Артём

Честно говоря, дома мы эти праздники с Леной, считай, и прожили по большей части.

Лена тусовалась у меня практически постоянно. К себе на квартиру — ту самую, что ей купили родители, — заскакивала набегами пару раз, взять что-то новое из одежды. А так — стиралась тоже у меня.

Я у неё за всё время situationship был пару раз, эпизодически. А она у меня прижилась легко и ненавязчиво, и это было удобно. Никаких разговоров «куда катятся наши отношения», никаких выяснений, кто кому кто. Просто два человека, которым хорошо рядом.

Шутка ли, но периодически ей пописывала Марина. Да-да! Та самая, что с ГАСЫ, которая «верно» ждёт своего будущего мужа Мишу для свадьбы. Звала Лену потусоваться вместе на праздниках. Но Лена вежливо отказывалась по понятным причинам.

Лена, кстати, сказала, по секрету, что Марина не сильно горевала после той нашей ночи, на которой всё началось и тут же закончилось. У неё уже был новый временный парень, какой-то Димон, разгильдяй, тусовщик, которого вообще не парило, что у Марины кто-то есть в армейке, кого она ждёт.

Я рекомендательно намекнул, что таких подруг нужно исключать из круга общения, на что Лена полностью согласилась, даже не пытаясь как-то отстоять Марину. Я, к слову, заметил в ней, анализируя ее круг общения, взгляды, что она не верила в женскую дружбу. Но зато она верила, что очень легко быть засосанной в болото женской желчи и зависти, если чуть зазевалась. «Женская дружба — это серпентарий», — говорила она и смеялась. Поэтому, предпочитала общаться с девушками лишь дежурно, по необходимости — по учёбе, например. Без фанатизма. И уж тем более, без полного доверия.

* * *

Мы гуляли по морозному городу, хрустя снегом, заходили в кафе греться. Много болтали на абсолютно разные темы. Сходили в кино, потом ещё раз в кино. Один раз даже в драмтеатр — я начал входить во вкус, оказывается. Но большую часть времени тупили дома перед большим экраном.

Я выкатил Лене новогоднюю классику — всю трилогию «Властелина колец», подряд, как положено, с перерывами на чай и еду, которую постоянно готовила мне Лена. Да так вкусно! Пальчики оближешь!

Она сначала, кстати, ворчала, что фэнтези не любит, а к середине «Двух крепостей» уже переживала за Фродо и ругала Голлума. Под расширенные режиссерские версии мы благополучно провалялись пару долгих вечеров.

Потом я добрал чем-то спокойным для души. «Звонок» — тот самый, с Дэйви Чейз, который я в прошлой жизни пересматривал раз десять и каждый раз находил новую деталь. Лена в моменте с лошадью на пароме вцепилась мне в руку так, что остались следы. И следы были очень похожи на те, что оставляла Самара во сне… Жуть…

Ещё посмотрели «Фредди против Джейсона» — уже чисто поумиляться, без претензий, под чуточку мексиканского пива из остатков выигранного ящика. Лена пила, я в этот раз держался гранатового сока. Один Новый год в году — это норма. Два срыва за неделю — это уже диагноз.

* * *

И вот в один из тёмных вечеров, когда Лена убежала к себе за вещами и ей надо было кое-что проверить по учёбе, я поймал себя на странном.

Мне хотелось сделать ей что-то приятное, запоминающееся.

Без повода.

Не из расчёта, не для поддержания нужной температуры отношений — а просто так. Потому что человек хороший и заслуживает. Она всё время, что мы знакомы — давала мне тепло, ничего не требуя взамен, не закатывала сцен, не лезла в душу с расспросами, заботилась тихо и ненавязчиво. Дотащила меня домой первого января после клуба. Радовалась простым вещам.

Я цветов девушкам в этой жизни ещё не покупал. Ни разу.

И, если честно, в прошлой тоже последние годы как-то не до того было — бизнес, бесконечная грызня. Хотя, Вике же покупал, да, несколько раз.

Короче говоря, вот вдруг захотелось. Позыв из души.

Я зашёл в цветочный, относительно недалеко от дома. Девушка-продавщица посмотрела на меня с готовностью втюхать что подороже.

— Букет ищете? На какой повод?

— Просто так. Девушке.

— О, тогда могу предложить двадцать пять роз, очень эффектно, прям…

— Нет, — перебил я. — Это моветон. Без вот этого. Без пафоса, без вёдер с розами.

Я терпеть не мог эти охапки в тысячу и одну розу, которыми в десятых и двадцатых меряли любовь на килограммы. Дёшево по сути, как бы дорого ни стоило. Стильно — это не про количество, а про качество.

— Соберите мне пять голландских роз. Хороших. Семидесятки. С зеленью, аккуратно. Чтобы со вкусом, а не чтобы человека за букетом не видно было.

Продавщица почему-то слегка удивилась, но собрала. Получилось красиво — пять крупных бордовых роз, немного зелени, прозрачная обёртка с белым рисунком, простая лента. Сдержанно и дорого ровно в том смысле, в каком дорого выглядела сама Лена.

Я пошёл с букетом домой, как и полагается зимой — он был обёрнут в плотную бумагу. Но по очертаниям всё равно было слишком очевидно — букет. Как вдруг, на одном из темных пустынных переулков (путь через него был короче) я услышал рядом с собой:

— Не шутя! Зырь, лошара насмотрелся романтических фильмов, ёба, и королевне своей цветы понёс, хаха!

Я насторожился. Давненько в своей памяти я не слышал подобных «разговорчиков» в подобных переулках.

* * *

— Лысый, погодь, а ты уверен, что королевне?

— А кому еще? Башка ты тупая! Не жирафу же, ёба!

— Да ясно-понятно, что не слону! Я к тому, что может, и не бабе вовсе. Может, он из этих, заднеприводных. Сечёшь, о чем я? Смотри, дятел какой-то, выглядит уе*ански. Да полюбас пи*ор!

— Так давай и выясним это. Эй, слышь ты, Валера! Х*епутало с цветами! Куда намылился?

Я приостановился, повернулся в сторону, из которой исходили те самые помойные звуки. Из тёмного угла в мою сторону направились две тени. Тот, что шёл первым, что-то крутил в руках. Что-то, издававшее металлический звук, но было непонятно издалека, что именно.

Обернулся по сторонам — пустынно.

Бежать? Да, можно было. Но в доли секунды я поймал себя на мысли, что Лена — это, конечно, по-доброму и приятно, но с момента перемещения в две тысячи пятый год, в марте, шаг за шагом с самого первого дня во мне накапливался какой-то дичайший стресс, который я усиленно скрывал, но он копился, копился.

Не тот меланхоличный стресс, переходящий в депрессию со слезами, как у подростков, «от неразделённой любви» под ванильные песни, а нечто другое. Скорее похожее на ярость, злость. Что-то глобальное произошло в моей жизни против моей воли, выдернув меня из моей комфортной устоявшейся жизни в две тысячи двадцать шестом году. Что-то несправедливое. То, что не должно было случиться. Ещё эти всякие Рустамы с Тагирами.

И это какой-то отдельной веткой, отдельной назойливой линией потихоньку разъедало меня изнутри. Хотя я это и постоянно скрывал. Скрывал даже от самого себя…

И что, если, сейчас был мой шанс? Шанс «слить» этот стресс по справедливости? Да, я не был Джейсоном Стэйтемом.

Но…

Я был тем, у кого была мотивация. Тем, у кого адреналин бахнул в глаза. Тем, кому внезапно захотелось попросту начистить рожи эти двум порожнякам, которых, очевидно, никто не учил хорошим манерам.

Я увидел рядом с собой закрытый крышкой большой пластиковый мусорный бак — вроде как у чёрного входа в какой-то общепит. Молниеносно снял с себя верхнюю одежду, бросил на крышку бака, а сверху бережно положил букет цветов.

Там же рядом в кучке мусора на земле я заметил кусок толстого металлического прута, с полметра длиной. Я одним движением схватил его и повернулся в состоянии «на изготовке» к гопникам.

С момента вопроса отребья ко мне прошло буквально несколько секунд.

— Ну давай, иди расскажу куда я намылился. Заодно и проясним кто из нас кто, — сказал я уверенно, с контролируемой яростью.

Теперь я их видел отчетливо. Тот, что что-то крутил в руке, худощавый, в спортивке, кепке. А в руке он крутил бабочку, как оказалось.

И второй, пухлый, тоже в спортивке. Только с кулаками в боевом арсенале.

— Слышь, Лысый! — обратился жиробас к тощему. — Ни*уя чё чепушила базарит. Полюбасу не вкуривает че ща будет!

— Ну-ну, удачи вам, — крикнул я оскалившись. Перекинул прут из одной руки в другую и обратно. Переминаясь в стойке с одной ноги на другую.

— Ты чё, сучара! — крикнул тощий, побежав в мою сторону, прыгнул на меня с расправленным ножом-бабочкой.

Для всего происходящего дальше, если бы можно было включить музыку на заднем плане, лучше всего бы подошло что-то вроде Andrea Vanzo — Valzer d'Inverno.

Идеально.

Я махнул прутом с неистовой яростью, но промахнулся и из-за тяжести куска металла в моей руке меня занесло на пол-оборота. Но стойку я удержал.

Тощий тоже промахнулся.

Но тут в моё бедро прилетел мощный лоу-кик от «свиного сала». Я подкосился от боли, но удержался. Махнул прутом в обратном направлении. ударив со всей дури по плечу жиробасу. Тот взвыл и схватился за плечо.

В это время тощий снова подпрыгнул ко мне с криком «Сука е*аная!» и махнул ножом. Я что-то почувствовал в левом плече, какой-то жар. Бросил взгляд — кровь, зацепил, гнида. Я улыбнулся, махнул прутом сверху вниз круговым движением, ударив с такой силой по ноге, по голени, что сбил тощего, тот упал, хватаясь за ногу. Он выл от боли.

Что самое интересное — никто так и не появился на горизонте. Ни гражданских, ни сотрудников ППС. На импровизированной арене Колизея были только мы одни.

В это время я получил мощный удар в затылок и что-то тяжёлое повалило меня на землю. Это был жиробас, налетевший сзади. Прут вылетел из руки, упал рядом. Сало осыпало меня ударами кулаков по затылку снова и снова. Я кое-как успевал закрываться руками. Чуть-чуть помогала смягчать силу ударов моя вязаная шапочка. Потом он встал, обошёл спереди и стал пинать меня, пытаясь достать до головы, но его удары смазывались мне в живот.

Больно, но… да, сука! Да!!!

Увидев в прорезь между пальцев, которыми я закрывал голову, что он замедляется и у него появляется одышка, я схватил его ногу и с силой дернул на себя. Он поскользнулся на наледи и с грохотом бахнулся на спину. Судя по страдающему выражению его лица, ему было очень больно. И у него перехватывало дыхание.

Я встал, подняв прут, крепко сжав его в руке. Наклонил голову в сторону тощего, посмотрел на него. Тот, превозмогая боль в ноге от моего удара, пытался встать с бабочкой в руке. Он злобно скалился и что-то шипел.

Я наклонил голову в другую сторону, мне под ноги, туда, где лежал жиробас и корчился от боли в спине. Я посмотрел на него, а он на меня.

От взгляда в мои глаза, где, видимо, был только мрак и яркое пламя в центре, его глаза округлились. Его лицо исказила гримаса первобытного страха.

— Нет. нет, нет… — взмолилось свиное сало.

— Да… — тихо прошептал, улыбнувшись ему. Но эта была та улыбка, которую человек хочет увидеть меньше всего.

Я замахнулся прутом и начал бить его со всей дури, по всему телу. Я бил его и бил, без остановки. По ногам, по его жирному туловищу, по рукам. Не трогая лишь голову, чтобы не убить. Он корчился от боли, я слышал хруст его костей.

Поняв, что жирный мне больше не угроза, я перекинул прут с одной руки в другую и обратно, обернувшись к тощему. Тот уже стоял, одна его нога была полусогнута. Он всё ещё держал в руке нож, но в его глазах считывался дикий ужас.

Я в пару скачков подлетел к нему, дал кулаком руки, в которой держал прут наотмашь в рыло, схватив его за правую руку с ножом и сделав подсечку. Он упал на землю и его рука была в моей руке. Я выбил нож. Оглянулся, увидел бордюр. Подтащил его за руку к бордюру, шмякнул пару раз со всей силы по нему прутом — по телу и ногам. Положил его руку, той, которой он нападал на меня с бабочкой на бордюр, придавил её свободной рукой.

Его глаза налились слезами.

— Не, не, дружище… Не делай это. Мы просто попутали, обознались.

— Уже дружище? Уже нет рвения пообщаться?

— Не-не! Попутали мы. Пощади, в натуре.

Я посмотрел в его глаза, а он в мои. По выражению его лица стало понятно, что ничего хорошего он в моих глазах не увидел.

— Но теперь я побазарю с тобой, порожняк. Полезный базар будет. О том, что нельзя прыгать на людей с ножом.

И после этих слов я нанёс три мощных удара по его руке, лежащей на бордюре — один по плечу и два по предплечью в двух разных местах. Его рука неестественно погнулась, кости были сломаны. Он взвыл бессвязно.

— Скажи спасибо, что это рука, а не твой пустой череп, — сказал я.

Встал, расстегнул свою тёплую рубашку снизу, обернул ею прут, протёр по всей длине от отпечатков, бросил на землю, пнул в сторону. Посмотрел на себя. Грязный, на левой руке подсачивалась кровь от пореза. Не сильно. Нормально. Заживёт. Оторвал, отгрыз снизу кусок рубахи, замотал рану.

Срочно домой для дезинфекции.

Цветы, ох. Букет хоть и завернут в бумагу, но могут и подмёрзнуть, если на улице слишком долго.

Всё тело болело от пинков и тумаков жирного, но адреналин продолжал «хлестать». Поэтому, через боль, я решительно подошёл к своим пожиткам, приподнял аккуратно букет, взял верхнюю одежду, надел, взял букет, пошел окольными путями домой.

* * *

Я принёс букет домой, подрезал цветы в воде и сразу же поставил в воду. В кувшин. Поставил предварительно на кухонный стол так, чтобы сразу было видно от двери. Шикарно. Думаю, ей понравится.

Влюблён ли я был? Нет. Я честно прислушивался к себе и честно отвечал — нет. Не ёкало, не замирало, не сходил с ума. Мне было приятно с ней, спокойно, тепло. Но это было не то чувство, от которого теряешь голову, и я слишком хорошо знал разницу, чтобы себя обманывать.

А вот Лена, кажется, чувствовала больше. Я это видел — по взглядам, по тому, как она затихала иногда, глядя на меня, по тому, что лучший Новый год в жизни. Но она не докучала, не давила, не требовала ответных слов. И за эту деликатность я был ей благодарен едва ли не больше, чем за всё остальное.

* * *

Ладно, о цветах и Лене позаботился. Что обо мне?

Рубашка — в утиль. А жаль, хорошая была, брендовая. Ладно, новую куплю. Порез на левой руке я тщательно промыл, продезинфицировал.

Хмм… Стафилококки? Стрептококки? Надеюсь, что нет. Надо завтра сходить в частную клинику, где не будут задавать лишние вопросы и бахнуть за деньги прививку от столбняка. А через несколько недель — сдать кровь на гепатит B, C и ВИЧ — чтобы спать спокойно.

Тело ломило, синяки, но кости все целы вроде. Голова немного припухла с тыльной стороны, но лицо, в целом. было в порядке. Нормально, заживёт. По визуальным признакам после праздников ни перед кем не придётся оправдываться, так как всё скрыто либо под одеждой, либо под волосами. Ни перед кем… кроме Лены. Она-то меня видит без всего. Придумаю легенду помягче. Скажу, что шёл и случайно комарик укусил. Жирный такой… комарик.

И да… да, да, да… Пока не разберусь, в порядке ли всё со мной после пореза, до анализа крови никакого шпили-уили. Зачем мне даже призрачный шанс втянуть в гепатитную неразбериху Лену? Нет. Она должна быть в безопасности. Я потерплю, ничего страшного.

А вот моё внутреннее состояние — вот это был такой кайф… Ммм… Сейчас я понимал, что тот дикий груз стресса, который копился во мне все эти долгие месяцы… он исчез. Растворился. Я не чувствовал больше этого. Адреналин уже практически полностью отступил и я чувствовал спокойствие. Словно заново родился. Хахаха, мне не привыкать.

То ощущение, когда зимой напаришься в бане от души, потом выбегаешь и прыгаешь в сугроб мягкого, рыхлого, свежего снега.

Такое умиротворение.

И такое чувство радости за то, что как минимум от этих двух дегенератов больше не пострадает ни один мирный человек. Хотя бы в ближайшей перспективе.

* * *

Она вернулась через полчаса примерно после того, как я закончил приводить себя в порядок после «комарика», с сумкой вещей и пакетом продуктов, которые она заботливо купила для нас за свои деньги.

Я открыл, вернулся на кухню. Лена вошла, скинула куртку, и я смотрел из кухни, где пил чай с улыбкой, как она замечает букет. Меня рядом с букетом в кувшине.

Меня. Потрёпанного.

Как останавливается. Как меняется лицо.

— Что за…