Майор госбезопасности Кривцов прикрыл за собой дверь. Сел на стул напротив, положив на колени кожаную папку. Лицо его было спокойным, но Канарис, опытный физиономист, заметил в глазах вошедшего напряженное ожидание.

— Я слушаю вас, господин адмирал.

Канарис не спешил. Он прошелся по своему обиталищу, делая три шага в одну сторону и еще три в другую. Потом остановился у окна, за которым серело осеннее небо. Он словно был у себя в кабинете в Берлине.

— У вас есть на меня планы, — сказал он, не оборачиваясь. — Я это знаю. Вы это знаете. Давайте говорить прямо.

— Хорошо, — не стал отрицать майор госбезопасности. — Прямо так прямо.

— Моя жена и дочери остались в Германии. Гитлер объявил меня предателем. Они, наверняка, арестованы. Я хочу попытаться их спасти.

— Это в ваших силах? — без тени иронии осведомился Кривцов.

— Нет, но хочу верить, что в ваших, — сказал адмирал. — Если я окажу вам ценную услугу, вы дадите обещание помочь моим близким?

— Пока наши войска не в Берлине, твердого обещания мы вам дать не сможем.

— С меня достаточно и простого доброго намерения.

Майор госбезопасности промолчал, глядя на адмирала. Он не хотел торопить ход мыслей бывшего главы Абвера, а тем более, подсказывать ему. Пусть сам придет к необходимым выводам, так будет легче с ним договориться.

— Я не наивен, господин майор, — продолжал адмирал. — Понимаю, что просто так меня не отпустят, но я могу быть полезен России. Не только тем, что расскажу о прошлом, но и тем, что помогу с будущим.

— Каким образом?

— У меня есть связи в Европе. А точнее в Швейцарии, Швеции и Турции. Люди, которые мне многим обязаны. Через них я могу передавать информацию, ту, которую вы сочтете нужной передать на Запад.

— Дезинформацию? — прямо спросил Кривцов.

— Называйте как хотите, — сказал Канарис, позволив себе легкую усмешку. — Я могу убедить англичан и американцев в том, что ваши успехи на фронте еще более значительны, чем они думают… Что ваши ученые создали оружие невиданной мощи… Что Москва готова к переговорам, но с позиции силы.

Майор госбезопасности сделал вид, что обдумывает предложение. На самом деле он знал, что к этому все и шло. Бывший глава Абвера уже все понял, но делал вид, что нащупывает правильную линию поведения.

— Господин адмирал, вы предлагаете нам использовать вас как агента влияния?

— Совершенно верно, — ответил Канарис. — Если я помогу вам, у моей семьи появится шанс выжить и выехать в любую страну, где ее смогут принять.

— У вас есть реальные каналы для передачи информации?

— Есть. В Швейцарии живет мой старый знакомый по имени Ганс Бернд Гизевиус. Он давно порвал с нацистами и теперь работает на британскую разведку. Ему я могу написать письмо, содержание которого во многом зависит от вас.

— Хорошо. Допустим. А если бы содержание зависело от вас, чтобы вы ему написали?

— Я написал бы ему, что случайно встретил в тюремной больнице русского физика-ядерщика, который рассказал о том, что в России близятся к завершению работы над атомной бомбой. Что, по словам этого ученого, испытание ее либо уже произошло, либо произойдет в ближайшие дни. Что мощность бомбы двадцать и более килотонн и что я, старый разведчик, склонен верить этой информации.

— И Гизевиус поверит этому письму?

— Мы знакомы с ним двадцать лет. Он знает, что я не склонен к панике. Если я пишу об этом значит, у меня есть к тому все основания.

— Допустим, что мы вам дадим возможность написать вашему старому знакомому, но почему, если все сказанное вами правда, мы должны допустить утечку государственной тайны?

— Этого я не знаю. Вам решать.

— Хорошо, но мне нужно доложить наверх, — сказал Кривцов.

— Докладывайте, — кивнул Канарис. — Я подожду.

Майор госбезопасности направился к двери, но на пороге задержался.

— Господин адмирал, тот физик, с которым вы говорили в медсанчасти… Вы не знаете его фамилии?

— Конвоир назвал его Реутовым, — ответил подследственный.

— Проверим, — сказал Кривцов, выходя. — Вообще-то разговоры между заключенными строго запрещены.

«Если они согласятся, — подумал адмирал, оставшись в одиночестве, — и разрешат мне написать Гизевиусу, значит, этот разговор с Реутовым не был случайностью и они хотели, чтобы я узнал об атомном проекте. И тогда моя игра — часть их игры… А если нет, тогда… не знаю, что делать…».

Перейдя в узел спецсвязи, майор госбезопасности поднял трубку телефона и когда на той стороне линии откликнулись, произнес:

— Медосмотр прошел успешно. Заболевание удалось выявить на ранней стадии. Требуется консультация специалиста.

Обводной канал западнее Познани. 29 октября 1941 года.

Ночь была черной, как смоль. Луна спряталась за облаками, и только редкие звезды мерцали сквозь редкие просветы. Ветер гнал по воде канала мелкую рябь, которая тихо плескалась о бетонные стенки.

Старший лейтенант Кравчук лежал на животе у кромки воды, вглядываясь в темноту. Рядом замерли двое его бойцов — сержант Ермаков и красноармеец Чугунов. Все трое были в одних трусах, накинув поверх маскировочные плащ-палатки.

Никаких водолазных костюмов с тяжелыми шлемами и свинцовыми подошвами у них не было. Из всего оборудования только специальный фонарик у командира за пазухой, рефлектор которого был заклеен черной бумагой, чтобы свет пробивался лишь через крошечную щель.

Остальное оборудование было еще проще. Мотки тонкого троса, ножи, несколько толовых шашек с электродетонаторами и обычные плоскогубцы. Все это было упаковано в заплечные мешки.

— Так, робяты, — шепотом сказал Кравчук. — Работаем по очереди. Сначала я, потом Ермаков. Чугунов сидит на берегу, страхует.

Бойцы молча кивнули. Водолазы из ЭПРОНа, поднимавшие в черноморских бухтах затонувшие корабли, обычно работали в тяжелых скафандрах, с телефонной связью и подачей воздуха по шлангу. Причем, делали они это при свете дня.

Здесь же им приходилось без всего этого обойтись, рассчитывая только на свою силу и умение задерживать дыхание. Кравчук скинул плащ-палатку. Скользнул в воду. Холод обжег кожу. Старший лейтенант стиснул зубы, чтобы не стучали. Вдохнул поглубже и погрузился.

Вода сомкнулась над его головой. Темнота стала плотной, осязаемой. Кравчук закрыл глаза, все равно ни зги не видно. Ориентировался по течению, по гладким бетонным стенам, которые ощупывал руками. Течение было слабым, почти незаметным. Значит, шлюзы закрыты.

Оттолкнулся ото дна, проплыл метров пять. Нехватка воздуха уже давила на грудь, но старший лейтенант терпел. Нащупал что-то металлическое. Это были перила, ведущие к шлюзу. Ухватился, подтянулся. Нужно было осмотреть створки на предмет мин.

Достал фонарик, прикрыл рефлектор ладонью, чтобы не увидели наверху, и повел им по створам шлюза. Луч выхватил из темноты ржавые заклепки, тину, стенки, скользкие от водорослей, и больше ничего. Никаких признаков взрывных устройств водолаз не обнаружил.

Вдохнуть хотелось уже нестерпимо. Кравчук выпустил воздух, чувствуя, как пузыри щекочут щеки, и неторопливо поднялся к поверхности. Выставив только лицо, глотнул воздуха, вернее, тихо втянул его в себя, что не привлечь внимания немецких часовых.

— Чисто, — прошептал он, вернувшись к берегу. — Ермаков, теперь ты. Проверь шарниры. И прикинь, как закрепить трос, чтобы легче было открыть.

Сержант молча полез в воду. Кравчук выбрался на берег, весь мокрый, дрожащий от холода. Чугунов накинул ему на плечи плащ, протянув флягу со спиртом, выданным по распоряжению командующего. Спросил шепотом:

— Ну что там, товарищ старший лейтенант?

— Пока ничего. Ни мин, ни сюрпризов, но не факт, что их нет глубже.

Ермаков пробыл под водой дольше. Видимо, ощупывал каждую петлю шлюзовых ворот. Когда вынырнул, его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Товарищи вытащили его на берег. Дали глотнуть из заветной фляги.

— Ворота открывать не надо, — единым духом выпалил сержант. — Там есть люки для спуска воды… Заперты, но ежели подцепим леером, то сдернем…

— Засов какой?

— Крюки… Их поддевают сверху и напор воды сам выдавливает створки…

— Тогда спускаемся вместе… — решил командир группы. — Чугунок, ты держи леер, как посигналим, тащи…

Боец Чугунов, он же Чугунок, прозванный так не только из-за фамилии, но из-за железной крепости мышц, кивнул. Кравчук и Ермаков снова вошли в воду. Старший лейтенант с фонариком, а сержант — с плоскогубцами и мотком стального тросика.

Погрузились они почти одновременно. Кравчук подсвечивал, Ермаков нащупал крюк, уперся в него ладонями снизу. Крюк заскрипел, но поддался. Створка люка не шелохнулись. Ее держало давление воды с этой стороны.

— Крепи леер, — жестом беззвучно скомандовал командир.

Сержант обмотал трос вокруг скобы, завязал узел. Потом они оба, упершись в скользкое дно пятками, потянули тросик на себя. Бесполезно. Тогда старший лейтенант посигналил, с силой дернув трос несколько раз. Через мгновение тот натянулся и люк стал поддаваться.

— Давай второй! — дал знать напарнику Кравчук, пару раз хлопнув по плечу.

Ермаков выдавил крюк створки второго люка. Оба сапера повисли повисли на тросе, упираясь ногами в край шлюза. Мышцы горели, в легких не хватало воздуха, но при поддержке Чугунка и вторую створку удалась отвести.

Между каналом и руслом реки была разница в уровне воды. Вода хлынула в люки. Течение подхватило саперов, едва не утащило дальше в шлюз. Кравчук успел ухватиться за перила, следом в них вцепился Ермаков.

Головы уже были выше уровня воды. И хотя сильная струя сбивала с ног, они держались. Через минуту напор ослаб. Вода уходила в канал, унося с собой тину и мелкие водоросли. Уровень начал падать.

Старший лейтенант вылез на берег. Мокрый, продрогший до костей, но живой. Помог выбраться сержанту. И вовремя. В ближайшем к каналу форте уже началась паника. Прожектор зажечь фрицы не рискнули, но вдарили по высыхающему ложу из пулемета.

Поздно. Водолазы уже рванули к кустам, где был укрыт полевой телефон и были сложены автоматы. Через несколько минут в штабе фронта узнали, что путь открыт. Вода уходит. Можно вводить в бой десант.

Только нельзя было допустить, чтобы фашисты успели закрыть створки. Поэтому оставив товарищам наполовину опустевшую флягу со спиртом, Чугунокподхватил шашки и детонаторы и метнулся к шлюзовым воротам, минировать.

Немцы прекратили пальбу. Значит, пошлют своих ремонтников, чтобы восстановить герметичность шлюза. Старший лейтенант и сержант хлебнули немного и похватали ППШ, в случае чего, прикрыть товарища.

Открывать огонь не пришлось. Через несколько минут показался Чугунов, отматывая провод. Порскнув в кусты, он быстро примотал оголенные концы к клеммам КПМ. И вовремя. У шлюзовых ворот показались сгорбленные фигуры немецких саперов.

— Давай! — скомандовал Кравчук.

Москва, Лубянка, внутренняя тюрьма. 28 октября 1941 года.

— Понял. Ждите, — ответили на том конце провода и положили трубку. Кривцов не спешил возвращаться к адмиралу. Он попросил у часового закурить и вышел на крыльцо, дымя в серое октябрьское небо.

Операция «Медосмотр» развивалась без сучка и задоринки. Канарис клюнул. Теперь нужно было, чтобы он не передумал. Конечно, рот желании почерк нужно подделать, но это лишний риск провалить операцию.

Через час, когда стемнело, майор госбезопасности снова вошел к заключенному. Адмирал сидел за столом, перебирая книги. Увидев вошедшего, поднялся. Несколько мгновений всматривался он в лицо Кривцова, пытаясь прочесть свою судьбу.

— Санкция руководства получена, — ответил майор государственной безопасности. — Вам разрешено написать письмо. Мы его прочтем и если содержание нас устроит, подумаем, как переправить его адресату.

— Я готов.

— Пишите. — Кривцов сел напротив, положил на стол лист, вынутый из папки. — Постарайтесь обойтись без лишних стилистических красот.

— Я понял.

Адмирал взял карандаш. Подумал с минуту, потом начал писать.

«Дорогой Ганс! Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Я нахожусь в Москве. Со мной обращаются хорошо, насколько это возможно в моем положении. Недавно я случайно встретил здесь одного человека — русского физика, работавшего над проектом, который изменит мир. Он утверждает, что работа близка к завершению. Мощность — двадцать килотонн и более. Испытание либо уже прошло, либо будет со дня на день. Я не знаю, верить ли ему, но если это правда — война проиграна для всех нас. Подумай, что можно сделать. Твои друзья в Лондоне должны знать об этом. Передай привет общим знакомым. Береги себя. Вильгельм»

Майор госбезопасности перечитал его дважды. Покачал головой.

— Не пойдет, — сказал он. — Неужели вы этого не понимаете, адмирал?

— Понимаю, — откликнулся тот, — но хотел знать ваше мнение.

— Мое мнение простое, господин Канарис. Никто не поверит в подлинность написанного открытым текста письма, отправленного высокопоставленным пленным из советской столицы.

— Да, вы правы…

— Пишите… — сказал Кривцов и протянул адмиралу новый лист: — Роды прошли успешно. Младенец весит около двадцати к. Родители довольны. Если адрес прежний, буду держать Вас в курсе происходящего. Вилли.

Бывший глава Абвера все записал. Майор госбезопасности снова перечел написанное им, положил лист в папку и поднялся, более не проронив ни слова. Адмирал так и остался в недоумении. Ему показалось, что его ловко обвели вокруг пальца.

КП у северо-восточных окраин Познани. 30 октября 1941 года

Блиндаж освещала единственная керосиновая лампа. Я толком не спал третьи сутки, но усталости не чувствовал — только напряжение, которое росло с каждым часом. Маландин сидел напротив, перебирая донесения.

— Товарищ Маршал, — связист протянул трубку полевого телефона. — Полковник Дубровин.

Я взял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ Первый, докладывает Тринадцатый. Первая фаза операции «Спуск» завершена.

— Потери есть?

— Все целы, товарищ Первый, но пришлось сделать подрыв.

— Вас понял, товарищ Тринадцатый, — сказал я. — Передайте мою благодарность водолазам и представьте их к наградам.

Положив трубку, я сказал начштаба.

— Сработало, — сказал я. — Канал открыт. Вода уходит. Правда, саперам пришлось взорвать шлюзовые ворота, иначе бы немцы их восстановили.

— Выходит, немцы теперь знают, что Обводной канал для нас больше не препятствие.

— Выходит — так.

Я повернулся к карте. На ней уже были нанесены маршруты десантных групп. Четыре отряда по сто человек каждый. Задача их проникнуть по дну канала в водоводы, питающие форты, и ударить с тыла.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Дайте команду Жадову, пусть начинает.

— Есть, товарищ командующий.

Наша операция «Спуск» для фрицев уже не секрет. Теперь вся надежда была на командира 4-го десантного корпуса. И в пять утра он него поступило донесение, что первая группа десантников вошла в канал.

Вода схлынула. Дно было скользким, но твердым, идти было можно. Немцы сопротивлялись, так что бой был суровый. Развернуться в ложе канала было негде, атакующие группы то и дело переходили к рукопашной, в которой бойцы-десантники равных не имели.

— Поддержите генерал-майора Жадова артиллерией, — приказал я.

И тотчас заговорила наша артиллерия, обрушив огонь на восточные и южные форты познанской цитадели. Немцы пытались отвечать, гул канонады стоял такой, что земля дрожала, а в это время десантники уже выходили из канала.

— Товарищ командующий, — снова окликнул меня связист. — Тринадцатый докладывает, что первая группа достигла водоводов. Завязали бой внутри форта номер пять.

— Хорошо. Теперь главное не дать немцам опомниться.

В семь утра поступило донесение от Лелюшенко, что немецкая деблокирующая группа, снова предприняла попытку прорваться к Познани. Похоже, намерения у Генштаба вермахта были самые серьезные.

— Держится? — спросил я.

— Пока да, но нужна авиация.

— Копец обещал с восьми.

— Сейчас восемь, — я взглянул на часы. — Передайте Лелюшенко, что авиация будет.

— Есть, товарищ командующий.

Связист застучал ключом. Я вернулся к карте. Познань дымилась, полыхала, но не сдавалась. Цитадель на Виняре, окруженная рвами и бетонными стенами, все еще была в руках немцев. Оттуда, сверху, они корректировали огонь своих батарей, видели каждый наш шаг.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Что с операцией «Спуск»?

— Только что получено донесение. Десантники зачистили восточную часть канала. Выходят к цитадели. Немцы подтянули резервы, бой идет жесткий.

— А вода как? Не поднялась?

— Нет. Теперь без ремонта шлюзовых ворот канал не наполнить.

Я кивнул. Старший лейтенант Кравчук принял верное решение подорвать створы шлюза. Если бы немцы восстановили их, десантники Жадова могли оказаться в ловушке. Теперь этого не случится. В девять утра связист подал трубку снова.

— Товарищ маршал, генерал-майор Жадов на проводе.

— Слушаю, Седьмой.

— Докладываю, товарищ Первый, прорвались к цитадели. Завязали бой в подземных казематах. Немцы огрызаются, но мы их выдавливаем.

— Какие потери?

— В основном у фрицев. Задачу выполним.

— Рассчитываю на вас, товарищ Седьмой, — сказал я. — Пятый уже в пути. Скоро станет легче.

— Вас понял, товарищ Первый.

Я положил трубку. Повернулся к Маландину.

— Передайте Лукину, что пора начинать штурм цитадели. Пусть не жадничает, вводит все резервы. Жадов уже внутри.

— Есть, товарищ командующий.

— Георгий Константинович, — обратился ко мне Грибник, державший в руках бланк расшифровки. — Только что перехватили радиограмму. Немцы запрашивают разрешение на отход из города.

— Ага, видать припекло.

— Какие будут приказания, товарищ командующий? — тут же поинтересовался начштаба.

— Ну какие… Чтобы там фон Бок ни решил, мы Гонелла из крепости не выпустим.

— Товарищ командующий, новая радиограмма!