Спал я часа два, будильник поставил на шесть утра, но проснулся в половине шестого сам — кошмары снились. Когда проснулся, осмотрелся, убедившись, что Роуз спит на диване, повернувшись к стене, и с ней все хорошо. Хотя как сказать, с учетом того, что ее вчера чуть не задушили.

Поднялся, решил не завтракать, чтобы не будить ее — до обеда подожду или по дороге чего-нибудь перехвачу. Тем не менее, умылся, потом оделся. Покормил Владимира и Рэмбо — они без еды не потерпят — вышел и поехал в участок.

Несмотря на кошмары и ранний подъем, настроение было просто прекрасным. Самое трудное была позади, и теперь нужно довести дело до конца. Документы для Левандовски готовы, он с утра посмотрит все, однозначно одобрит, и пойдем за ордером.

А там останется только арестовать Гольдберга. Расследование продолжится, но у нас уже железные доказательства. А там дороемся до «Камелота», плюс найдутся жертвы. Короче, сядет этот ублюдок на пожизненное, не иначе. И никакие деньги и адвокаты ему не помогут.

Я приехал без четверти семь и увидел, что на парковке стоит «Порше» Касселса. Он домой не ездил, что ли? Или как?

Я вошел в кабинет и увидел его, причем мой напарник был мрачный, как сама смерть, иначе и не скажешь.

— Что случилось, Ник? — спросил я. Сразу было понятно, что что-то не так.

— Крауза выпустили, — ответил он.

Я посмотрел на него неверящими глазами. То есть у нас были железные доказательства, мы сами видели то, что произошло, а его теперь взяли и выпустили?

Как?

— Как, мать твою? — спросил я.

— Мне позвонил дежурный, поэтому я и приехал, — ответил Ник. — Ночью приехал адвокат, добился срочного слушания по залогу, я сам не знаю как, но его назначили на четыре часа утра. Судья назначил залог в миллион долларов. Внесли сразу же, через поверенного, и Крауза отпустили под домашний арест. Там еще справка была, что у него с сердцем плохо, и ему нельзя в тюрьме оставаться.

— Справка, — проговорил я и громко выругался по-русски, так, что двое припозднившихся детективов посмотрели на меня. — Миллион долларов, мать их? Они серьезно?

— Для Гольдберга это так, мелочь на размен, — сказал Касселс мрачно. — Но в общем-то…

Я выматерился еще раз, посмотрел на него и сказал:

— Показания ведь в силе остаются, так? У нас достаточно доказательств.

— Нет, — ответил Касселс.

— Как нет? — не понял я. Он ведь раскололся, добровольно.

— Есть еще кое-что. Адвокаты уже утром подали ходатайство об исключении показаний из дела. И его одобрят, это почти сто процентов.

— А на каком основании? — не понял я.

— Ты сломал ему руку при задержании.

Ну да, было. Сломал. Но ведь не просто так.

— Он пытался задушить девушку, — сказал я.

— Это никто не оспаривает, — кивнул Касселс. — Обвинения в покушении на убийство в силе, тут он не отмажется никак, потому что сделал это на глазах двоих офицеров. Но только вот они как-то скооперировались, и теперь он говорит, что после того, как на него надели наручники, ты продолжил применять силу.

— В смысле?

— Ты его пнул, помнишь? — спросил Касселс и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Этого достаточно.

Ну да, пнул, после того как обыскал. Со злости. И я сделал это, когда он был уже в наручниках. То есть я применил силу к задержанному, который был уже обездвижен.

Черт. Да как они тут хоть каких-то преступников сажают с такими законами? Человек признался в участии в чертовой куче случаев изнасилования, сам, добровольно. И теперь это исключают из дела, просто потому что я не сдержался и пнул его.

Нет, какая бы ни была в России система правосудия, она мне нравилась больше.

— Он заявил адвокатам, что давление продолжалось и во время допроса, что показания даны под принуждением. Так что ходатайство будут рассматривать уже через пару часов.

Я не выдержал, отошел от стола и подошел к окну. Посмотрел на парковку. Захотелось закурить, очень сильно, настолько это меня потрясло.

Этот ублюдок Гольдберг ведь был у меня в руках. Самая малость оставалась. А теперь вот так вот — он просто ускользает, воспользовавшись лазейкой в законе. Случайно сломанная рука, один пинок — и все, показания недействительны.

— Левандовски тоже выдернули, — сказал Касселс. — Он сказал, чтобы как только ты появишься, сразу шел к нему. Так что лучше иди, он совсем недоволен.

— А показания?

— Уже у него, — ответил Ник.

— Тогда пойду, — решил я.

Я двинулся к кабинету лейтенанта, остановился возле него, немного подумав, потом постучал. Услышал «войдите», открыл дверь, вошел. Левандовски сидел за столом, сложив руки перед собой, перед ним была кружка «Лучший детектив в мире», точно такая же, как та, которую мне подарила Сара.

— Садись, Майк, — сказал он.

Мне не оставалось ничего, кроме как сесть.

— А теперь объясни мне все, что происходит. С самого начала.

И мне не оставалось ничего, кроме как начать рассказывать. С той самой ночи, как я подобрал Роуз на дороге. Про то, как съездил в клуб, и дальше. Как втянул Касселса, про «Камелот», Стэплтона. Про Крауза и парковку. Про участие Сары и Кэрол Уэбб я промолчал, сам не знаю, почему.

Левандовски слушал, не перебивая, только один раз покачал головой — на моменте, когда мы отправили Роуз на встречу в качестве приманки.

— Значит, все это время вы работали без санкции, — сказал он наконец.

— Да, сэр, — ответил я.

— И потерпевшая отказалась подавать показания.

— Да, сэр.

— И ты сломал руку задержанному, а потом еще и пнул его, — он спрашивал медленно, но по лицу его было видно, что думает. Прямо очень задумчивым оно было.

— Да, сэр, — только и оставалось признать мне.

Левандовски посмотрел на меня и сказал:

— Вечеринки. Изнасилования на них. Эскорт-агентства. Ты до этого всего докопался сам, имея на руках только избитую девчонку.

— Мы делали это вместе с Ником, сэр, — сказал я. Не возражал особо, но я понимал, к чему он ведет свою речь.

— Только вот это все теперь яйца выеденного не стоит, Майк. Ничего из этого нельзя использовать в суде. Ты понимаешь?

Еще бы я не понимал. Понимаю, как никто другой, только вот увы, поделать с этим ничего не получится. Разве что в действительности поехать и всадить пулю в голову Гольдберга. И сесть на двадцать пять лет за убийство первой степени.

— Я понимаю, сэр, — сказал я, до хруста сжав кулаки.

— И ты понимаешь, что я теперь должен сделать, Майк?

— С чем? — спросил я.

— Вы провели несанкционированную операцию с участием гражданского лица в качестве приманки. Без открытого дела даже. Ты нанес задержанному увечье. Все это задокументировано, адвокаты Гольдберга уже используют это в суде.

— Я знаю, сэр.

— Я должен написать рапорт в службу внутренних расследований, — сказал он. — И я напишу. Постараюсь прикрыть. Это дело, — он достал из стола папку и показал мне. — Оно уйдет в окружную прокуратуру, там есть люди, которые умеют с этим работать. Это займет время — год, может быть, два. Но, если повезет, Гольдберга в итоге закроют. Понимаешь?

— Да, сэр.

— А ты не вздумай в это снова влезать, — он вдохнул, выдохнул, после чего сказал. — Все, иди работать. Рапорт я напишу в конце дня.

Я встал и вышел, и сразу же наткнулся на Касселса, который стоял в коридоре. Он специально меня ждал, не иначе.

— Ну? — спросил он.

— Инициируют внутреннее расследование, — сказал я. — По нам обоим.

— Ожидаемо, — кивнул он. — А с основным делом?

— Сказал, передаст окружному прокурору. А мы с тобой чтобы больше не совались.

— И что ты думаешь, Майк?

— Думаю подумать пару дней, — ответил я. — Оставлять этого так не хочется.

В конце концов у нас есть еще Кэрол и ее показания. Можно попытаться прижать Крауза, хотя если уж совсем откровенно, мне возле его дома лучше не показываться. Там наверняка не просто исключение улик из дела будет, но и запрет на приближение. Увидят — точно отстранят, причем без зарплаты.

— Мне тоже, — сказал он. — Но после того, как они внесли миллион баксов залога… Я не уверен, что эти люди нам по плечу.

— Я тоже, Ник, я тоже, — только оставалось кивнуть мне. — Ладно, пойдем работать.

Брифинг прошел спокойно, ни я, ни Ник нового дела не получили, хотя как мне показалось, Левандовски просто решил пожалеть нас после того, как мы не спали всю ночь, да и остального, что на нас свалилось.

Я дописывал рапорты по мойке и остальным делам, составил официальные ответы на пару запросов. Но в голове крутилась одна и та же мысль — дело развалилось исключительно из-за того, что я его пнул.

Я сходил в дежурку, взял кофе. Пикфорд сунул мне пончик — он съездил за ними, а тут, похоже, пожалел меня. Я съел, получив свою порцию углеводов, вернулся в кабинет. Телефон на моем столе зазвенел, едва я примостился на стуле.

Я взял трубку, поднял ее к уху и проговорил:

— Детектив Соко, отдел нравов полиции Лос-Анджелеса.

— Майкл Соко, — проговорил спокойный мужской голос. — Это дружеский звонок.

Ну, друзей кроме Ника у меня в этом мире не было. Я напрягся, очень сильно напрягся — сразу стало ясно, что это все не просто так.

— Слушаю, — тем не менее сказал я, пытаясь не выдавать волнения голосом.

— Вы проделали интересную работу за последние несколько дней, — сказал голос. — И мой клиент это оценил. Но он хотел бы, чтобы вы на этом остановились.

Я чуть не ляпнул «вы от Гольдберга». Едва удержался, и хорошо, потому что не хватало еще, чтобы все детективы участка об этом узнали. Я не знаю, могу кому-то доверять или нет, но только вот им точно лучше не знать, что я влез в историю с голливудским продюсером.

— Кто ваш клиент? — спросил я.

— Это не важно, — ответил голос. — Важно другое. Вы живете в трейлерном парке в Карсоне, белый трейлер, который пожелтел на солнце, в четвертом ряду от въезда. У вас есть собака, коричневый питбуль с белым пятном на груди.

У меня внутри что-то сжалось. И давно они за мной следили? Или только сейчас?

— Вами займется отдел внутренних расследований, но мой клиент предпочитает решить вопросы цивилизованно. Наш человек не станет выдвигать обвинений. При одном условии. Вы бросите это дело, и все забудется само собой.

— А если не брошу? — спросил я.

— Тогда мирного решения не будет, — сказал голос. — Все пройдет совсем иначе. Подумайте об этом. Хорошего дня, детектив.

В трубке щелкнуло и послышались гудки. Я отнял трубку от уха, посмотрел на нее, и мне захотелось расколотить ни в чем не повинный аппарат о стол. А потом до меня дошло.

Роуз. Они знают, где я живу, а Роуз сейчас именно там.

Я поднялся и двинулся наружу. Касселс проводил меня взглядом и спросил:

— Ты куда?

— Скоро вернусь, — бросил я через плечо.

* * *

До Карсона я добрался минут за двадцать, но прямо к мобильному дому не поехал. Припарковался у въезда, осмотрелся, но ничего подозрительного не увидел. Потом вытащил из кобуры Беретту, скинул предохранитель, взвел большим пальцем курок, спрятал руку за спиной и так дошел до трейлера.

Там все было спокойно — Рэмбо все так же сидел в вольере, петух что-то клевал из миски. Я подошел к двери, остановился на секунду — мало ли, сейчас открою и увижу мертвую девушку.

Собрался с силами, потянул на себя створку и увидел Роуз. Она сидела на диване с какой-то книгой. Где она ее только взяла, я и не знал, что они у меня есть. Подняла на меня взгляд и сразу же увидела пистолет в руке.

— Что случилось? — спросила она тут же, отложив книгу в сторону.

— Крауза выпустили сегодня ночью, — сказал я. — Залог в миллион долларов. Показания, скорее всего, исключат из дела.

Она посмотрела на меня, и я понял, что придется рассказывать все. Потому что девушка — первая ниточка, которую они попытаются зачистить. А она живет у меня. И просто переселить ее, скажем, в мотель будет недостаточно. Надо, чтобы она убралась подальше из города.

— Мне позвонили полчаса назад, — продолжил я. — Сказали бросить дело. Они знают мой адрес, Роуз, знают про Рэмбо, а значит знают и про тебя.

Она посмотрела на меня, пощупала шею, на которой был отчетливый след от шнурка.

— Тебе надо уехать, — сказал я. — Прямо сейчас.

— Но пробы… — как-то жалобно проговорила она тоном человека, мир которого перевернулся.

— Забудь про пробы, — сказал я. — Это серьезные люди. Крауза выпустили за одну ночь, я говорю, внесли миллион долларов. Они не остановятся просто на телефонных звонках, пока ты тут, ты в опасности. Езжай домой в Джерси, там они тебя не достанут. Да и не будешь ты нужна им, свидетель ты именно тут.

Она молчала, а я сказал:

— И вообще, в Нью-Йорке тоже снимают кино. Скорсезе, например. Или Вуди Аллен.

Она посмотрела на меня и сказала:

— Хорошо. Я поеду. Нужно собраться.

Она взяла сумку и принялась складывать какие-то вещи. Я же подошел к шкафу, в котором висела одежда, расстегнул чехол с военной формой, забрался в карман и вытащил из него заначку. Пачка толстая, я еще не потратил все с выигрыша на Тайсоне, да и потом у меня получалось регулярно откладывать с зарплаты. Я же планировал поставить крупную сумму на следующий бой.

Отсчитал шестьсот долларов, остальное спрятал, застегнул чехол и закрыл шкаф. Повернулся к ней.

— Держи, — сказал я. — Это на дорогу и на первое время.

Она посмотрела на сотенные купюры и покачала головой.

— Это слишком много.

— Автобус сотни полторы стоить будет, не меньше, — сказал я. — Поедешь прямо… Откуда ты?

— Домой не вернусь, — она тут же покачала головой. — Поеду в Ньюарк. У меня там тетя живет.

Я прикинул примерно — память Соко подсказала, он тоже ездил автобусами через всю страну, во время военной службы, да и раньше приходилось.

— Трое суток примерно. Да, не очень комфортно, но в аэропорту тебе лучше не появляться, автобусом безопаснее.

— Я знаю, — сказала она. — Едет через Чикаго и через Денвер. Я на нем сюда и приехала. Но, Майк…

— Бери, не спорь.

Она взяла деньги и убрала в карман. Потом закинула сумку на плечо, ту самую, которую привезла Сара. Уже собралась, пока я возился.

Девушка посмотрела на трейлер — на кухонный уголок, на диван, на все остальное, и в глазах ее появилась тоска. Я сомневаюсь, что ей особо нравилось жить тут, но учитывая обстоятельства…

— Я буду скучать, — сказала она.

— Идем, — кивнул я в сторону двери. Мне и самому было не по себе, тем более, что в ситуации был полностью и целиком виноват только я. — Время дорого.

Мы вышли. Роуз посмотрела в сторону вольера Рэмбо, будто хотела попрощаться, но понимала, что у нас не было времени. Пес сидел смирно и смотрел на нее, будто почувствовал, что все, мы прощаемся навсегда.

Мы дошли до «Крайслера», сели внутрь, я повез ее в сторону автобусного терминала. До него минут тридцать, хотя по пробкам может быть и больше. Оставалось надеяться, что «Грейхаунд» отправится скоро, времени у меня особо нет, я и так свалил с работы.

Почти всю дорогу она молча смотрела в окно. Когда мы уже стали подъезжать к терминалу, вдруг резко повернулась ко мне и спросила:

— Значит, Гольдберг выйдет сухим из воды?

Я вдруг почувствовал дикую злость. Меня накрыло.

Плевать мне на их связи, на их адвокатов и на миллионы долларов. И на окружную прокуратуру тоже плевать. Я из кожи вон вылезу, но засажу их настолько, насколько это возможно. И Крауз тоже не отвертится, и будет сидеть.

Не оставлю я этого так, ни за что. Иначе потом просто в зеркало смотреть на себя не смогу.

— Нет, — ответил я, сам удивившись своему голосу. — Он сядет.

— Но как, если улик нет? — спросила она.

— Найду новые, — ответил я и остановил машину, вдавил педаль ручного тормоза. — Что-то да найдется. Но я этого так не оставлю.

Она посмотрела на меня, а потом вдруг наклонилась и обняла. Всего на сколько секунд. После чего отодвинулась, и я увидел на ее лице смущение.

— Пошли в кассу, — сказал я. — Надо купить тебе билет.