Геббельс помолчал, видать, собираясь с мыслями. Понятно, что говорить правду такому брехуну было нелегко. Отвык. Потом заговорил — тихо, монотонно, с трудом подбирая слова, словно читал лекцию без подготовки.

— Пропаганда, — начал он, — это не просто информация. Это искусство управления массами. Я понял это еще в двадцатые годы, когда мы только начинали. Немецкий народ был раздроблен, унижен, озлоблен после Версаля. Ему нужна была идея, за которую можно ухватиться. Мы дали ему эту идею.

— Идею ненависти, — сказал я.

— Идею величия, — поправил он. — Ненависть была лишь инструментом. Главное — создать образ врага. Евреи, большевики, плутократы — они были нужны нам, чтобы сплотить нацию. Человек, у которого есть общий враг, становится управляемым. Он готов отдать свою свободу, деньги, жизнь, лишь бы победить этого врага.

Он умолк, заерзал, устраиваясь поудобнее.

— Продолжайте, доктор Геббельс, — подбодрил его я.

— Мы контролировали все. Каждую газету, каждую радиостанцию, каждый фильм. Я создал Имперское министерство народного просвещения и пропаганды. Мы не просто запрещали неугодное — мы создавали новую реальность. Люди должны были видеть мир таким, каким мы хотели его показать.

— Как вы этого добивались? — спросил я.

Он оживился. Видно было, что эта тема — его жизнь.

— Во-первых, простота. Мы никогда не использовали сложных конструкций. Только короткие, эмоциональные лозунги, которые легко запоминаются. «Один народ, один рейх, один фюрер». «Кровь и почва». «Евреи — наше несчастье». Повторяли их снова и снова, пока они не въелись в подсознание… Во-вторых, тотальность. Мы проникли во все сферы жизни. Школы, университеты, кинотеатры, театры, даже досуг — все было подчинено пропаганде. Дети с раннего возраста воспитывались в Гитлерюгенде. Они не знали другой правды… В-третьих, средства. Радио стало нашим главным оружием. Мы продавали и даже раздавали бесплатно простенькие и дешевые в производстве «народные приемники», устанавливали громкоговорители на улицах, в кафе, на заводах. Каждый немец слышал наш голос. День и ночь радиостанции Германии славили фюрера, восхваляли его гений, его патриотизм… В-четвертых, зрелищность. Массовые митинги, парады, факельные шествия. Нюрнбергские партийные съезды. Люди хотели быть частью чего-то великого. Мы давали им это чувство. Они выходили с митингов охваченные энтузиазмом, готовые идти за нами куда угодно.

Глава немецкого «министерства правды» остановился, перевел дух.

— И самое главное, — сказал он тихо, — мы создали альтернативную реальность. Люди перестали отличать правду от лжи, потому что ложь стала единственной доступной им правдой. Мы не просто обманывали — мы перестраивали их сознание. Они начинали верить в то, во что мы хотели, чтобы они верили.

Я затушил папиросу.

— И вы гордитесь этим?

Геббельс опустил голову.

— Я горжусь тем, что мы сделали это профессионально. Мы создали систему, которая работала, управляя миллионами. Это был триумф инженерии человеческих душ.

— И что теперь? — спросил я. — Ваша система рухнула. Ваша империя — в руинах. Ваши вожди либо мертвы, либо ждут суда. Что осталось?

Он молчал. Было видно, что ему нелегко ответить на этот вопрос. Ведь тот, кто непрерывно лжет, сам перестает отличать ложь от правды, даже в своей собственной голове. Не дождавшись от него реакции, я сказал:

— Осталась правда, которую вы пытались уничтожить. Она вернулась. И теперь вы будете отвечать за каждое слово, которое выплеснули в эфир. За каждую жизнь, которую вы сожгли в огне своей лжи.

Министр пропаганды обреченно кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал, что это кончится так, но я не мог остановиться. Никто из нас не мог.

— Могли, — ответил я. — Только не захотели.

Я кивнул Грибнику, и Геббельса увели. Оставшись один, я подошел к окну. Берлин лежал в руинах, но жизнь уже возвращалась в него. Война закончилась. И теперь мы должны были строить мир — на тех же руинах, которые оставила после себя геббельсовская пропаганда.

Москва. 21–22 ноября 1941 года.

Самолет британских ВВС, небольшой «Дуглас» с опознавательными знаками нейтральной Швеции, приземлился на бетонную полосу, которую уже успели расчистить от снега. Из него вышел высокий, сухопарый мужчина в дорогом твидовом пальто и в котелке.

Это был профессор Гарольд Спенсер-Джонс, королевский астроном, член Лондонского королевского общества. Он выглядел именно так, как и должен выглядеть ученый, приехавший на конференцию, — рассеянный и сосредоточенный, погруженный в свои мысли.

В аэропорту его встретил представитель Академии наук СССР — молодой, энергичный сотрудник в очках и с блокнотом, которого звали Иваном Петровичем Сорокиным. На самом деле — это был сотрудник НКГБ.

— Здравствуйте, мистер Спенсер-Джонс! — сказал он на безупречном английском. — Добро пожаловать в Москву! Надеюсь, перелет был комфортным? Я Сорокин, сотрудник Государственного астрономического института имени Штернберга.

— Благодарю вас, мистер Сорокин, — ответил профессор по-русски, пожимая протянутую руку. — Перелет был долгим, но я рад, что наконец-то добрался до вашего прекрасного города.

Они сели в машину, которая направилась в центр столицы. По пути королевский астроном с интересом разглядывал московские улицы, но в его взгляде сквозило не только любопытство, присущие приезжим.

Он подмечал все, и количество военных на улицах, и преобладание грузового транспорта, и множество магазинов и кафе. Красная Москва жила своей жизнью, но чувствовалось, что война только что закончилась.

— Мы разместили вас в гостинице «Националь», — сказал Иван Петрович, когда машина остановилась у высокого здания. — Конференция начнется завтра. Сегодня вы можете отдохнуть. Если захотите осмотреть город, я к вашим услугам. Вот мой телефонный номер.

И он протянул ему визитную карточку. Спенсер-Джонс поблагодарил, поднялся в номер, куда служащий гостиницы принес чемоданы. Астроном запер дверь, опустился на стул, достал блокнот. Начал записывать свои первые впечатления, чтобы ничего не забыть.

В его голове крутились вопросы, на которые он должен был найти ответы. На следующий день, после пленарного заседания конференции в здании ГАИШ, королевский астроном разговорился с одним из видных советских физиков, пожилым академиком.

Академик явно избегал некоторых тем, но Спенсер-Джонс был настойчив. Он задавал осторожные вопросы о новейших достижениях в области физики, упоминал о последних работах в области ядерных исследований на Западе. Неподалеку маячил Сорокин.

— Скажите, профессор, — спросил он как бы невзначай, — слышали ли вы о возможности использования внутриядерной энергии в практических целях? В Англии ведутся некоторые дискуссии на этот счет.

Академик замялся, отвел взгляд и заговорил о чисто теоретических изысканиях, но королевский астроном заметил, как его собеседник нервно перебирает листы бумаги. Это было не просто волнение — это была настороженность, которую ученый не мог скрыть.

Уже возвращаясь в гостиницу, Спенсер-Джонс записал в блокнот, пользуясь понятным только ему шифром: «Советские физики нервничают при упоминании ядерной тематики. Вероятно, информация об испытаниях верна».

Королевский астроном понимал, что это не прямое доказательство, но в сочетании с полученными ранее данными, включая зафиксированный метеорологическим зондом всплеск радиоактивности и письмо Канариса, это было еще одним подтверждением.

Приняв предложение «мистера Сорокина» послужить ему гидом, гуляя по советской столице, Спенсер-Джонс зашел в книжный магазин на улице Горького, где купил несколько научных и научно-популярных журналов.

Ему хотелось проверить одну гипотезу, которая гласила, что в СССР есть ученые и научные журналисты, которые знают больше, чем говорят и это должно прорываться в открытых публикациях.

Тщательно изучив все статьи, которые могли бы иметь, пусть самое отдаленное отношение, к интересующей его тематике, королевский астроном принял быстро заполнять свои, как он считал, совершенно секретные записи:

«Имеются косвенные признаки того, что советские ученые достигли значительного прогресса в области ядерной физики. Характер их ответов на мои вопросы, их напряженность при обсуждении этой темы, а также ряд открытых публикаций позволяют предположить, что информация о проведении испытаний атомной бомбы является достоверной. Однако прямых доказательств я не получил. Рекомендую продолжить сбор информации».

Лагерь для военнопленных № 285, окрестности Берлина. 24–25 ноября 1941 года.

Лагерь был обнесен двойным рядом колючей проволоки, с вышками через каждые двести метров. На них стояли часовые с автоматами и были установлены прожекторы. Внутри — ряды деревянных бараков, как и все прочее, доставшихся в наследство от гитлеровского режима.

Только вместо советских военнопленных, евреев, французов, немцев, англичан, поляков и других в них ютились несколько тысяч немецких солдат и офицеров, которые были взяты в плен в последние дни войны.

Полковник Вальтер Венк сидел на нарах в отдельном бараке, предназначенном для старших офицеров. В руке он держал письмо, переданное ему через одного из сотрудников «Красного Креста, по настоянию 'союзников», допущенных в лагеря для пленных немцев.

Текст был написан на безукоризненном немецком языке. Подпись отсутствовала. «Господин полковник, — гласило послание. — Ваша родина в опасности. Большевики грабят, убивают, насилуют ваших соотечественников. Англия и Америка готовы помочь вам восстановить порядок. Скоро на связь с вами выйдет наш человек. Письмо уничтожьте».

Венк перечитал послание несколько раз. Он догадывался, что оно от британской разведки и понимал, что его хотят использовать, как пешку. Полковник также знал, что в этом письме заключена ложь — русские не трогают гражданское население.

И все-таки Венк слышал, что многих его солдат уже отправляют в сибирские лагеря, на принудительные работы. Сам бывший начальник оперативного отдела 1-й танковой дивизии, не хотел оказаться в Сибири.

На следующее утро в лагерь прибыла группа «инспекторов» — несколько человек с мандатами «Международного Красного Креста». Они говорили на чистом немецком, задавали вопросы о санитарных условиях, записывали жалобы.

Посетили они и барак для старших офицеров. «Инспекторы» проявили чуткость и уделили внимание каждому. Обещали содействие в облегчении участи. Наконец, один из них, с виду пожилой, с седыми усами, присел рядом с Венком и прошептал:

— Русские вас не отпустят живыми, но можно организовать побег. Если вы решите действовать, мы обеспечим вас транспортом. Главное, начать беспорядки. Поднять шум. Громите все, что подвернется под руку, но охрану не трогайте. Соглашайтесь, герр полковник. Это ваш шанс.

Вальтер Венк колебался. Он смотрел на своих офицеров, которые тоже не горели желанием работать в сибирских рудниках. Некоторые из них явно были готовы рискнуть. Другие — боялись, но молчали. Полковник сам не знал, правильно ли поступит, дав согласие?

— Если это будет бунт, как я смогу удержать солдат от насилия? — спросил он.

Берлин, Главный штаб Оккупационных сил РККА. 25 ноября 1941 года.

От начальника особого оперативного отдела ОКС не укрылось то, что британцы готовят провокацию в лагере № 285. Его осведомитель, оказавшийся тем самым сотрудником «МКК», который передал Венку письмо, доложил о контактах полковника с неким «Санитаром».

Как выяснилось, под этим оперативным псевдонимом скрывался английский подданный Мальком Шин, сотрудник «Ми-6». Суть провокации поначалу ясна не была, но я решил, что надо позволить «англичанке» нагадить в малом, чтобы предотвратить больший ущерб.

Для людей, живущих в этой версии истории Вальтер Венк были лишь одним из множества полковников вермахта и только я знал, какую роль он мог бы сыграть, если бы война пошла по прежнему сценарию. Здесь же ему предстоит стать пешкой в чужой игре.

— Вот что, товарищ Грибник, — обратился я к майору государственной безопасности, — наблюдайте, но не вмешивайтесь. Будем брать с поличным. Кстати, проверьте заодно все лагеря в нашей зоне ответственности. Доложите о результатах.

— Есть, товарищ Маршал.

Британцы, конечно, будут все отрицать, но сомнений не было, это их работа. Они хотели дестабилизировать ситуацию, сохранить свое влияние на бывших военнослужащих вермахта, особенно — на офицерье. Ни хрена у них не выйдет, но они будут пытаться снова и снова.

— Товарищ Маршал, — доложил вернувшийся начальник ООО, — по оперативным данным «Санитар» вошел в контакт с еще несколькими старшими офицерами вермахта в тех лагерях, которые посетила комиссия «МКК».

— Изымите всех, кроме полковника Венка. Хочу посмотреть, что он предпримет.

— Есть, товарищ командующий, — откликнулся майор госбезопасности, — но проблему следует решать в корне.

— Я уже доложил в Москву, — ответил я. — И получил ответ, что у страны пока нет возможностей разместить всех немецких военнопленных, решайте на месте… И вот что я думаю, товарищ Грибник… У нас в лагерях сидят сейчас тысячи их офицеров. Многие из них, я уверен, до сих пор верят в ублюдочную нацистскую идею и готовы по первому зову британцев снова взяться за оружие…

— Что вы предлагаете, товарищ Маршал?

Я встал, подошел к карте, висевшей на стене бывшего кабинета рейхсмаршала авиации Геринга. На ней были отмечены все лагеря для военнопленных на территории Германии. Красными кружками были обведены места дислокации старших и высших офицеров.

— Мы не можем держать их здесь, — сказал я. — Слишком велик риск. Если британцы примутся их подзуживать, фрицы поднимут мятеж. А если такой мятеж случится одновременно в нескольких лагерях, нам придется тратить силы на его подавление вместо того, чтобы заниматься текущими делами.

Начальник особого оперативного отдела Оккупационных сил в Германии вытянулся по стойке смирно, понимая, что сейчас поступит приказ.

— Приказываю, — начал я, — изъять из лагерей всех старших и высших офицеров вермахта — генералов, полковников, штабных чинов. С этой целью подготовить временный лагерь для подготовки к отправке в СССР. Лагерь режимный, никаких «Красных Крестов».

— Если я правильно понял, операция должна быть совершенно секретной? — уточнил Грибник.

— Разумеется, — подтвердил я. — Действуйте по тихому. Официальная легенда — формируется международная комиссия, которая будет рассматривать личное дело каждого… В реальности, генералов размещайте отдельно. Полковников и прочие чины, рангом пониже — отдельно. И чтобы никаких контактов с внешним миром, писем, передач и тем более — «инспекторов Красного Креста», без нашего разрешения.

— Это большая операция, товарищ командующий, — заметил майор госбезопасности. — Потребуется много эшелонов и охраны.

— Свяжитесь с начальником службы тыла, пусть подготовит транспорт, разработает маршруты, пусть выделит вагоны и локомотивы. А главное — выделит помещение, какие-нибудь казармы с отоплением. Первым этапом пойдут генералы.

— Есть, товарищ командующий.

Грибник вышел. Я остался один, глядя в окно. За стеклом падал крупный снег. Берлин приспосабливался к новой жизни, а я готовился к новой войне. Британцы не оставят попыток подорвать наш контроль над Германией. Вот только я не собирался давать им шанса.

Лагерь для военнопленных № 285, окрестности Берлина. 26 ноября 1941 года.

Начальник особого оперативного отдела ОКС сидел в машине у ворот, вглядываясь в темноту за колючей проволокой. Британцы готовили провокацию не только в этом лагере, но подполье в других уже было разгромлено.

Вовремя перехваченные донесения, агентурные данные, показания задержанных связных — все указывало на то, что внутри двести восемьдесят пятого готовится мятеж. И за всем этим стоял «Санитар».

Майор госбезопасности не торопился. Он ждал, пока начнется чтобы ударить наверняка. Сегодня ночью, как он и рассчитывал, все должно было решиться. В 22:15 на вышках погасли прожекторы, погрузив внутреннюю территорию в темноту.

Из тени, у самого склада оружия, выскочили фигуры в рваной немецкой форме. Венк, высокий худощавый полковник, шел первым. За ним — еще несколько офицеров, а следом уже высыпали десятки военнопленных, вооруженные чем попало.

— Началось, — тихо сказал Грибник в микрофон портативной рации.

Венк остановился у склада. Кто-то из его людей сбил замок, другие ворвались внутрь. Через несколько минут они появились с лопатами и кирками, раздавая их тем, кто уже готов был к бунту. Лагерь ожил. Крики, свист, грохот ударов огласили ночь.

Начальник особого оперативного отдела выстрелил из ракетницы. Увидев зеленый шар, вспыхнувший в черном небе, сотрудники, одетые в немецкую форму, стали действовать. Они не подавляли мятеж, наоборот, внедрялись в его ряды, чтобы повести за собой.

Охрана по приказу майора госбезопасности отошла за периметр и окружила лагерь. Не встречая сопротивление, к трем часам ночи мятежники захватили центральную часть лагеря. Венк забрался на крыше одного из бараков, громко, отдавая приказы.

Рядом с ним маячил невысокий человек в мундире пехотинца без знаков различия. Он не был из числа военнопленных. Грибнику не нужно было видеть его, чтобы знать, что это был «Санитар» — Малькольм Шин, британский агент.

— «Санитар» на месте, — доложил начальнику ООО один из его сотрудников.

— Чтобы ни случилось, брать живьем.

Он связался с командирами частей, участвующими в подавлении мятежа. С двух сторон, с востока и запада, к лагерю подошли бронемашины и танки 47-й армии. Лагерь был окружен в считанные минуты.

Убедившись, что охрана не стреляет, мятежники толпой рванул к воротам. В это время прожектора вспыхнули вновь, ослепив размахивающую шанцевым инструментом толпу, и по громкоговорителю раздался голос, говорящий по-немецки:

— Говорит майор государственной безопасности Грибник! Приказываю вернуться в бараки., оставив инструмент на плацу. В противном случае, приказываю открыть огонь!

И в этот момент танки дали залп. Снаряды со свистом пронеслись над голова бунтовщиков. Немецкие солдаты и офицеры по привычки попадали наземь, прикрывая головы руками. Над лагерем расцвели гроздья салюта.

В это время, внедренные в солдатскую среду, сотрудники ООО закричали, что надо возвращаться в бараки, пока русские не открыли огонь на поражение. Фрицы кинулись к своим ими же разгромленным обиталищам

«Санитар» соскользнул с крыши. Венк бросился за ним. В этой суматохе, покуда не охрана не вернулась в лагерь, можно было попытаться ускользнуть. Британский агент выхватил из-за пазухи «Браунинг», но вдруг полковник ловким ударом выбил у него оружие.

— Что вы, черт побери, делаете, Венк?