Луч прожектора уперся в палубу рыбацкого баркаса, высветив фигуры в плащах с капюшонами. Высокий, худощавый, стоял неподвижно. Коренастый машинально пригнулся, будто надеясь, что его не заметят.

Из тумана показался советский пограничный катер. Он шел быстро, оставляя за кормой белую полосу пены. На его палубе, у носового пулемета, стоял матрос в черном бушлате. Еще двое виднелось в рубке.

— Лечь в дрейф! — потребовали с катера из рупора по-немецки. — В противном случае, будем стрелять!

Выругавшись, шкипер велел молодому напарнику сбавить ход. Беглецы замерли у планшира, не зная, как себя вести. Не подчинение военным властям — это верная смерть. Все немцы на оккупированной территории знали, что Маршал Жуков шутить не любит.

Патрульный катер приблизился к баркасу. В деревянный борт впились крючья багров. Шкипер махнул рукой, чтобы напарник остановил движок. Старый рыбак вынул из кармана документы, обернутые клеенкой.

— Принять трап! — прозвучала команда с катера.

Молодой рыбак принял сбитый из двух досок трап. С катера спустился русский пограничник, потребовал предъявить документы. Шкипер развернул свою клеенку. Скорцени, кивнув фон Брауну, тоже достал из-за пазухи паспорта.

Пограничник, подсвечивая фонариком, посмотрел бумаги, предъявленные владельцем баркаса, кивнул, возвращая их. Затем взял паспорта пассажиров. Долго листал, светил в лица Скорцени и фон Брауна, сличая их с фотографиями.

— Команда баркаса свободна, — объявил пограничник. — А вы, господа, пожалуйте на борт пограничного катера ВМФ СССР.

«Господа» переглянулись и фон Браун, захватив свой багаж с чертежами и записями, не мешкая, вскарабкался по трапу. За ним, тяжело дыша и чертыхаясь, полез Скорцени. Едва они оказались на палубе, их немедленно обыскали, изъяв все личные вещи и чертежи с записями.

После чего обоих повели вниз, туда где располагался матросский кубрик, усадили на банку. Через несколько минут пришел командир катера, молодой, почти мальчишка, лейтенант. Пристально оглядел беглецов.

— Кто такие? — спросил он по-русски.

Пограничник, что проверял документы, протянул ему изъятые паспорта, пояснил:

— Написано, что оба инженеры.

— Та, та, ми опа иншенеры, — ответил Скорцени на ломаном русском. — Остались пез рапота…

Лейтенант полистал документы. Хмыкнул.

— Интересная у вас внешность, господин «инженер», — сказал командир катера. — И документы, надо сказать, подозрительно новенькие, и почему-то вы решили переправиться на рыбацкой лодке в такую непогодь… Сдадим вас в портовую комендатуру. Там разберутся.

Он кивнул, и в кубрик спустился еще один пограничник. Передал первому автомат и оба застыли в карауле. Лейтенант поднялся наверх. Скорцени и фон Браун опустились на скамью и молча смотрели в одну точку, понимая, что их побег провалился.

Закончив ночное патрулирование, пограничный катер взял курс на берег. Вскоре он пришвартовался в небольшом порту, где «инженеров» уже поджидал советский офицер — судя по всему, начальник контрразведки.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 30 ноября 1941 года.

Я только что закончил очередной разговор с Пиком и Гротеволем по вопросу объединения немецких партий, когда в кабинет вошел Грибник. Он был сосредоточен и собран, как всегда, когда докладывал о чем-то серьезном.

— Товарищ маршал, — сказал он, закрывая за собой дверь, — есть новости. Пограничный катер задержал двух человек, переправлявшихся на Борнхольм из Пенемюнде.

— И что в этом особенного? — спросил я, ожидая продолжения. Грибник не любил торопиться с докладами, если не был уверен в фактах.

— Один из них, судя по описанию, похож на Отто Скорцени. Второй — высокий, худощавый. Оба назвались гражданскими инженерами. При них были чертежи и схемы устройств, очень напоминающих ракетные установки.

— Ракетные установки? — переспросил я. — А не фон Браун ли это?

— Вероятнее всего, — кивнул майор госбезопасности. — Его описание совпадает с фотографиями. Ведь он как раз руководил Ракетным центром в Пенемюнде.

Я затушил папиросу, подошел к карте, висевшей на стене. Ракетный центр в Пенемюнде в прошлой версии истории успел наладить производство боевых ракет нескольких видов. В этом варианте, немцы не добрались даже до стадии летных испытаний.

Тем не менее, разработки и талант Вернера фон Брауна могли бы пригодиться нашей ракетной индустрии. После бегства, охранявших Пенемюнде частей СС, наши войска прошли мимо этой деревушки, но тамошняя комендатура присматривала за Ракетным центром.

— Где они сейчас?

— Сидят в особом отделе.

— Доставьте их сюда.

— Есть, товарищ командующий.

Грибник вышел. Я остался у карты, размышляя о том, что это может значить. Скорцени — это просто пешка, опасная на свободе. Его можно либо использовать для нужд ООО или расстрелять. А вот фон Браун — совсем другое дело.

Через несколько часов обоих «инженеров» доставили в штаб ОКС. Я приказал рассадить их по разным комнатам, приставить охрану, накормить, если голодны. Потом я вызвал начальника особого оперативного отдела и сказал, что хочу видеть обоих, но по очереди.

Он сопроводил меня сначала в комнату, где коротал время штандартен-оберюнкер Скорцени, во многом благодаря мне, в этой версии истории не достигший чинов и почестей, коими его отмечала верхушка Рейха.

— Садитесь, штандартен-оберюнкер, — сказал я ему, когда он вскочил и по привычке щелкнул каблуками.

Благо хоть «Хайль Гитлер» не гаркнул. Я разглядывал его физиономию, перечеркнутую шрамом. Как никак, сей господинчик устраивал на меня охоту, пытался завербовать, угрожал моей семье. Однако личной неприязни у меня к нему не было. Много чести.

— Господин Скорцени, — начал я, — вот мы и встретились.

Грибник перевел. Штандартен-оберюнкер попытался состроить улыбку, но она у него вышла кривой.

— Для меня это большая честь, господин Маршал, — выдавил он из себя.

— Не знаю, как насчет чести, — продолжал я, — а вот удовольствия я вам не обещаю… Впрочем, вами займутся компетентные органы.

Я вышел из комнаты, оставив Отто Скорцени наедине с его страхами и надеждами. Он меня больше не интересовал, а вот госбезопасность, я думаю, сумеет из него вытрясти все, что может пригодится в будущем.

Фон Браун тоже приветствовал меня стоя, но без эсэсовского лоска. Сразу видно, гражданский, хотя и носил мундир унтерштурмфюрера. Не слишком высокий, особенно если учесть, что в другой линии событий этот конструктор дослужился до майорских погон.

— У меня к вам вот какой вопрос, господин фон Браун, — сказал я, — как же вы — ученый, человек мечтавший о покорении космоса, взялись создавать ракеты для нацистской Германии?

— Я никогда не разделял человеконенавистническую идеологию нацистов, — принялся оправдываться тот, — но от меня официально потребовали вступить в национал-социалистическую партию. В то время, а именно в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, я уже был техническим директором военного ракетного центра в Пенемюнде… Мой отказ вступить в партию означал бы, что я должен отказаться от дела всей моей жизни. Поэтому я решил вступить. Мое членство в партии не означало для меня участия в какой-либо политической деятельности… Весной сорокового года в Пенемюнде приехал штандартенфюрер СС Мюллер и сообщил мне, что рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер прислал его с приказом убедить меня вступить в СС. Я немедленно позвонил своему военному начальнику… генерал-майору Дорнбергеру. Он мне ответил, что… если я желаю продолжить нашу совместную работу, то у меня нет другого выбора, кроме как согласиться…

— Вам чрезвычайно повезло, унтерштурмфюрер СС Вернер Магнус Максимилиан фрайхерр фон Браун, что Красная Армия разрушила нацистскую военную машину прежде, чем вы стали военным преступником. Именно поэтому вы еще не в лагере… Впрочем, я еще могу вас отправить туда, хотя бы за то, что вы попытались нелегально пересечь границу, охраняемую советскими пограничниками, покуда этим не займутся военнослужащие новой социалистической Германии.

Фон Браун несколько тягостных для себя минут молчал, понурив голову, потом сказал:

— Я готов искупить свою вину, служа на благо этой новой Германии.

— Полагаю, у вас будет такая возможность, — откликнулся я.

— А как быть с моими людьми, госпо… товарищ Маршал? — мгновенно оживился конструктор. — Инженеры, техники, которые остались в Пенемюнде?

— С этим разберется комиссия, которая на днях пребудет из Москвы, — сказал я. — Вашим сотрудникам, как и вам лично, нужно быть готовыми к тому, что отвечать придется не только на технические вопросы.

Пенемюнде, Ракетный центр. 2 декабря 1941 года.

Снег заметал бетонные взлетно-посадочные полосы. Сотрудники Ракетного центра, что еще оставались в Пенемюнде, были выведены на расчистку их, чтобы аэродром мог принять «Ли-2» с комиссией из Москвы.

Самолет сел благополучно. Комендант Тригорин вышел встречать прибывших лично, построив роту охраны для торжественной церемонии. Это скромный пехотный майор не подозревал, что эта захолустная немецкая деревушка вызовет такой интерес у начальства.

Поначалу у него был приказ охранять немецкий секретный объект, препятствуя вывозу оборудования и архива, но не держать под арестом штатских на его территории. Затем пришел новый приказ из главного штаба ОКС в Берлине, подписанный самим Маршалом Жуковым.

Согласно этому приказу, Тригорин наглухо перекрыл все ходы и выходы, перестав выпускать из охраняемого объекта всех сотрудников и наладив централизованное снабжение продовольствием и товарами первой необходимости.

Теперь вот на его голову свалилась столичная комиссия. Когда «Ли-2» перестал рубить снежинки винтами, техники подкатили трап. Открылась овальная дверца и из салона показался военный в шинели с генеральскими погонами. Комендант скомандовал:

— На караул!

Генералом оказался первый заместитель наркомвнудела Серов. В свою очередь его замом в комиссии был конструктор Глушко. Остальные члены комиссии были сотрудниками НКГБ и инженеры из вновь созданного Ракетного научно-исследовательского института.

— Где находится фон Браун? — спросил заместитель председателя комиссии.

— В корпусе номер три, — ответил Тригорин.

— Ну что ж, товарищ Глушко, — проговорил замнаркомвнудел. — Идемте потолкуем с этим гитлеровским ракетчиком.

Когда комендант проводил высоких гостей в корпус № 3, там уже был накрыт стол, чтобы гости могли перекусить после перелета, но те лишь наскоро похлебали чаю, съев по паре бутербродов. Вскоре они уже расположились в комнате, где планировалось вести допросы.

На большом столе были разложены схемы и чертежи, изъятые при задержании фон Брауна. Через несколько минут в кабинет ввели самого директора Ракетного центра. Вел он себя тише воды, ниже травы.

— Садитесь, герр фон Браун, — сказал Глушко по-немецки. — Я заместитель председателя комиссии Глушко. Мы приехали, чтобы разобраться в вашей деятельности, в качества технического директора военного Ракетного центра гитлеровской Германии.

Фон Браун сел напротив, положив руки на колени.

— Я готов сотрудничать, — смиренно сказал он, — но хотел бы знать, какие именно вопросы вас интересуют.

— Все, — ответил Глушко. — Начиная с того, как вы организовали работу в Пенемюнде, и заканчивая тем, какие планы были у нацистского руководства относительно ракетного оружия.

Технический директор Ракетного центра кивнул и поспешно заговорил:

— Работа была организована по образцу промышленного предприятия. У нас было три основных отдела, занимающихся соответственно разработкой двигателей, системами управления и баллистикой. Всего было задействовано несколько сотен человек, включая технический персонал и рабочих.

— А заключенные? — спросил Серов. — Использовали в Пенемюнде труд узников концлагерей?

— Нет, товарищ генерал, — ответил фон Браун, не отводя взгляда. — Мы не испытывали нужды в большом количестве рабочих. Все делали своими руками.

Замнаркомвнудел поморщился, когда немец назвал его товарищем и не преминул заметить:

— Своими руками вы делали технику, которая должна была убивать советских людей.

— Наши ракеты могли бы служить миру, — ответил допрашиваемый. — Ракеты — это ведь не только оружие. Это возможность исследования космоса, изучения атмосферы, полетов на другие планеты…

Серов переглянулся с Глушко.

— Это все разговоры, — проворчал тот. — Сначала мы должны разобраться с тем, что вы сделали для войны. Расскажите о сохранности документации вашего центра.

Фон Браун начал подробно отвечать, описывая структуру архива, местонахождение копий чертежей, планы эвакуации. Не забыл он упомянуть и о том, что часть документов пришлось уничтожить по требованию СС.

— С этим мы еще разберемся, — отрезал генерал. — Вам и вашим подельникам придется подробно ответить, кто именно приказал уничтожить ценные документы и кто выполнил приказ.

Бывший технический директор Ракетного центра явно струхнул, но заместитель председателя комиссии неожиданно пришел к нему на помощь, спросив:

— Как вы относитесь к тому, чтобы продолжить работу?

Фон Браун замялся, но быстро взял себя в руки.

— Я готов работать, если мои знания будут востребованы, — ответил он.

— Вы свободны, — объявил замнаркомвнудел и добавил: — Пока.

Когда фон Браун вышел, Серов проворчал:

— Зачем он нам сдался, этот фашист?

— Простите, товарищ председатель комиссии, — сказал Глушко. — Товарищ Сталин…

— Знаю! — отмахнулся тот. — Хозяин приказал наладить производство ракет «Р-1М» непосредственно в Германии.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 3 декабря 1941 года.

Я сидел за столом, перечитывая шифровку из Москвы. Гриф «Совершенно секретно», подпись Берии: «Принято решение о восстановлении Ракетного центра в Пенемюнде. Цель — налаживание серийного производства ракет „Р-1М“. Ответственным за организацию работ назначается маршал Жуков. Срок — три месяца».

Я отложил бумагу, закурил. Там, в Пенемюнде, где еще недавно фон Браун строил свои «Aggregatы», теперь должны были работать и советские инженеры. Королев готовил документацию, Серов и Глушко под видом комиссии, уже были на месте.

Сама идея — восстанавливать немецкий центр для постройки советских ракет — могла показаться странной, но я понимал логику руководства. От Пенемюнде до британских берегов рукой подать. Подлетное время всего ничего.

— Трофимов, — позвал я адъютанта.

— Слушаю, товарищ Маршал.

— Свяжите меня по защищенной линии вот с этим номером.

— Есть, товарищ командующий.

Вскоре меня соединили с кабинетом Королева в РНИИ-1. И хотя линия была максимально защищена от возможной прослушки, ничего конкретного по телефону лучше было не обсуждать. И на том конце провода это хорошо понимали.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — сказал я, — Жуков говорит.

— Здравствуйте, товарищ Маршал. Думаю, мы скоро увидимся.

— Буду рад. Вот как раз хотел узнать, что приготовить к встрече.

— Да мы все привезем с собой, но будет неплохо, если разузнаете насчет местных ресурсов.

— Постараюсь, — пообещал я. — До встречи!

— До встречи, товарищ Маршал.

Я положил трубку. Подошел к карте, висящей на стене. Пенемюнде находилось на балтийском побережье, и там уже были цеха, лаборатории, испытательные стенды. Нужно было не только вернуть их к жизни, но и немало построить заново.

Местные ресурсы… Под ними Королев имел в виду многое — стройматериалы, топливо, станки и другое оборудование. Расширение производства потребует организации жилья для инженеров и рабочих, снабжение и прочее.

Маландин вошел без стука, с папкой в руках.

— Товарищ Маршал, — сказал он, — комиссия Глушко докладывает, что состояние оборудования удовлетворительное. Часть техники вывезена, но основное сохранилось.

— Хорошо, — ответил я. — Передайте Глушко, чтобы начинал работу. И пусть он подготовит список необходимого оборудования.

— Есть, товарищ командующий.

Начштаба вышел, а я вызвал начальника особого оперативного отдела Оккупационных Сил РККА в Германии. Когда тот вошел, я уже по одному выражению его лица понял, что он в курсе свалившейся на нас заботы.

— Ну что, товарищ Грибник, — сказал я ему, какие будут соображения по пресечению разведывательно-диверсионной деятельности вероятного противника?

Я затушил папиросу, глядя на майора госбезопасности, с которым мы прошли много фронтовых дорог. Он стоял перед столом, чуть склонив голову, и молчал. Я знал эту его паузу. Начальник ООО уже все продумал, но выжидал, чтобы убедиться, что я готов слушать.

— Товарищ Маршал, — начал он, — восстановление Пенемюнде — это не просто стройка. Это магнит для западных разведок. Американцы, англичане, французы — все они будут пытаться проникнуть туда. Одними патрулями и пропусками мы их не остановим.

Это было очевидно, но я не стал говорить Грибнику об этом, понимая, что он намеренно проговаривает вводные вслух, чтобы его дальнейшие предложения выглядели бы достаточно обдумано.

— Я предлагаю операцию прикрытия. Мы создадим видимость того, что центр восстанавливается совсем для других целей. Например, для изучения немецких разработок в области авиационных реактивных двигателей. Ракетная тематика будет засекречена до последней запятой. Наружу пойдет информация о том, что мы изучаем, конечно, трофейные «Aggregatы», но не более.

— Вы можете гарантировать, что правда не выйдет наружу? — спросил я.

— Нет, товарищ командующий, — честно ответил он. — Да и слишком плотная укупорка вызывает дополнительные подозрения. В конечном счете неважно, проникнет ли кто-нибудь в нашу тайну или нет, важно чтобы тот, кто проникнет, вынес наружу именно ту информацию, которую нам нужно. Для этого предлагаю использовать людей, которые уже находятся у нас и могут работать под нашим контролем.

— Кого вы имеете в виду?

— Скорцени и Венка, — ответил он.

Я поднял бровь. Скорцени — это понятно. Специалист по шпионажу, хоть и не слишком в нашем случае удачливый, но, наверняка, знающий методы западных спецслужб, но Венк? Полковник вермахта, поднявший было мятеж в лагере, а потом сдавший британского агента.

— Вальтер Венк? — переспросил я. — Он же военный, а не разведчик.

— Да, но он знает знает местные условия, у него есть связи среди немецких военных, в том числе и инженеров. Если мы дадим ему возможность «сбежать» и связаться с британцами, он сможет передать им дезинформацию. А Скорцени обеспечит техническую сторону — поддельные документы, явки, связь.

— Вы предлагаете использовать их как двойных агентов? — я закурил новую папиросу.

— Именно, товарищ Маршал. Скорцени сгодится для подготовительной работы, а Венк — для контактов с немецким подпольем. Если мы создадим легенду о том, что в Пенемюнде ведутся работы по созданию «секретного оружия», но под этим мы будем иметь в виду совсем другое, это отвлечет внимание от реальных разработок.

Под «немецким подпольем» майор госбезопасности подразумевал не реальных фашистских выползков, которых органы вылавливали и давили, а специальное подразделение, созданное при содействии немецких товарищей, наподобие легендарного «Треста».

— И главное, — добавил он, — если западные разведки попытаются завербовать их, мы будем знать, кто с ними работает.

— А если эти двое предадут нас по-настоящему?

— Тогда мы потеряем двух не самых лучших людей, — ответил майор госбезопасности, — зато выиграем время и сохраним главную тайну.

— Думаю, нужно подключить к ним третьего, товарищ Грибник, — сказал я. — Куда более авторитетного господина…