Самолет приземлился на грунтовой полосе в ста двадцати километрах от Семипалатинска. Место было глухое, пустынное. Солончаковая степь, редкие кусты, да далекие горы на горизонте.

Встречали меня генерал-лейтенант Ванников, нарком боеприпасов, и полковник госбезопасности Тихонов. Берия проинструктировал меня перед отлетом в Семипалатинск, что объект особый, лишних вопросов задавать не стоит, но я и так знал, куда отправляюсь.

Сам народный комиссар государственной безопасноститоже вылетел в Казахстан, но другим бортом и немного раньше меня. Видимо, таким образом соблюдалась секретность. Не удивительно, учитывая масштаб события.

— Здравствуйте, товарищ Маршал, — приветствовал меня нарком, пожимая руку. — Рад видеть. Лаврентий Павлович уже здесь.

— Здравствуйте, Борис Львович, — ответил я. — Поехали.

Сели в «эмку». Дорога представляла собой проселок, уходящий в степь. Вдоль обочин, сколько хватало глаз, тянулся все тот же унылый степной пейзаж, припорошенная ранним снегом сухая трава под низким серым небом, да колючие шары перекати-поля.

Через полчаса вдали показались строения. Это был целый город. Двух— трехэтажные издания, палисадники, автомобили, трактора, а еще дальше оказался укрепрайон, набитый трофейной немецкой техникой.

— Вот он наш полигон, — тут же похвастал Ванников. — Готовились, конечно, в страшной спешке, но основные объекты возвели.

Нас встретил сам Игорь Васильевич Курчатов, в поношенном ватнике поверх вполне академического костюма-тройки. Мы не виделись с ним с момента нашей встречи в НИИ «Спецтехника» в сороковом.

— Здравствуйте, Георгий Константинович, — поздоровался он со мною. — Рад вашему приезду. Прошу за мной.

Мы прошли к главному бункеру — железобетонному двухэтажному кубу, углубленному в землю метров на десять. Внутри была почти хирургическая чистота, кафельные стены, сложная аппаратура, люди в белых халатах. Курчатов подвел меня к перископу.

— Вот здесь, товарищ Маршал, вы сможете наблюдать.

Я прильнул к окулярам. Вдали, на ровной как стол степи, возвышалась металлическая башня, похожая на нефтяную вышку. На вершине ее было что-то округлое, укутанное брезентом. Я понимал, что это, но на всякий случай спросил:

— Это и есть РДС-1? — спросил я.

— Совершенно верно, — ответил глава проекта. — Изделие смонтировано на башне. Все проверки сделаны. К испытанию готовы.

— И… когда?

— В семь ноль ноль по местному времени. Если не случится ничего непредвиденного.

Я отошел от перископа. Курчатов повел меня знакомиться с учеными. Все еще молодые, сосредоточенные, говорили мало, будто боялись спугнуть удачу. Это понятно. Ядерные физики, как и ракетчики, суеверны.

— Прошу любить и жаловать, — сказал Игорь Васильевич, указав на плотного мужчину у пульта. — Яков Борисович Зельдович. Наш теоретик.

— Здравствуйте, товарищ Маршал, — Зельдович кивнул. — Добро пожаловать.

— Приветствую, — ответил я. — Надеюсь, ваша теория сработает.

— Должна, — уклончиво ответил он.

В бункере пахло машинным маслом, и чем-то кислым — то ли от аккумуляторов, то ли от самой аппаратуры. Люди ходили на цыпочках, говорили шепотом. Радист, поддерживающий связь с метеорологами, докладывал о погоде, атмосферном давлении и скорости ветра.

— Товарищ Маршал, — обратился ко мне нарком боеприпасов. — Лаврентий Павлович у себя. Спрашивает, не хотите ли подняться к нему.

Я кивнул. Мы поднялись на второй этаж, где Берия сидел за столом, попивая чай из стакана. От всесильного народного комиссара государственной безопасности веяло уверенностью в успехе предстоящих испытаний. Увидев меня, он встал, пожал мне руку.

— Ну что, Георгий Константинович, — сказал он негромко. — Впечатляет полигон?

— Да, строители постарались на славу, — ответил я. — А фортификаторов хоть сейчас ко мне на фронт.

— Не жадничай, — с усмешкой откликнулся Берия. — Родина и так ничего для тебя не жалеет.

Время до взрыва тянулось медленно. Я ходил по бункеру, разглядывал приборы, расспрашивал ученых. Они охотно отвечали, но чувствовалось, что тоже нервничают. Курчатов постоянно смотрел на часы. Ванников переговаривался с военными.

За десять минут до наступления времени «Ч» Берия пригласил меня, главу проекта и наркома боеприпасов в свой НП. Я занял место у одного окуляра, Курчатов у другого. Ванников остался сзади. В динамиках слышался голос Харитона, отсчитывающего секунды.

— Десять, девять, восемь…

Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 23 октября 1941 года.

Ровно в девять утра, засов лязгнул снова. Мюллер уже не спал — он сидел на койке, причесанный, в той же гражданской одежде, которую выдали ему накануне. Он уже обвыкся в камере, ел и спал, обдумывал свое положение без лишних переживаний.

Бывший шеф Гестапо привык даже к постоянно включенному освещению. Вот и эта ночь прошла спокойно. Он проспал как убитый до самой побудки, когда принесли кашу на завтрак. И даже напиток, напоминающий кофе.

— Арестованный Мюллер, на допрос, — произнес нынешний его конвоир по-русски, но бывший группенфюрер уже понимал значение этих слов.

Кабинет следователя встретил его теплом и запахом дешевого табака. Майор госбезопасности — тот же, что накануне — сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев вошедшего, он кивнул на стул.

— Садитесь, гражданин Мюллер. Выспались?

— Благодарю вас, — ответил Мюллер.

— Не за что. — Следователь положил на стол новую стопку листов, обмакнул перо в чернильницу. — Продолжим. На предыдущем допросе мы говорили о вашей биографии. Сегодня поговорим о Гестапо.

Мюллер выпрямился. Он был готов к этому. Знал, что рано или поздно его начнут расспрашивать именно о деятельности ведомства, в котором он отслужил три года. Вряд ли ЧК интересует то, как он когда-то ловил карманников.

— Что именно вас интересует? — спросил бывший полицай.

— Структура Geheime Staatspolizei, — ответил майор госбезопасности. — Функции отделов. Ключевые сотрудники. Места дислокации полевых отделов. Все, что вы знаете.

— Это займет много времени.

— У нас есть время, — усмехнулся следователь. — Начинайте.

Мюллер помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — медленно, скупо, но без запинок. Он знал, что лгать сейчас бессмысленно. Русские наверняка проверят его показания. Так что лучше сохранить остатки достоинства.

— Главное управление имперской безопасности, РСХА, состоит из семи управлений, — начал он. — Четвертое управление — Гестапо. Тайная государственная полиция. Этим управлением я и руководил с 1939 года. Моим непосредственным начальником был Рейнхард Гейдрих, а после его назначения заместителем имперского наместника на оккупированной части Чехословакии, в Протекторате Богемии и Моравии, Гестапо стал возглавлять я, подчиняясь напрямую Гиммлеру.

Следователь кивнул, записывая.

— Расскажите об отделах Гестапо.

— Управление делится на пять отделов, — принялся загибать пальцы бывший начальник тайной полиции. — Отдел А занимается внутренними врагами, такими, как коммунисты, социал-демократы и либералы. Отдел В занимается сектами, делами церкви, евреями и масонами. Отдел С — охранными функциями и следственными действиями. В введении отдела Д находятся протектораты и другие оккупированные территории. Отдел Е занимается контрразведкой в тылу врага, а также в собственных рядах Гестапо.

— Назовите фамилии руководителей этих отделов.

Мюллер перечислил. Следователь все скрупулезно записывал, не перебивая. Иногда задавал уточняющие вопросы: «А как зовут заместителей?», «Какие методы вербовки используются?», «Где хранятся архивы?».

Мюллер отвечал. Он устал, но не показывал виду. И гнал от себя простенькую мысль, что предает сейчас своих подчиненных, тех кто слепо повиновался ему, выполняя приказы, которые здешние судьи назовут «преступными».

— Гражданин Мюллер, — сказал следователь, отложив перо. — Вы говорите, что Гестапо вело картотеку на всех граждан Германии и население оккупированных территорий?

— Да. У нас были досье на каждого, кто хоть раз привлекал наше внимание.

— Где эти досье сейчас?

— Часть в самом Берлине, часть — в архивах за городом. Некоторые могли быть уничтожены по приказу Гиммлера. Я не знаю точно, что происходит сейчас. Я в плену.

Майор госбезопасности кивнул.

— Хорошо. Перейдем к методам работы. Допросы, пытки, агентурная сеть.

Теперь бывший шеф Гестапо молчал дольше обычного.

— Мы не называли это пытками, — сказал он наконец. — У нас в ходу термин «Усиленные методы допроса». Они применяются законным образом.

— По каким законам? — переспросил следователь. — Третьего рейха.

— Да, — кивнул допрашиваемый. — По законам Третьего рейха.

— А по законам человеческим? — спросил майор госбезопасности, глядя ему прямо в глаза.

Мюллер опустил взгляд. Пробормотал:

— Я не философ, а всего лишь полицейский.

— Полицейский, который пытал людей до смерти.

— Вы хотите, чтобы я каялся? — спросил арестованный, подняв голову. — Я не буду этого делать. Я выполнял приказы. Война есть война.

— Война — это когда солдаты, выполняя свой долг, стреляют друг в друга, — ответил следователь. — А вы пытали безоружных. Даже детей, если им были известны нужные вам факты.

На это Мюллер тем более не знал, что ответить. Впервые после своего ареста, он ощутил ледяной холод, веющий из могилы. Вежливость следователя, его баварский акцент, сносные условия содержания не могли обмануть. За пытки детей придется ответить головой.

— Мне нечего на это сказать, гражданин следователь.

— Ладно, — сказал майор госбезопасности, отодвигая бумаги. — На сегодня достаточно. Завтра продолжим. Я подготовлю список вопросов по вашим зарубежным связям, контактам с разведками союзников, по финансированию.

— Я все расскажу, — тихо ответил бывший шеф Гестапо.

— Суд учтет добровольное согласие, — сказал следователь и поднялся. — Конвой! Уведите арестованного.

Лубянка, внутренняя тюрьма. 23 октября 1941 года

Апартаменты Канариса находилась в отдельном крыле, предназначенном для особо важных подследственных. Здесь не воняло хлоркой, как в Лефортово, зато пахло деревом, старой краской и чем-то неуловимо домашним. Кажется, воском, которым натирали полы.

Адмирала поселили не в бетонной камере, а в небольшой, но приличной комнате. Здесь были письменный стол, стул, койка с чистым бельем, на окне оказалась редкая металлическая сетка, почти незаметная с первого взгляда. Удобства были в отдельном помещении.

Утром на завтрак он получал настоящий, а не цикориевый кофе, бутерброд с маслом и вареньем. На допросы его сопровождал не красноармеец из конвойных войск НКВД, а вежливый лейтенант госбезопасности. Обращались к пленному не «гражданин», а «господин».

— Господин адмирал, прошу на допрос.

Канарис поднимался, одергивал пиджак. Ему выдали гражданский костюм — темно-серый, почти новый, поношенный, но приличный. Туфли его всегда были начищены. Не хватало лишь поясного ремня и галстука.

Они проходили по коридору, где на стенах висели репродукции картин — пейзажи и натюрморты. Никакой казенной строгости. Адмирал не знал в каких условиях содержат высокопоставленных военнопленных в русских тюрьмах, но догадывался, что не в таких.

Кабинет следователя оказался просторным, с высоким окном, выходящим на городскую улицу. На подоконнике цвела и пахла герань. У стены высился книжный шкаф. На корешках книг за стеклами виднелись названия на русском и немецком.

Допрашивал его комиссар государственной безопасности 3-го ранга, иными словами, насколько разбирался бывший глава Абвера, в генеральском чине. Лет тому было около пятидесяти. В волосах поблескивала седина. Звали следователя Михаилом Ивановичем.

— Здравствуйте, господин адмирал! — приветствовал он подследственного. — Прошу, садитесь.

— Благодарю вас.

Еще в первую их встречу, комиссар госбезопасности 3-го ранга, осведомился, не говорит ли Канарис по-русски и получив утвердительный ответ, обрадовался, сказав, что это облегчит их совместную работу.

Последнее вовсе не означало, что работа эта будет легкой. Особенно — для адмирала. Михаил Иванович разговаривал с подследственным мягко, без нажима и насмешек, но вытягивал всю подноготную мастерски.

Первое время допрашиваемый упирал на то, что начал сотрудничать с разведкой РККА еще до того, как его арестовали и на то, что информация, которую он передал советскому командованию, спасла тысячи жизней русских солдат.

Однако комиссара госбезопасности 3-го ранга этим было не пронять. Он благожелательно кивал, улыбался, поил высокопоставленного немцы сладким чаем из стакана, что был поставлен в мельхиоровый подстаканник, но и только.

— Расскажите лучше об Auslandsnachrichten und Abwehramt, господин адмирал, — сказал Михаил Иванович. — О его структуре, задачах, операциях. О тех, кто работал на вас. О тех, кто работает до сих пор.

Канарис взял подстаканник за причудливо изогнутую ручку, сделал глоток. Чай оказался горячим, крепким, с лимоном. Приятным напитком. В отличие от вопросов, которые задавал бывшему глава Абвера интеллигентный генерал.

— Абвер, — начал адмирал, — это военная разведка и контрразведка Германии. Формально подчиняется ОКВ — верховному командованию вермахта. Практически — мне… Вернее, подчинялся до недавнего времени.

— Сколько в Абвере отделов?

— Три главных. Абвер-1 ведает разведкой, сбором информации о противнике. Абвер-2 занимается диверсиями и саботажем. Абвер-3 — контрразведкой. Кроме того, существует центральный аппарат, на нем кадры, финансы, связь, и зондерштаб, созданный для выполнения специальных задач.

— Имена руководителей этих отделов.

— Первым руководит полковник Пиккенброк, вторым — полковник Гросскур, третьим — подполковник Рудольф Бамлер, — принялся уточнять Канарис. — Если позволите, я составлю подробный список с указанием обязанностей.

— Хорошо, господин адмирал.

Бывший глава Абвера не кривил душой. Он понимал, что многие из тех, кого он назвал и еще назовет, уже либо арестованы в Германии, либо бежали, либо скоро сбегут. Так что скрывать ему было нечего.

— Расскажите о ваших контактах с советской разведкой до войны, — попросил полковник.

— До войны контакты были, — кивнул Канарис. — В основном через прибалтийские страны, но они носили эпизодический характер. Настоящее сотрудничество началось после нападения Германии на СССР, когда я понял, что война проиграна. И начал искать пути к ее прекращению.

— Через генерала армии Жукова? — уточнил комиссар госбезопасности 3-го ранга.

— Через него. Я передал ему карты, планы, коды, имена многих агентов. Он получал их через полковника Остера, моего помощника. К сожалению, Остер был арестован Гестапо. Я пытался бежать, но неудачно.

— Вы сожалеете об этом?

— Сожалею, что не успел, — честно ответил бывший глава Абвера, — но не о том, что намеревался.

— Хорошо, господин адмирал, — кивнул следователь. — Мне нравится ваша откровенность. Нам придется о многом говорить. Разговор о структуре Абвера лишь начало. Дальше речь пойдет о методах вербовки, финансировании агентурной сети, о связях Абвера с другими разведками, как в самом Рейхе, так и за его пределами.

— Поделюсь охотно, — откликнулся адмирал, — но я хотел бы знать, что получу взамен.

— Кроме того, что получаете сейчас, возможно мы сможем дать знать вашей семье, что вы живы и вам ничего не угрожает.

— Этого вполне достаточно.

— Тогда начнем.

Допрос длился еще три часа. Канарис говорил спокойно, обстоятельно, иногда возвращаясь к уже сказанному, чтобы уточнить детали. Он не запирался, не юлил, не пытался выгородить себя. Он понимал, что правда — его единственный шанс.

В полдень следователь объявил перерыв.

— Вы заслужили хороший обед, господин адмирал. Отдыхайте. Завтра в это же время продолжим.

— Благодарю, — сказал тот и добавил: — Я вижу, у вас есть книги на немецком. Мне бы что-нибудь почитать на ночь.

— Гёте, Шиллер, Гейне? — принялся перечислять следователь. — Или, может быть, Новалис?

— Я бы предпочел Гофмана или Шамиссо.

— Вам принесут, — пообещал комиссар государственной безопасности 3-го ранга.

Семипалатинский полигон, командный бункер. 24 октября 1941 года.

Я смотрел на башню, с брезентовым укрытием, которое сейчас должно было испариться. Если изделие сработает, то моя страна на восемь лет раньше прежней версии истории, обретет сверхоружие. И не просто обретет, а на какое-то время будет единственной, кто им обладает.

— Пять, четыре, три…

Я не видел лиц присутствующих, но понимал, что они затаили дыхание. Хотя вряд ли представляли всю мощь РДС-1 так как представлял ее я. Хорошо хоть на окуляры перископа сейчас были надеты черные стекла.

— Два, один… — продолжал голос молодого физика — Подрыв!

И ровно в семь утра вся степь за окнами бункера озарилась ослепительной вспышкой. Даже сквозь черные стекла, в которые я смотрел через окуляры перископа, свет резанул глаза так, будто кто-то зажег солнце в двух шагах от моего лица. Я поневоле отпрянул.

— Есть! — крикнул кто-то позади, кажется это был Ванников. — Есть, черт возьми!

Проморгавшись, я осмотрелся вокруг. Курчатов, стоявший у другого перископа, так и не отрывался от окуляров. Пальцы его, лежавшие на рукоятях, побелели на костяшках. Он смотрел туда, где из огненного шара, клубясь и переливаясь, поднимался гриб.

Я снова вернулся к перископу. Гриб рос. Медленно, величественно, словно нехотя отрываясь от земли, которую только что испепелил. Сначала это был огненный шар, потом у него образовалась ножка, после он обратился в шляпку, расползающуюся в стратосфере.

И все это происходило в полной тишине. Со стороны подрыва не раздалось ни звука. Это беззвучие давило на уши. А свет, который даже сквозь фильтры казался нестерпимым, ощущался как плотное физическое тело.

— Внимание! — услышал я голос Курчатова. — Ударная волна.

Он не ошибся. Через несколько мгновений бетонные стены бункера вздрогнули, загудели, как колокола. Пыль посыпалась с потолка. Кто-то из молодых физиков присел, закрывая голову руками. Я устоял, только крепче вцепился в рукояти перископа.

— Есть подрыв, — сказал глава проекта. — Поздравляю, товарищи!

И тогда оба этажа бункера наполнился криками. Судя по звукам, все кинулись обнимать друг друга, не обращая внимания на субординацию. Правда, это были участники испытания пониже рангом тех, кто находился на бериевском НП. Здесь эмоции были не столь яркими.

— Ну что, товарищ маршал, — проговорил народный комиссар государственной безопасности. — Вы видели, как шарахнуло?.. Будто небо рухнуло на землю…

Я оторвался, наконец, от перископа, выпрямился. В бункере пахло озоном и горелой изоляцией. Кто-то из ученых плакал, не скрывая слез. Ванников, нарком боеприпасов, молча хлопал Курчатова по плечу.

— Видел, Лаврентий Павлович, — ответил я. — Теперь перед нами никакой Берлин не устоит…

— Берлин — это понятно, — отмахнулся Берия. — А Лондон? А Вашингтон?

Я промолчал. Не время и не место для таких разговоров. Моя задача разгромить врага в его логове, а дальнейшие цели пусть определяет политическое руководство. Оно и решит, сбрасывать ли атомные бомбы на Лондон и Вашингтон.

— Товарищ Курчатов, можно нам выйти на поверхность? — спросил я.

— Пока рано, — ответил тот. — Нужно подождать.

— Пока осядет радиоактивная пыль? — проявил я осведомленность.

Игорь Васильевич посмотрел на меня без удивления, но с тем огоньком в глазах, который я у него заметил еще во время моей беседы с учеными и конструкторами в Москве, когда ставил задачи, в ту пору казавшиеся фантастическими.

— Да, — ответил глава проекта. — Пока осядет радиоактивная пыль.

— Да чего тут ждать, товарищи! — воскликнул нарком боеприпасов. — Надо же понять, каков радиус поражения!

И он рванул к выходу.