— Вы рехнулись, Венк? — прошипел Шин, глядя на пистолет, отлетевший в темноту. — Мы должны уходить!

— Нет, — ответил полковник, подбирая оружие «Санитара». — Мы никуда не уходим.

Он схватил британца за воротник немецкого мундира и рывком поставил на ноги.

— Вы обещали мне поддержку, — продолжал бывший полковник вермахта. — Где она?.. Я поверил вам, а вы подставили нас под дула русских танков.

— Это была тактическая необходимость! — начал выкручиваться британский агент, пытаясь вырваться. — Я не могу вам раскрыть все карты, но вас лично должны были спасти!

— Спасти, — усмехнулся Венк. — Вы просто хотели посмотреть, сможем ли мы поднять мятеж. А когда поняли, что провалились, решили бросить нас, но я не хочу умирать за ваши игры…

Шин перестал вырываться.

— Вы не сделаете этого, — сказал он.

— Сделаю, — ответил немец.

Он толкнул британца перед собой, заломил ему руки за спину и поволок к воротам лагеря, туда, где из машин высаживались бойцы внутренних войск НКГБ. Подойдя к коменданту, Венк поставил британца на колени и громко сказал:

— Я полковник Вальтер Венк. Этот человек подбивал нас к мятежу. Он британский шпион.

Офицер крикнул:

— Ко мне! — приказал он.

К нему тут же кинулись красноармейцы, окружили двух людей в немецкой форме, нацелив автоматы. Венк поднял руки. Шин — тоже, при этом он попытался произнести что-то по-немецки, но бывший полковник оборвал его:

— Молчите, мистер Шин. Ваша карта бита.

Через несколько минут их обоих доставили в штабную машину, где уже сидел майор госбезопасности Грибник. Он выслушал краткий доклад коменданта, и внимательно оглядел приведенных к нему людей.

— Полковник Венк, — сказал он, — вы понимаете, что только что произошло?

— Понимаю, — ответил тот на хорошем русском. — Я сдал вам шпиона. И теперь моя жизнь зависит от того, как вы оцените этот жест.

Начальник особого оперативного отдела ОКС покачал головой.

— Прежде всего вы попытались организовать мятеж в лагере для военнопленных, — сказал он, — а уж потом приволокли этого господина.

Бывший полковник вермахта опустил голову.

— Я все расскажу, господин офицер, — пробормотал он. — Этот человек обещал мне свободу, предлагая тайком вывезти из Германии. Я не хочу ни убивать, ни умирать за чужие амбиции.

Грибник жестом приказал увести Шина. Когда британца увели, майор госбезопасности долго молчал, разглядывая деморализованного фашиста, прикидывая, можно ли его использовать против разведки «союзников»?

— Вы готовы сотрудничать с органами советской государственной безопасности? — спросил начальник ООО.

— Да, — ответил Венк.

Грибник кивнул.

— Тогда побеседуем об этом более подробно.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 26 ноября 1941 года.

Я сидел за столом, перебирая донесения. Бунт в лагере № 285 предотвращен, Венк согласился на вербовку, «Санитар» дает показания. Старших и высших офицеров вермахта, этапируют в Людендорфские казармы.

Там, где недавно прятался Геббельс, было решено создатьотдельный фильтрационный лагерь, в котором гитлеровское офицерье можно было изолировать от остальных военнопленных. В дверь постучали. Вошел Трофимов.

— Товарищ Маршал, делегация союзников прибыла, — доложил он, сияя новенькими лейтенантскими погонами.

Я добился того, чтобы моего ординарца произвели в офицеры, минуя одну ступеньку в служебной лестнице. Все-таки у Маршала Советского Союза должен быть адъютант офицерского звания. Мне и так об этом нередко намекали, удивляясь моему упрямству.

— Кто такие?

— Американский бригадный генерал Девитт-старший и британский генерал Гейл из Медицинского корпуса Королевской армии, — зачитал свежеиспеченный лейтенант по бумажке. — Прибыли для инспекции санитарных условий в лагерях.

Я усмехнулся. Санитарные условия их интересуют, как же. Похоже на разведывательную миссию, прикрываемую благими намерениями. Как пишут их газеты «Советские палачи содержат немцев, какскот». Ну что ж, пусть смотрят.

— Пригласите их, товарищ лейтенант.

Через минуту вошли двое. Рослый американец поблескивал медальными планками на правой стороне мундира. Британец наоборот, не отличался ростом, выглядел скромно. Оба держались дружелюбно, но я чувствовал, что за их визитом кроется что-то серьезное.

— Господин Маршал, — начал Гейл, — согласно договоренности между нашими правительствами, мы прибыли для санитарной инспекции лагерей военнопленных, дабы убедиться в соблюдении условий содержания.

— Очень хорошо, господа, — сказал я. — Однако я должен предупредить вас, что вряд ли вы увидите то, что ожидаете.

— В каком смысле? — спросил Девитт-старший.

— Вам приходилось видеть освобожденные нами немецкие концлагеря? — спросил я. — Так вот, учтите, что у нас все по-другому. Мы кормим пленных, лечим их, разрешаем переписку с родными. Тех, кто хочет работать на благо своей страны мы предоставляем такую возможность, остальных отправляем на восстановление разрушенных войной мостов, дорог и городов. Причем, не только в Германии.

— У нас есть другие сведения, — произнес американец.

— В России говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — сказал я. — Если вы хотите убедиться в справедливости этой поговорки, — сказал я, — поезжайте в лагерь № 17 под Берлином. Там образцовый порядок. Я дам вам сопровождающих.

— Мы бы еще больше оценили ваше гостеприимство, — ответил Гейл, — если бы имели возможность самим выбирать места для посещения.

— Пожалуйста, можете выбирать, — сказал я.

— В таком случае, мы хотели бы посетить лагерь № 285.

— Хорошо, господа генералы.

— В таком случае, с вашего позволения мы выезжаем немедля.

Они поднялись и откланялись. Понятно. Хотят глянуть, что происходит в лагере, где буквально вчера произошла попытка мятежа. Я позвонил Грибнику, дал указания. Он должен был показать им то, что есть на самом деле. Нам скрывать нечего.

— Есть вероятность, товарищ командующий, что они разыскивают Малькольма Шина, — сказал майор госбезопасности.

Лагерь для военнопленных № 285, окрестности Берлина. 27 ноября 1941 года.

Кортеж остановился у ворот лагеря. Иностранные генералы Гейл и Девитт-старший вышли из машин, оглядывая высокие вышки с часовыми и колючую проволоку в два ряда. И сделали вид, что им не страшно.

У ворот их встретил комендант лагеря в форме майора внутренних войск НКГБ, по совместительству один из офицеров особого оперативного отдела, предупрежденный Грибником о высоком визите. За его спиной стояли двое автоматчиков.

— Господа, — козырнул майор, — я комендант лагеря № 285. Прошу следовать за мной.

Он провел делегацию через КПП, мимо контрольно-пропускного пункта, где часовой тщательно проверял документы каждого входящего, но для гостей сделал исключение. Внутри лагеря было тихо.

Пленные, построенные по бригадам, стояли на плацу в ожидании поверки. За их спинами высились бараки, которые выглядели аккуратно. Над печными трубами валил дым — значит, топили печи, чтобы избежать простуд среди контингента.

— Каковы условия содержания? — спросил Гейл, делая вид, что записывает что-то в блокнот.

— Трехразовое питание, — принялся отвечать комендант, — медицинский пункт работает круглосуточно. В каждом бараке есть печь и достаточное количество одеял. Пленные работают на восстановлении города ежедневно от семи до шестнадцати часов, кроме воскресенья, которое отведено на отдых и личные дела.

Девитт-старший, прищурившись, оглядывался по сторонам. Его взгляд скользнул по лицам военнопленных, по зданию штаба, по гаражу для лагерного транспорта, который находился чуть поодаль. Прицепиться было не к чему.

— А где содержатся офицеры? — спросил он, не глядя на коменданта. — Мы слышали, что все старшие и высшие офицеры были переведены в другое место.

Комендант остановился. Несколько секунд смотрел на одного генерала, потом на другого.

— Я отвечаю за санитарные условия и режим содержания, господа, — сказал он. — Дислокация отдельных категорий военнопленных не входит в мою компетенцию. Если вас интересуют условия содержания, я могу показать вам лазарет и столовую. Остальные вопросы — к командованию.

Гейл усмехнулся, но промолчал. Они прошли в лазарет. Чистые койки, белые простыни, запах лекарств. Рядовой медицинский персонал — двое санитаров в белых халатах — делали перевязку раненому немцу. Все выглядело образцово-показательно.

— Мы удивлены, — сказал Девитт-старший, оглядывая палату. — Наши газеты пишут совсем другое.

— Ваши газеты пишут, что им приказано хозяевами, — ответил комендант. — Мы воевали с солдатами, а не с мирными жителями и не с пленными.

Они вышли из лазарета. Гейл, не удержавшись, снова спросил:

— Я слышал, что здесь была попытка мятежа. Это правда?

Комендант, не моргнув глазом, ответил:

— Как вы могли убедиться, в лагере № 285 полный порядок и спокойствие, господин генерал. Если у вас есть конкретные вопросы о санитарных нормах, я готов ответить. Остальное — не моя компетенция.

Они прошли по плацу, заглянули в столовую, где завтракали военнопленные из первой бригады. Повар, бывший фельдфебель, с повязкой дежурного по пищеблоку, раскладывал кашу по алюминиевым мискам.

— Благодарим за экскурсию, — сказал Девитт-старший на прощание. — Мы доложим нашему начальству, что лагерь соответствует санитарным нормам.

— Передайте привет маршалу Жукову, — добавил Гейл.

Комендант лишь молча откозырял. Когда машины уехали, он зашел в здание оперчасти и снял трубку с телефона прямой связи с ООО в Главном штабе Оккупационных Сил Красной Армии в Берлине.

— Товарищ майор государственной безопасности, — сказал он, — все прошло нормально. Спрашивали про мятеж. Я сказал, что в лагере полный порядок.

— Хорошо, — ответил Грибник. — Благодарю за службу.

Москва. 27–28 ноября 1941 года.

На следующий день, после очередного заседания конференции, Гарольд Спенсер-Джонс прогуливался по коридорам ГАИШ, делая вид, что изучает стенды с фотографиями небесных тел. В его голове еще звучали обрывки разговоров, которые он вел с советскими коллегами.

Они были вежливы, гостеприимны, но всякий раз, когда он пытался перевести беседу на практические аспекты ядерной физики, его собеседники либо замолкали, либо переводили разговор на другие темы.

В коридоре его догнал Иван Петрович Сорокин.

— Профессор, — заговорил он с приветливой улыбкой, — у меня для вас новость. Только что звонили из издательства Академии наук. Им стало известно, что вы являетесь автором книги о возможном существовании жизни на других планетах. Они хотели бы обсудить с вами возможность ее перевода и публикации в Советском Союзе.

Королевский астроном остановился. Его книга «Жизнь на других мирах» была написана еще в 1940 году, но он не ожидал, что ее захотят опубликовать в Москве, тем более в издательстве Академии Наук СССР.

Ученый догадывался, что это может оказаться очередной проверкой, но в то же время был рад завязать более близкие контакты с советскими учеными. Можно было покапризничать, потребовать встречи с переводчиком, обсудить сумму гонорара.

— Очень интересно, — ответил он, не скрывая удовлетворения. — Я был бы признателен, если бы вы устроили мне встречу с представителями издательства.

— Без проблем, — кивнул Сорокин. — Я передам, что вы согласны.

На следующий день Спенсер-Джонс встретился с главным редактором издательства — высоким, седовласым мужчиной в очках, который внимательно слушал его рассказ о книге и задавал уточняющие вопросы.

Однако за этим интересом стояло что-то другое. Королевский астроном чувствовал, что главный редактор хочет не просто заключить с ним договор на издание книги, а выяснить, знает ли он что-то о последних советских исследованиях в области астрофизики.

Когда Спенсер-Джонс вышел от редактора, то пребывал в глубокой задумчивости. Книга могла стать прекрасным поводом для продления срока пребывания в советской столице, а следовательно возможностью собрать как можно больше информации.

— Как прошла встреча, мистер профессор? — не преминул поинтересоваться сопровождающий его «представитель ГАИШ».

— Очень плодотворно, — ответил королевский астроном. — Спасибо за помощь.

— У нас запланировано еще несколько встреч с учеными, которые могли бы заинтересовать вас.

Спенсер-Джонс не стал отказываться. Он уже начинал догадываться, что этот неизменно вежливый, любознательный и чрезвычайно бойкий молодой человек не просто так к нему приставлен, что все его окружение — это тщательно сплетенная сеть слежки и контроля.

Вечером королевский астроном вернулся в гостиницу, заперся в номере и долго сидел над своими записями. В блокноте с шифром он записал: «Я в центре их внимания. Они знают, зачем я здесь. И все же мне придется продолжать игру, отыскивая новые лазейки».

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 28 ноября 1941 года.

В кабинете, где еще недавно висели портреты Гитлера и его приспешников, а теперь — Ленина и Сталина, был установлен длинный стол, покрытый зеленым сукном. За ним сидели люди, которых война застала в эмиграции, в подполье, в концлагерях.

Одни вернулись в Берлин вместе с Красной Армией, другие появились позже, но все они сейчас должны были решать судьбу своей страны. Эти люди, хотя и были немецкими политиками, но сохранили верность своим антифашистским взглядам.

Я сидел во главе стола. Справа от меня расположились представители Коммунистической партии Германии во главе с Вильгельмом Пиком. Слева устроились социал-демократы, которых возглавлял Отто Гротеволь.

За их спинами — несколько человек помладше, технические специалисты, переводчики, секретари. Все они смотрели на меня с надеждой и тревогой, как люди, которые не могли поверить в то, что к ним кто-то отнесется всерьез.

— Товарищи, — начал я, — война закончена. Нацистская Германия уничтожена, но товарищ Сталин однажды сказал, что Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается. Добавлю от себя, что, вопреки мнению западных буржуазных правительств, правительство Советского Союза считает, что Германия, как страна, должна сохраниться. И теперь мы должны подумать о том, какой она будет.

В комнате раздались аплодисменты. Переждав их, я продолжил:

— Предлагаю обсудить принципы, на которых будет строиться новое немецкое государство. По поручению советского правительства я уполномочен вести с вами переговоры об этом.

— Разрешите мне, товарищ Маршал?

— Пожалуйста, товарищ Пик.

Глава коммунистической партии Германии поднялся. С виду это был невысокий, плотный, с седой шевелюрой и внимательным взглядом пожилой мужчина. Он был старше других, но держался прямо, как человек, привыкший к борьбе.

— Товарищ Маршал, — сказал он на хорошем русском, — коммунисты Германии готовы сотрудничать с советской военной администрацией. Мы считаем, что новое государство должно быть демократическим, антифашистским и социалистическим. Мы предлагаем объединить все антифашистские силы в единый блок.

Я кивнул. Это было то, что я хотел услышать.

— А вы, товарищ Гротеволь? — спросил я, повернувшись к главному социал-демократу.

Гротеволь, худой, с острыми чертами лица, поднялся. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово:

— Социал-демократы разделяют стремление коммунистов к созданию демократической Германии, однако мы считаем, что объединение должно быть добровольным, а не принудительным. Коммунисты и социал-демократы могут работать вместе, но мы должны сохранить наши организации.

— Товарищ Гротеволь, — сказал я, — мы все знаем, что однажды разделение на партии привело к тому, что нацисты пришли к власти. Если вы хотите построить новую Германию, вы должны быть едины. Раскол — это путь к повторению ошибок прошлого.

Он опустил голову, но не стал спорить, лишь сказал:

— Я понимаю вашу позицию, товарищ Маршал, но это будет трудное решение для нашей партии.

— Трудное, — согласился я, — но необходимое.

Мы обсуждали это еще три часа. Спорили о земельных реформах, о национализации промышленности, о судьбе бывших нацистов. Иногда разговор велся на повышенных тонах, но я не давал им уйти от главной мысли.

Да что там — не давал. Я буквально настаивал на том, что Германия должна быть единой, демократической и мирной. Когда совещание закончилось, оба лидера левых немецких движений, Пик и Гротеволь подошли ко мне.

— Товарищ Маршал, — сказал Пик, — мы обсудим ваши предложения с нашими товарищами. Думаю, мы сможем прийти к соглашению.

— Я надеюсь на это, — ответил я. — Время не ждет. Новое государство должно быть создано как можно скорее.

Они ушли. Я остался у карты, глядя на Германию, которая лежала передо мной — не разделенная на зоны, не расколотая на два лагеря, как в предыдущей версии истории. Создание единой Германской Демократической Республики — это штука будет посильнее «Фауста».

Пенемюнде, Ракетный центр. 29 ноября 1941 года.

Ночь опустилась на побережье Балтийского моря. Темнота и туман окутали Ракетный центр, который уже не работал. Как только русские взяли Берлин, большинство сотрудников разбежались, кто куда.

В опустевших лабораториях и ангарах остались лишь те, кто не успел или не захотел бежать. Среди них находился и бывший унтерштурмфюрер Вернер фон Браун, который уничтожил все документы, что свидетельствовали об его службе в СС, до которых дотянулся.

И сейчас он сидел в своем кабинете, перебирая бумаги. Перед ним на столе лежали схемы, чертежи, отчеты — все, что он успел спасти от уничтожения. Ракеты были его жизнью, его мечтой. И теперь, когда война была проиграна, он не знал, что ему делать.

В дверь постучали. Фон Браун поднял голову.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился незнакомый ему человек. Он был в штатском кожаном пальто, с чемоданом в руке. Лицо его выглядело спокойным, но глазки бегали, что выдавало в нем личность, явно скрывающуюся от советских оккупационных властей.

— Герр фон Браун, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Я пришел, чтобы предложить вам выход.

— Прежде всего, скажите, кто вы такой.

— Я Отто Скорцени, как и вы, некогда служивший в СС.

— Не смейте упоминать при мне эту преступную организацию!

— Ладно-ладно… — отмахнулся тот. — В конце концов, это все в прошлом, а следует думать о будущем.

— Так какой еще выход вы мне намерены предложить? — спросил бывший глава Ракетного центра в Пенемюнде.

— Я предлагаю вам бежать из этой страны, пока еще есть возможность.

Фон Браун усмехнулся.

— Вы предлагаете мне бежать? — переспросил он. — Куда?

— В Данию. Оттуда — к американцам или англичанам. У вас есть то, что им нужно. Ваши знания, ваши разработки.

— Вы думаете, они примут нас, герр Скорцени?.. Немцев, которые создавали оружие для Гитлера?

Бывший эсэсовец подошел к столу, сел напротив.

— Они примут вас лично, — сказал он. — Потому что вы — уникальный специалист. Ваши ракеты — это оружие будущего. Американцы захотят заполучить его для борьбы с Советами. Они будут соревноваться в этом с русскими, и для этого им понадобитесь вы.

Бывший унтерштурмфюрер молчал. Скорцени сверлил его глазками. Шрам на его щеке побледнел от волнения.

— А что будет с моими людьми? — спросил, наконец, бывший глава Ракетного центра. — С инженерами, техниками, их семьями?

— Вы не сможете взять с собой даже несколько человек, — отрезал собеседник, — Они останутся здесь. Русские используют их для своих целей… Или отправят в лагеря.

— Значит, вы предлагаете мне бросить их?

— Я предлагаю вам спасти себя, — ответил Скорцени. — И сделать так, чтобы ваши разработки не пропали даром. Если вы останетесь здесь, вас увезут в Сибирь.

Фон Браун закрыл глаза на мгновение, вздохнул.

— Я могу взять документы? — спросил он. — Чертежи, схемы, свои дневники?

— Разумеется, — кивнул собеседник. — Я договорился с местными рыбаками, они, пользуясь плохой видимостью, переправят нас на остров Борнхольм.

— А если нас перехватят русские патрульные катера?

— Не перехватят. Эти рыбаки часто ходят на остров.

Фон Браун поднялся, сложил в портфель свой дневник и несколько папок, взял большой планшет с чертежами. Посмотрел на кабинет, в котором провел не лучшие годы своей жизни, и вышел, больше не оборачиваясь.

Они спустились по лестнице, прошли мимо опустевших лабораторий и вышли к причалу. Возле него маячил рыбацкий баркас, тихонько тарахтя движком. Море лежало неподвижно под толстой шапкой осеннего тумана.

Молчаливый шкипер протянул им по паре высоких резиновых сапог и плащи с капюшонами. Когда беглецы облачились и устроились на баркасе, второй рыбак отдал швартовы и оттолкнул суденышко от пирса веслом.

Не успели они пройти и пары морских миль, как туманное марево рассек луч прожектора.