мостки не перебросить. Да и не дадут нам фрицы это сделать.

— Куда они денутся. Мы высадим десант, захватим шлюзы, откроем створы. Вода уйдет и тогда штурмовики пройдут по дну.

— Да, это может сработать, — согласился Маландин.

— Вызовите ко мне командира саперной бригады и Жадова. Будем готовить операцию.

Через час в блиндаж вошли полковник Дубровин — сухой, подтянутый сапер с орденом Красного Знамени на кителе — и генерал-майор Жадов, чей 4-й воздушно-десантный корпус блестяще выручил фронт при освобождении Минска, да и в других сражениях очень помог.

— Смотрите сюда, товарищи, — обратился я к ним, развернув перед командирами карту.

И я посвятил их в свой план, предложив не форсировать канал, а проникнуть по нему в тыл врага, используя фактор внезапности. Саперы ночью на резиновых лодках подходят к шлюзам, захватывают их, открывают створы.

Вода уходит, и по бетонному дну в прорыв идут десантники, проникая в водоводы, что снабжают форты познанской цитадели водой. Все это нужно было сделать в очень короткий срок, пока фрицы не опомнились.

— А если немцы заминировали шлюзы? — спросил Дубровин.

— Тогда ваши люди должны разминировать их. Под водой. Ночью. Есть такие?

— Как не быть, — ответил полковник. — Водолазы, служившие до войны в ЭПРОНе.

— Хорошо… Товарищ Жадов, ваша задача, после спуска воды, проникнуть в канал и дальше, внутрь фортов. Мы же артиллерией и ночными бомбардировщиками отвлечем внимание противника.

— Задачу выполним, товарищ Маршал, — откликнулся генерал-майор.

— Готовьтесь. Начинаем через двое суток.

— Есть, товарищ командующий.

— Герман Капитонович, — сказал я, когда все остальные вышли. — Операцию назовем «Спуск». В переговорах должно звучать только это слово. Никаких «каналов», «шлюзов», «водоводов». Фрицы могут перехватить.

— Вас понял, товарищ командующий.

— Теперь по срокам. Двое суток — это максимум. Лелюшенко доложил, что немцы подтягивают к Одеру еще одну танковую дивизию — 25-ю. Если она присоединится к деблокирующей группе, ему придется туго.

— А что с нашей авиацией?

— Копец обещает бомбить переправы круглосуточно, но погода портится. В низкую облачность штурмовики не смогут работать эффективно. Рассчитывать нужно на себя.

Я закурил. Начальник штаба терпеливо ждал.

— Где сейчас дислоцированы передовые части Жадова?

— 4-й воздушно-десантный корпус сосредоточен в лесах юго-восточнее Познани. Две бригады остаются в резерве, одна направлена на усиление 16-й армии Лукина.

— Снимите одну бригаду с передовой. Пусть готовятся к десантированию. Не с парашютами, а на лодках. Действовать надлежит скрытно и бесшумно. Ни одного выстрела до сигнала к атаке.

— А если немцы их все-таки обнаружат?

— Если обнаружат, операция «Спуск» будет провалена. Потратим на взятие Познани месяц, если не больше.

Маландин, кивнул записал в блокнот.

— Теперь о саперах… — продолжал я. — Дубровин сказал, что водолазы у него есть, и все-таки проверьте эти сведения, что за люди, какой опыт работы под водой у каждого. Неплохо было бы, чтобы медики обследовали их на предмет физического и психического здоровья. Если кто из них запаникует, то может сорвать всю операцию.

— Будет выполнено, товарищ командующий.

— И еще, Герман Капитонович, — сказал я, затушив папиросу. — Приготовьте приказ об отстранении командиров, которые не выполнят задачу. Не наказания ради, а чтобы люди знали, что шутить я не намерен.

— Слушаюсь, товарищ командующий.

Он вышел. Я посмотрел на карту Познани, что лежала передо мной, испещренная карандашными пометками. Форты… казармы… вокзал… цитадель… И тонкая синяя линия канала, уходящая на запад, за Варту, как змея в логове зверя…

— Товарищ Маршал, — окликнул меня дежурный связист. — На проводе Третий.

Я взял трубку полевого телефона.

— Слушаю, товарищ Третий.

— Докладываю, товарищ Первый. Противник на плацдарме проявляет активность. За ночь, несмотря на наше противодействие, он сумел переправить еще два батальона пехоты и десять танков. С утра пошли в атаку.

— Где они сейчас?

— Отбросили. Два орудия повреждены, погиб расчет ПТРД.

— Нужна помощь?

— Нам бы еще хотя бы батарею «катюш». И снаряды к ним. Мой дивизион почти пуст.

— Будут. Держись, товарищ Третий.

— Есть, держаться, товарищ Первый.

Я положил трубку… Подумал, что «Катюши» подбросить Лелюшенко можно, но решат ли они проблему? Немцы лезут напролом, не жалея техники. Их задача — оттянуть наши силы от Познани, а наша — не дать им этого сделать.

— Георгий Константинович, с саперами порядок, — принялся докладывать вернувшийся начштаба. — Водолазов трое, все из черноморского ЭПРОНа. Опыт подводных работ — большой.

— Кто командир группы?

— Старший лейтенант Кравчук. Участвовал в подъеме затонувших кораблей в Севастополе. Награжден орденом Красной Звезды.

— Вызвать его ко мне.

Через полчаса старший лейтенант Кравчук, невысокий, коренастый, с обветренным лицом и спокойными глазами, стоял передо мною. Вряд ли он был из тех, кто паникует под водой даже в самой опасной ситуации.

— Товарищ Кравчук, — начал я. — Ваша задача подобраться к шлюзам канала, обезвредить мины, поставленные немцами, и открыть створы. Работать придется ночью, в полной темноте. Вода ледяная, видимость нулевая. Справитесь?

— Справимся, товарищ маршал, — ответил он без тени сомнения и уточнил: — Два часа дадите, товарищ командующий?

— Два часа дам. Начинаете завтра в полночь. Все должно быть готово к трем утра.

— Вас понял, товарищ Маршал Советского Союза.

— Запомните, старший лейтенант, — добавил я, — если что-то пойдет не так — докладывайте немедленно. Лучше отложить операцию, чем потерять людей за зря.

Москва, Лубянка, внутренняя тюрьма. 28 октября 1941 года.

Утро началось для адмирала Канариса как обычно. Он позавтракал, прогулялся в внутреннем дворике, посматривая в низкое осеннее небо, с которого уже сыпалась ледяная крупка. Даже подобрал желтый лист, опавший с куста.

Адмирал уже привык к такому распорядку. Также как к тихим шагам часовых в коридоре, к запаху ваксы, которой охрана начищала сапоги, к тому, что русские обращаются с ним корректно. Снабжают писчими принадлежностями, разрешают пользоваться библиотекой.

Конечно, это была тюрьма, но далеко не самая худшая. Не факт, что британцы оставили бы его на свободе. Не говоря уже о соотечественниках. Бывший глава Абвера прекрасно понимал, что останься он в Фатерлянде, его обезглавленный труп уже бы валялся в яме.

В девять часов, едва Канарис вернулся с прогулки, дверь комнаты, которую язык не поворачивался назвать камерой, снова отворилась. Вошел лейтенант государственной безопасности Лиханов, который был его единственным конвоиром.

— Господин Канарис, — обратился он к подопечному. — Вам назначен медицинский осмотр. Выходите.

Канарис поднялся, поправил пиджак. Медицинский осмотр был обычной процедурой для заключенных. Бывший глава Абвера уже проходил его при поступлении в следственную тюрьму НКГБ, но напоминать об этом не стал. Тюремным властям виднее.

— Хорошо, — откликнулся адмирал и, заложив руки за спину, покинул свое обиталище.

Они прошли по коридорам, мимо железных дверей с глазками, мимо постов с автоматчиками. Потом была длинная лестница вниз, еще один коридор, более светлый, с кафельными стенами. Здесь пахло лекарствами и йодом.

В приемном покое медсанчасти уже кто-то был. На скамейке у стены сидел человек в серой тюремной робе, низко опустив голову. Канарис увидел худые плечи, сутулую спину, бледные руки, сцепленные на коленях.

Человек поднял голову, и адмирал разглядел интеллигентное лицо в дешевых очках, с глубокими тенями под глазами. Явно не уголовник. Бывшему главе Абвера приходилось видеть таковых в разведшколах. Да и не та это тюрьма.

— Садитесь, — лейтенант госбезопасности указал на скамейку рядом. — Ждите.

И отошел к двери, заговорив о чем-то с другим конвоиром. Канарис сел. Несколько минут оба заключенные молчали. А вот конвоиры наоборот, о чем-то весело разговаривали громко смеялись, не обращая внимания на подследственных. Молчание нарушил сосед адмирала.

— Извините, — прошептал он. — Вас тоже по… этапу?

Канарис повернул к нему голову. Вблизи лицо незнакомца казалось еще более изможденным. Очки в проволочной оправе то и дело сползали на нос. Пальцы заключенного дрожали, когда он их поправлял.

— Нет, — ответил адмирал по-русски. — Я здесь остаюсь… А вы?

— Этап. В какой-то гиблый лагерь на Урале, — с усмешкой откликнулся незнакомец. — Десять лет впаяли… За попытку перейти линию фронта.

— А зачем вы бежали? — спросил Канарис машинально, просто соскучившись по человеческому общению.

— Хотел предупредить, — тихо сказал тот, глядя в пол. — Они там, в лаборатории, создают такое… — Он запнулся, будто боясь произнести лишнее. — Оружие, которого мир еще не видел… Думаю, оно будет готово к концу года. Если немцы узнают, может быть, остановятся, да теперь уж поздно, наверное…

Канарис насторожился. Он не знал, кто перед ним — провокатор или случайный сосед по скамейке в тюремной больничке, но инстинкты разведчика включились мгновенно. Они велели выяснить все, что можно.

— Вы физик? — спросил он осторожно.

— Ядерщик, — ответил сосед, и в голосе его прозвучала гордость, смешанная с отчаянием. — Работал у Курчатова. Видел, как они строят реактор. Слышал, о чем говорят. Цепная реакция уже управляема… Они смогут сделать бомбу мощностью двадцать килотонн, не меньше… Американцы даже не начали, немцы только собираются… А у наших она может уже есть… — Он покосился на Канариса. — Вы понимаете, что это значит?

Адмирал молчал, лихорадочно перебирая варианты. Если этот человек говорит правду, то это значит, что русские либо уже обладают перспективной системой вооружения небывалой мощи, либо скоро будут ею обладать.

— Откуда мне знать, что вы не лжете? — спросил он.

— А зачем мне врать? — физик горько усмехнулся. — Меня все равно отправят на Урал. Десятка и пять по рогам… Может, и больше. Жена осталась в Москве, не знаю, жива ли. А вы… ведь тоже сидите, так что какая разница.

— Прекратить разговоры! — рявкнул собеседник лейтенанта и добавил: — Заключенный Реутов, на медосмотр, живо!

Физик поднялся, не глядя на Канариса, поплелся к двери. Назад он не вышел. Видимо, из осмотровой был другой выход. Адмирал пребывал как в тумане. Она даже не запомнил, как сам проходил медицинское освидетельствование.

Он размышлял. Фамилия Реутов ему ни о чем не говорила. А вот фамилию Курчатов он слышал от Остера. Это был русский физик, предположительно руководитель советского атомного проекта… Цепная реакция, двадцать килотонн. Если все это правда…

Канарис понимал, что русские могли устроить провокацию. Они знали, что он разведчик, и могли подсадить к нему провокатора… Вот только, зачем? Он и так охотно сотрудничает… Странно было бы устраивать ему проверку путем столь примитивной подсадки.

А если это правда? Если бомба у русских уже есть, или будет через месяц?.. И если они ее применят, взорвав в Берлине, его семья, наверняка уже арестованная Гитлером, обречена. Да и ценность его самого, после поражения Германии, резко снизится.

Если бы только можно было передать эту информацию на Запад… Не напрямую, а через некоторые старые каналы, тогда англичане с американцами, испугавшись, начнут шевелиться и успеют сделать бомбу еще до того, как Сталин окончательно победит…

Старый Лис не знал, где правда, а где хитрая игра разведок, но в любом случае стоило принять в ней участие. Вернувшись в камеру, Канарис сел за стол, взял карандаш и написал на клочке бумаги: «Прошу встречи со следователем» и передал конвоиру.

Через час дверь открылась, но в комнату вошел не лейтенант, а майор госбезопасности, тот самый, что конвоировал его из Минска в Москву. Вот уж кого бывший глава Абвера не ожидал увидеть вновь.

— Господин адмирал, вы хотели меня видеть?

— Да, — ответил Канарис. — У меня есть для вас предложение.