— Стоять! — жестко, но не повышая голоса, приказал я.

Ванников замер на полушаге. Более осведомленный Берия усмехнулся.

— Товарищ нарком боеприпасов хочет лично убедиться в эффективности нового вида вооружения, — произнес он. — Это прекрасно, но что он скажет жене, когда придется исполнять супружеский долг?

Майор госбезопасности Тихонов с готовностью хихикнул, хотя вряд ли понял, в чем соль шутки. Ванников побледнел и попытался кисло улыбнуться. Я оставался с невозмутимым видом, а вот глава советского атомного проекта счел нужным пояснить:

— Товарищ народный комиссар государственной безопасности хотел сказать, что радиоактивное облучение, в лучшем случае, отрицательно влияет на мужские репродуктивные способности. По крайней мере, облученные подопытные животные утрачивали способность к размножению.

— А в худшем? — спросил нарком боеприпасов.

— В худшем, вы получите смертельно опасное заболевание, которое сведет вас в могилу в считанные дни.

На этот раз проняло всех. Даже железного наркома государственной безопасности. Мне, конечно, тоже не светили перспективы, нарисованные Игорем Васильевичем, но я понимал, что он не стал бы говорить всего этого, не предусмотрев мер защиты.

— Поэтому мы все покинем бункер только в средствах химзащиты, — подтвердил мои догадки Курчатов.

И точно. В бункер красноармейцы вносили комплекты, подобранные с учетом роста и телосложения каждого из присутствующих. Бойцы из внутренних войск НКВД помогли всем нам облачиться в резиновые костюмы, противогазы, да еще в просвинцованные фартуки.

Этакими чучелами мы выбрались на поверхность. М-да, зрелище открывалось страшненькое. С неба сыпался то ли серый пепел, то ли снег. А может — пепел пополам со снегом. Он падал на груды кирпича, на сожженную технику, на сгоревшие деревца.

На горизонте, там где была башня, все еще висел на истончившейся ножке атомный грибок. Повсюду, сколько хватало глаз, лежали руины, засыпаемые тем самым пеплом. Было видно, что трофейные танки перевернуты, словно детские игрушки, а самолеты просто сдуло.

Вдруг кто-то из покинувших бункер — в костюмах химзащиты все выглядели одинаково — задергался, замычал тыча пальцем перед собой. Все, включая меня, посмотрели в том же направлении. На куче кирпича валялся труп овцы с полусодранной и обугленной шкурой.

Кто-то, видимо, сам глава проекта, показал рукой на вездеход, обшитый свинцовой броней. Это транспортное средство должно было вывезти нас из зоны поражения. Понятно, что возражений ни с чьей стороны не последовало.

Через час мы были далеко от места испытаний. Пришлось пройти полную обработку. Даже та одежда, что бы на нас в бетонном бункере, подверглась ей. Нам выдали новую, вплоть до нижнего белья. Я предусмотрительно оставил все свои награды и личные вещи в чемодане.

«Ли-2» доставил меня, Берию и Ванникова в Семипалатинск, чтобы оттуда отправиться в Москву. В гостинице я связался с Генштабом, чтобы узнать, как обстоят дела на Западном фронте. Ответ был краток — штурм Познани продолжается. Ладно. Разберусь на месте.

Перед отбытием в столицу, нарком госбезопасности пригласил меня на торжественный обед в своем номере. Стол был накрыт с кавказской роскошью — шашлык, вино, зелень, сулугуни, лепешки — все безукоризненно свежее.

— Садитесь, Георгий Константинович, — произнес Берия, широким хозяйским жестом приглашая меня к столу. — Откушаем, чем бог послал, после сегодняшней встряски… И ты, Борис Львович, тоже садись. Чего мнешься.

Нарком боеприпасов опустился в кресло. Вид у него был совершенно убитый. Вошла официантка, миловидная девушка в не слишком скромном платьице и кружевном фартучке. Она наполнила наши тарелки и бокалы.

— Ступай, милая, я тебя потом позову, — сказал хозяин номера.

Стрельнув глазенками, официантка вышла. Нарком госбезопасности поднял бокал. Мы с Ванниковым последовали его примеру. Несколько мгновений тостующий молчал, словно, обдумывая тост, потом произнес:

— Выпьем, товарищи, за организатора наших побед, товарища Сталина!

Чокнулись. Принялись за шашлык. Это была отличная баранина, сочная, прожаренная ровно настолько, насколько должно быть прожарено мясо для шашлыка, но наркому боеприпасов оно не пошло. Он вдруг побледнел, вскочил, зажимая рот, кинулся в сортир.

— Слабак! — отмахнулся нарком госбезопасности, наполняя наши с ним бокалы. — Видать, вспомнил тот шашлык из овцы на полигоне… Давай еще выпьем, Георгий… Только на этот раз тост с тебя.

— Выпьем за то, чтобы никогда не применять это оружие на поле боя, — сказал я, не раздумывая.

Берия не успел донести бокал до рта. Посмотрел на меня удивленно. Потом его взгляд стал жестче. Я, как ни в чем не бывало пригубил свой бокал и принялся за шашлык, который у меня, в отличие от Ванникова, неприятных ассоциаций не вызывал.

— Не-е, постой Георгий, — проговорил сотрапезник. — Как это — не применять на поле боя?.. А Берлин, как же?..

— В Берлине миллионы мирных жителей, — сказал я.

— Немцев, — уточнил нарком госбезопасности.

— Немцы стали первыми жертвами германского фашизма, — напомнил я, — но дело даже не в них, товарищ Берия.

— А в ком же?

— В моих бойцах и командирах, Лаврентий Павлович. Я не хочу бросать их в бой через зараженные радиацией развалины. Им еще домой возвращаться, к женам… Пахать.

— Это ты верно заметил, — усмехнулся нарком госбезопасности. — Пахать и пахать… Ты Лариску видел?.. Эй, нарком боеприпасов, ты как насчет Лариски?..

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 26 октября 1941 года.

Берия вошел в кабинет вождя, едва Поскребышев доложил о его прибытии. Верховный сидел за столом, перебирая донесения с фронтов. Познань еще держалась, но передовые части Западного фронта выходили к Одеру. Война неумолимо катилась к Берлину.

— Докладывай, Лаврентий, — сказал Сталин, поднимая голову. — Как все прошло?

Нарком госбезопасности положил на стол красную папку, но открывать не спешил. Сел на стул, вытер платком вспотевший лоб. Он и впрямь очень устал. Все эти перелеты через полстраны, туда и обратно, утомительны для человека его возраста.

— Успешно, Иосиф Виссарионович, — принялся докладывать Берия. — Изделие сработало штатно. Результаты воздействия поражающих факторов превзошли даже самые смелые предположения. Аппаратура все зафиксировала, наблюдения провели. Ученые докладывают, что можно готовить серийное производство.

Сталин закурил трубку, не сводя глаз с наркома. Дым поплыл к потолку, пряча его лицо в сизой дымке. Разумеется, он получил доклады о проведении испытаний РДС-1 из разных, не связанных друг с другом источников.

— А Жуков? Как он? — спросил вождь.

— Присутствовал. Наблюдал в перископ. Уже после испытаний, в Семипалатинске, высказал свое мнение.

— Какое?

— Маршал Советского Союза, трижды Герой Советского Союза, командующий Западным фронтом, товарищ Жуков категорически против применения этого оружия при взятии Берлина.

Вождь покачал головой, отложил трубку. Поднялся, прошелся по кабинету. Остановился у карты, где красные стрелы уже упирались в Одер. Это были пока только планы, а не объективная реальность, но их осуществимость сомнений не вызывала.

— Чем аргументировал свое особое мнение товарищ Жуков?

— Сказал: «Я не хочу бросать бойцов в бой через зараженные радиацией развалины. Им еще домой возвращаться, к женам…» После добавил, что радиоактивное заражение не разбирает, где свои, где чужие. Дескать, через месяц— другой красноармейцы начнут слепнуть, лысеть, истекать кровью. А Берлин ему нужен как символ победы, а не как выжженная пустыня.

Верховный слушал, не перебивая. Только желваки ходили на скулах. Ему докладывали, что при атомном взрыве остается зона высокой радиации, вызывающей у людей и животных смертельно опасные и скоротечные заболевания.

— Что ты думаешь об этом, Лаврентий?

— Думаю, Маршал прав, — ответил тот без колебаний. — Бомба у нас есть. Это главное. Американцы и англичане об этом не знают. Немцы только-только начали возиться со своим ураном. Мы — первые. И этого достаточно. Применять ее в Берлине нет военной необходимости. Город и так падет. А вот после войны… — он сделал паузу, — если американцы с англичанами на нас дернутся, нам будем чем их окоротить. Вот фотографии.

Сталин кивнул, возвращаясь к столу. Сел, взял трубку, раскурил ее снова. Взял снимки, которые нарком госбезопасности вынул из красной папки, которую принес с собой. Разложил перед собой. Руины, засыпанные пеплом, пополам со снегом.

Опрокинутая и изуродованная трофейная техника, послужившая мишенью. Трупы животных, подвергшихся различным факторам поражения атомного взрыва. Страшноватый гриб, выросший над степью… Вид полигона сверху, снятый с самолета…

— А ты, Лаврентий, отправил бы своего Серго в такой город? — вдруг спросил вождь.

— Нет, Иосиф, — честно ответил Берия.

— И я — нет. — Сталин выпустил дым. — А мой Яков командует батареей на Западном фронте…

— Я понял, Иосиф… — кивнул нарком государственной безопасности и тут же встал по стойке смирно. — Какие будут распоряжению по дальнейшему производству, товарищ Верховный главнокомандующий?

— Если изделие пройдет приемку государственной комиссией, пусть приступают к производству. И хорошо бы провести второе испытание, но уже сбросив с самолета или… Как там дела у твоего второго подопечного?

— Срочно готовят свое второе изделие с увеличенной дальностью.

— Насколько — увеличенной?

— До пятисот километров.

— А сколько будет, скажем, от Прибалтики до Вашингтона?

— Много. Почти девять тысяч.

— Вот пусть товарищи ракетчики поставят перед собой такую амбициозную задачу, а не эти жалкие пять сотен километров…

— Будет сделано, товарищ Верховный главнокомандующий. Разрешите идти?

— Не торопись, Лаврентий, — сказал вождь. — Канарис и Мюллер. Как они себя ведут?

— Оба сотрудничают. Канарис делится информацией охотно, рассказывая все подробно, без утайки. Мюллер крутит вертит, от виселицы пытается отвертеться.

— Ну пусть пока повертится. Повесить мы его всегда успеем… Я вот что думаю, Лаврентий, как бы нам использовать одного из них или обоих для просачивания за рубеж сведений составляющих государственную тайну…

— Простите, товарищ Верховный, не понял.

— А что тут непонятного, товарищ народный комиссар государственной безопасности. Абсолютная секретность хороша, когда дело еще не сделано. А когда сделано, пусть враги начнут нас бояться, да и не только — враги…

Штаб Западного фронта, северо-восточнее Познани. 27 октября 1941 года

Самолет приземлился на полевом аэродроме, который саперы оборудовали в двадцати километрах от передовой. Встречал меня Маландин — осунувшийся, небритый, но бодрый. Доложил коротко:

— Познань блокирована, но не взята, товарищ командующий. Немцы обороняются отчаянно, используют каждый дом, каждый подвал. А с запада, из-за Одера, подтягиваются свежие дивизии — две пехотные и одна танковая. Надо полагать, с целью деблокировать гарнизон.

— Сколько у нас времени? — спросил я, садясь в машину.

— Трое суток, — ответил начштаба. — Не больше. Фекленко докладывает, что передовые части немцев уже закрепились на южном берегу Одера. Завтра утром могут начать переправу.

— Успеем, — сказал я. — Командующим 47-я армией назначен Лелюшенко, Дмитрий Данилович. Он опытный командарм. Вот ему и первая задача. Пусть встретит немцев на дальних подступах к Познани. Остальные командующие армиям пусть давят на немцев, засевших в крепости, не давая гарнизону передохнуть.

— Есть, товарищ командующий.

— Задачу Лелюшенко поставлю лично, — сказал я. — Трофимов, подавай машину!

Через час я был в расположении 47-й армии. Новый командующий — коренастый, с тяжелым взглядом и резкими движениями — встретил меня на своем КП. Разговор у нас вышел короткий, в основном по делу.

— Дмитрий Данилович, — сказал я. — Твоя задача — не пропустить немцев к Познани. Задержи их любой ценой. Дай нам время взять крепость.

— Вас понял, товарищ Маршал, — ответил он. — Вот только у меня мало танков. Почти все тяжелые и средние машины взяты на усиление мехкорпусов.

— Придам тебе батальон средних танков. Десантники Жадова и штурмовики Гаврилова помогут отсечь пехоту противника. Ну и с воздуха поддержим. Главное, не дать фрицам прийти на помощь Гонеллу.

— Есть, товарищ командующий фронтом.

Лелюшенко начал отдавать команды. Я связался с начштабом, распорядился насчет того, что обещал новому командарму, чтобы не тянуть кота за хвост. И дождался ответа, что приказ о переброске указанных подразделений в распоряжении Лелюшенко, выполнен.

Потом вернулся на свой КП, наблюдать и координировать движение войск, освобождающих Познань. Город полыхал. Гул канонады не стихал ни на минуту. Наши били по фортам, по казармам, по железнодорожному узлу, не давая противнику роздыха.

— Товарищ Маршал, — принялся докладывать Маландин. — 16-я и 4-я армии входят в город со стороны Форта Виняры, расширяя плацдарм.

— Хорошо. Пусть не останавливаются и пробиваются к центру.

К вечеру стало ясно, что взять Познань с ходу не удастся. Немцы сидели, как ржавый гвоздь в доске, а если и отходили, то оставляли заслоны из фольксштурма вооруженного новым типом оружия под названием фауст-патрон. Танки вводить в город оказалось опасно.

Лелюшенко тем временем вступил в соприкосновение с немецкой танковой группой, пытавшейся прорваться к городу с запада. Штурмовики Копца работали с утра, но погода портилась, низкая облачность мешала авиации.

Я приказал Лукину и Коробкову временно прекратить штурм крепости, закрепиться на достигнутых рубежах и ждать, а Лелюшенко по-прежнему держать оборону на западных подступах, не давая немцам деблокировать гарнизон. Нужно было что-то придумать.

Москва, Лубянка, кабинет заместителя наркома внутренних дел. 27 октября 1941 года.

Берия сидел за столом, перебирая донесения с фронтов. Познань еще держалась, но это было вопросом дней. На западе, за Одером, или Одрой, как ее именовали поляки, немцы лихорадочно перебрасывали резервы. Война катилась к своему логическому завершению.

Вот только в кабинете народного комиссара государственной безопасности решались сейчас другие вопросы. Верховный поручил организовать утечку информации о советских достижениях в области создания атомного оружия на Запад, надо было выполнять.

— Товарищ нарком, майор госбезопасности Кривцов в приемной, — сообщил адъютант.

— Пусть войдет.

Дверь открылась. Вошел майор госбезопасности Владимир Кривцов, тот самый, что сопровождал Мюллера и Канариса из Минска в Москву. Он был из тех, кому Берия доверял — не полностью, но достаточно, чтобы поручать деликатные дела.

— Садись, — Берия указал на стул. — Есть работа.

Кривцов сел, положив на колени кожаный портфель.

— Нам нужно передать на Запад одну совершенно секретную информацию, — начал нарком, — но так, чтобы никто не догадался, что это наша инициатива.

— Если я правильно понял, товарищ народный комиссар государственной безопасности, — заговорил его подчиненный. — Источник должен быть заслуживающим доверия, но не из наших.

— Совершенно верно. Есть мнение, что для этого можно использовать либо Мюллера, либо Канариса.

— Последний предпочтительнее.

— Почему?

— Мюллер палач, а Канарис из старых догитлеровских служак, разведчик. К тому же, по данным полковника Ганса Оберста, адмирал участвовал в спасении евреев. К таким немцам на Западе относятся с меньшим предубеждением.

— Согласен. Вопрос только использовать ли адмирала втемную или превратить его в сознательного союзника.

— Думаю, как сознательного товарищ народный…

— Лаврентий Павлович…

— Семья Канариса, Лаврентий Павлович, осталась в Германии, а Гитлер объявил его предателем. Жена и дочери арестованы.

— Не очень-то он думал о них, когда с любовницей бежал в Англию.

— И тем не менее, если мы дадим ему возможность спасти их, думаю, он сделает все.

— Допустим, — кивнул Берия, — но все же не торопитесь раскрывать перед ним карты, нужно чтобы он сам проявил инициативу.

— Значит, нужен посредник, — проговорил Кривцов. — Кто-то, кто сам не знает, что работает на нас.

— Найдется такой, — откликнулся нарком госбезопасности. — Некто Алексей Михайлович Реутов. Инженер-ядерщик. Работал в лаборатории Курчатова, знает общие сроки изготовления и принципы работы изделия, информация о котором должна попасть на Запад… Он действительно пытался перебежать к немцам в августе, был задержан, осужден на десять лет. Сидит в Лефортово. О том, на какой стадии находятся разработки лаборатории, Реутов ничего не знает, но он ученый и может догадываться о сроках и методах.

— Тогда может подсадим его к Канарису?

— Не подсадим, — Берия покачал головой. — Подсадку адмирал раскусит. Он же разведчик. Нужна естественная встреча. Случайная с виду.

Майор госбезопасности слушал, стараясь не пропустить ни слова.

— Реутов отправится по этапу, — продолжал нарком. — Из Лефортово куда-нибудь подальше, но перед этапом он пройдет медицинский осмотр на Лубянке. Туда же на осмотр привезут и Канариса. Там нас есть коридор, где они могут встретиться. Не в камере, а в приемном покое, в очереди. Конвоиры отвлекутся. Пяти минут разговора будет достаточно.

— А если Канарис не заговорит с ним? Не задаст ни одного вопроса?

— Заговорит, — уверенно ответил Берия. — Он сидит в одиночке, давно не разговаривал с живым человеком, который не следователь и не конвоир. Увидит интеллигентного, подавленного человека — сам начнет. А Реутову мы скажем через следователя, что он обязан помогать следствию, что от него требуется — не молчать. Никаких конкретных заданий. Просто говорить о своей работе. О том, что знает. Канарис сделает выводы сам.

— А потом?

— Потом адмирал сам предложит нам свою помощь, если он действительно умный. Поймет, что это его шанс. А мы сделаем вид, что соглашаемся. И тогда Канарис напишет письмо своему старому знакомцу Гизевиусу. Все сведения о нем будет в деле, которое я тебе передам. Гизевиус получит письмо и передаст сведения британцам, а те — американцам. Информация пойдет по цепочке, но исток ее должен выглядеть естественным, беглый советский физик, отчаявшийся немецкий адмирал. И никакого НКГБ. Твоя задача, майор, обеспечить именно эту естественность. Есть идеи, как этого добиться?

— Есть, Лаврентий Павлович.