Марина

С мамой мы говорили поздно ночью, после полуночи, когда отец ушёл спать, а бабушка укатила к себе, отказавшись остаться («своя постель роднее, чё я тут как квартирантка»).

Мы сидели на кухне вдвоём, пили чай с пирогом, и мама рассказывала. Про соседей, про то, что у тёти Вали корова отелилась, про то, что в магазине опять подняли цены на сахар, про Сашкину учительницу, которая «строгая, но справедливая». Обычный поток деревенских новостей, в котором не было ни одного слова про меня, про мои успехи, про мою «карьеру», про то, сделала ли я всё строго по правилам.

И это было прекрасно.

Потому что мама не проверяла. Она просто разговаривала. Делилась. Ей не нужно было ничего от меня выпытывать, ни в чём убеждаться, ничего контролировать.

— Ты-то как, доча? — спросила она наконец, когда новости кончились. — По-настоящему как. Не «нормально».

Я усмехнулась по-доброму.

— Устала, мам. Много работы. Но работа хорошая, нужная. Самое главное — полезная, люди ценят. Более того, им это помогает сплотиться в решении вопросов чиновничьего беспредела, например. Я делаю то, что умею, и у меня получается. По-настоящему получается.

— Гордимся мы тобой. Ты ведь даже квартиру себе купила, в твои-то годы, — сказала она просто. — Отец вон не говорит, а так-то всем в посёлке рассказал, что у него дочка в городе главная над газетой какой-то. Сайт, говорит. Я уж и не знаю, что это, но раз дочка делает — значит, важное. Те, кто помоложе, говорят ему, что знают уже, читают. Говорят, хоть и про центр там пишут, но всё равно интересно знать, чем область живет. По сути… эхх… проблемы-то у всех общие…

У меня защипало в носу. Внезапно, без предупреждения. Я моргнула, отвернулась к окну, за шторами которого стоял чёрный январский двор.

В прошлой жизни мать ни разу, ни единого раза за все годы, не сказала, что гордится. Я всегда была для неё недостаточно хороша. Там были другие слова. «А вот у Петровой дочь уже замужем». «Ты опять похудела, выглядишь больной». «Я ради тебя всё, а ты». Тирания, которая называла себя любовью. Постоянные укоры со ссылкой на «дочь маминой подруи».

А тут — простое «гордимся», сказанное вслух, без пафоса, без счёта. Искренне. Сердечно.

Про квартиру я, само собой сказала, не было смысла утаивать, но вот про ставки — нет, конечно.

— Спасибо, мам, — сказала я тихо.

* * *

Деньги я отдала на следующий день, перед обедом. Первого января две тысячи шестого года.

Какие деньги?

Нужные. Я просто знала, что должна это сделать, несмотря на то, что технически семья была не моя.

Не моя… Но гораздо более «моя», чем та, что была у меня в прошлой жизни.

Я долго думала, как это сделать. С отцом такие вещи нахрапом не пройдут — это я уже поняла, наблюдая за ним. Он был из тех мужиков, для которых взять деньги у дочери — почти оскорбление. Не потому, что гордыня. Потому что в его картине мира он кормилец, а не нахлебник. Старая консервативная закалка.

Поэтому я выбрала момент, когда вся семья была в сборе. Достала из сумки плотный конверт. В нём лежала пачка — сто тысячных купюр, перетянутых банковской лентой. До введения в обращение купюр номиналом пять тысяч ещё примерно полгода, поэтому — да, тысячные. Сто тысяч. Огромные деньги даже для городских — можно жить безбедно несколько месяцев. А по меркам посёлка две тысячи пятого года — целое состояние. Ну то есть… уже две тысячи шестого. Всё еще живу в прошлом году, ага.

На такие деньги тут можно перекрыть крышу, поставить новый забор, купить технику, и ещё останется.

Я положила конверт на стол перед отцом.

— Это вам. На дом, на хозяйство. И бабушке на ремонт. Сашке компьютер хороший. Тут на всё, что нужно хватит.

В кухне стало тихо. Мама охнула, прижала ладонь ко рту. Бабушка вытянула шею, разглядывая пачку с откровенным любопытством. Отец не пошевелился. Посмотрел на конверт, потом на меня.

— Убери, — сказал он спокойно. — Не возьму.

— Пап.

— Дочь. — Он положил тяжёлую ладонь на стол рядом с конвертом, не касаясь его. — Я тебя растил не для того, чтобы с тебя деньги тянуть. У меня руки есть, хозяйство есть. Сами справимся. А ты заработала — себе оставь. Тебе в городе нужнее.

Я знала, что он так скажет. Я к этому готовилась. И я включила то, что включала на переговорах с людьми посерьёзнее простого деревенского мужика — хотя серьёзнее его, если честно, я давно никого не встречала.

— Пап, послушай меня. — Я говорила ровно, глядя ему в глаза, без давления в голосе, но с той внутренней твёрдостью, которую он, я видела, считывал. — Ты меня растил. Кормил, одевал, в люди вывел. Все эти долгие годы. Себя не щадя. И теперь у меня есть возможность отдать. Немного. И если ты не возьмёшь — ты лишишь меня этой возможности. Понимаешь? Это не подачка. Это благодарность. Я не обеднею, у меня дело идёт хорошо. А вам это пригодится. На дом вам и бабушке. Сашке учиться надо на нормальной технике. Это вложение, а не милостыня.

Отец молчал. Долго., Смотрел на меня, и я видела, как в нём борются две вещи — мужская гордость и здравый смысл. Мама смотрела на отца. Не на деньги — на него. Ждала его решения, и в этом ожидании не было ни тени попытки повлиять. Так в этой семье и было устроено: последнее слово за ним, и все это принимали без вопросов.

— Хозяйственная ты стала, — сказал он наконец, и в уголках глаз у него собрались морщинки. — В деда пошла. Тот тоже всё умел повернуть, как ему надо.

— Бери.

Он помолчал ещё секунду. Потом накрыл конверт ладонью и придвинул к себе.

— Возьму. Но не думай, что мы тут голытьба в нищете. Нам хорошо. Ты ж сама в этом всё выросла — знаешь. Милостыни нам, как ты правильно заметила, не нужны. Поняла?

— Да. Поняла, пап.

Мама заплакала. Бабушка крякнула и сказала «ну, наконец-то, а то крыльцо и правда того, прогнило, да и баньку бы надо отремонтировать». Сашка таращился на конверт так, будто там лежал не абстрактный бумажный прямоугольник, а целая новая жизнь.

А я сидела и чувствовала странное. Я в прошлой жизни имела дело с гораздо большими суммами в руках и технически и по соотношению к покупательской способности… И ни разу — ни единого раза — не чувствовала того, что почувствовала сейчас, отдав сто тысяч простому деревенскому мужику, для которого ценность моего поступка была гораздо выше ценности денег, которые он забрал.

* * *

С отцом мы поговорили вечером, в гараже.

Он чинил что-то — копался в моторе старой «Нивы», которая, по-моему, не ездила уже пару лет, но отец её упрямо холил. Вот, и деньги мои совсем кстати, чтобы привести в порядок его колымагу. Я зашла, села на старую табуретку, смотрела, как он работает. Руки у него были большие, спокойные. Он не суетился. Каждое движение знало своё место.

— Сложно тебе там, в центре? — спросил он, не отрываясь от мотора.

— Сложно. Конкуренция. Все хотят быть первыми. Приходится драться.

— А ты дерись, — сказал он просто. — Только с умом. Не на горячую голову. Горячий мужик — мёртвый мужик, мне отец говорил. И дочке моей это тоже подходит.

— Да, папа, все как ты учил — «Победители сосредоточены на победе. Неудачники сосредоточены на победителях». Этим я и руководствуюсь в своей жизни, — сказала я и подумала, что не особо получается у меня это в чистом виде… прежде всего, из-за убитой с детства менталки, где ты — априори хуже, чем «дочь маминой подруги», где ты — недостаточно самостоятельная, чтобы нести ответственность за себя и свои поступки, а, значит, к тебе должно применяться больше контроля. Но… я старалась. Старалась всегда фокусироваться на победе, не центрируясь по возможности на всяких Дороховых.

Хм, забавно, что у таких мамаш, как была у меня, и тётушек в окружении таких матерей есть наставления «непутёвым» дочерям, мол, «Вырастешь — поймешь! И ещё спасибо маме скажешь!»

Мне, моему сознанию, личности, было уже за сорок. То есть, можно сказать — выросла.

Только вот…

Не поняла.

Спасибо не скажу.

Мои непродолжительные размышления прервал батяня тем, что хмыкнул.

— Марин, ты вон вся в делах. А внутри-то спокойно?

Я задумалась. Он зрил в корень. Честный был вопрос, неудобный.

— Не всегда, пап. Говоря по совести, иногда несёт. Бываю резкой с людьми. С теми, кто, возможно, этого не заслужил.

Он повернулся ко мне, вытер руки тряпицей, прислонился к капоту.

— Это плохо, — сказал он без осуждения, спокойно, как говорят про погоду. — На слабых злость срывать — дело последнее. Кто сильный — тот сдержанный. Сила в том, чтобы себя в руках держать, а не в том, чтобы орать громче всех. Запомни. Ты вон большая стала, начальница. А начальник, который орёт, — это не начальник. Это баба базарная. Уж извини за грубость.

Я засмеялась. А внутри кольнуло — Олеся, её испуганные глаза, мой сорванный голос в кабинете. Дядька из Зажопинска, который в жизни не читал ни одной книжки по менеджменту, только что объяснил мне про управление людьми лучше, чем половина бизнес-тренеров из моего будущего.

— Не за что извиняться, пап. Ты прав.

— А по личному как? — Он прищурился. — Есть кто?

— Да так… — Я пожала плечами. — Ничего серьёзного. Встречаюсь иногда с одним умным, интеллигентным. Но это несерьёзно. Если ты про того самого, что привести в семью, познакомить — нет, такого пока нет.

Отец покивал, не настаивая. Не стал лезть с расспросами, не стал советовать «остепениться» — что в устах матери Вероники прозвучало бы как приговор.

— Ну, твоё дело, — сказал он. — Ты взрослая, самостоятельная, самодостаточная. Если это несерьёзно, значит, тебе так лучше. Главное, чтоб человек хороший был. И чтоб тебя ценил, а не ты под него гнулась. Ты дочка моя, под кого попало гнуться не должна.

И снова это попадание в десятку. Я смотрела на отца — простого мужика в промасленной куртке, чинящего неживую ' Ниву' в холодном гараже, — и думала, что Вероника всю жизнь искала своего отца. Не нашла. А Марине достался вот такой. И, может, это и есть тот самый — нет, не «тот самый», хватит. Просто хороший. Настоящий.

* * *

На третий день тюленьего времяпровождения я пошла прогуляться. Мне нужен был воздух, нужно было размять ноги, нужно было побыть одной без бабушкиного бодрого командования и маминых пирогов, которыми меня закармливали с настойчивостью человека, спасающего голодающего.

Посёлок зимой был красивый. Снег, дым из труб, скрип под валенками — да-да, мне выдали тёмно-серые валенки, и я в них чувствовала себя нелепо и уютно одновременно. Миллионерша в валенках.

Снег был намного белее, чем в городе и слой толще. Я дошла до магазина, до колонки, до старой школы. Память Марины узнавала всё.

И, конечно, я нарвалась.

Блин.

— Маринка? Вершинина? Ты, что ли⁈

Две молодые, но… какие-то потрёпаные женщины. Я узнала их не сразу, а потом память подсунула имена — Олеся и Ира, одноклассницы. В прошлой… то есть в Марининой школьной жизни мы вроде дружили. Теперь передо мной стояли две молодые бывалые тётки в пуховиках, с обветренными лицами, одна с коляской.

— Олеська, Ир. Привет.

— Ой, ну ты вообще! — Олеся оглядела меня с ног до головы, и я считала без всякого интерфейса — зависть, любопытство, обида. Зависть и обида чувствовались прям невооруженным взглядом, если знаешь, куда смотреть. — Хрен узнаешь. Городская какая фифа. Я слышала, ты там в журналистике, да? Большая шишка?

— Работаю. Делаю то, что должна, — сказала я уклончиво.

— А я вот уже двоих, — Ира кивнула на коляску. — За Серёгой Кузнецовым замужем, помнишь Серёгу? Он сейчас в автосервисе. А Олеська за Димкой.

— Поздравляю, — сказала я, и постаралась, чтобы это прозвучало искренне. Но, наверное, выглядела со стороны, как Стив Карелл в одном из своих мемов.

Так что, получилось так себе… Потому что между нами повисла неловкость и пропасть. Они говорили про пелёнки, про мужей, про то, что в посёлке делать нечего, про цены, про гулянки по пятницам после работы. И я понимала, что нам не о чем разговаривать. Совсем. Они жили в одном мире, а я — в другом. И дело даже не в деньгах. Просто мы стали разными людьми, с разной скоростью мысли, с разным масштабом, с разными горизонтами.

Они были для меня чем-то вроде давно пройденным этапом в жизни, в далёком прошлом.

— Слушай, а пойдём посидим вечером! — оживилась Олеська. — У меня дома, посидим, винца попьем, всё расскажешь. Девчонок ещё позовём! Ну⁈

— Не могу, — сказала я быстро. — Завтра уезжаю, дел много. Семья, сами понимаете.

— Да ладно тебе, на часик!

— Не могу, правда. В другой раз.

Получилось как-то прямо по-японски. Я это сама почувствовала. Там, когда тебя хотят послать нахер, лицемерно улыбаются, говорят «мата кондо», что и означает «в другой раз» и трусливо убегают. В прошлой жизни хороший знакомый рассказывал, проживший одно время в Японии по работе несколько лет, а потом еще года два отходивший от дичайшей депрессии и апатии.

В общем, никакого «другого раза» не будет, и они это, кажется, тоже понимали. Мы распрощались, и я пошла дальше, чувствуя спиной их взгляды и обрывок фразы — «зазналась, городская курица стала, да и фиг с ней». Ну и пусть. Сидеть с обабившимися одноклассницами, без амбиций, пить дешёвое пойло и слушать про пелёнки, плохое начальство, гнилых коллег — увольте. Я это переросла на сто-пятьсот лет вперёд.

После этой встречи я решила больше не светиться. Гулять — гуляла, но недалеко, во дворе, с Кузей. Сидела дома, помогала маме, играла с Сашкой в шахматы (продула один раз нарочно — пусть мелкий порадуется, наберётся уверенности для побед с Машей). Учила брата уму-разуму, конечно. Куда без этого?

Деревенская тишина, которая в первый день казалась лекарством, к постепенно начала меня душить.

Я не могла так долго. Слишком тихо, слишком медленно, слишком много пустого времени, в которое лезли мысли — про сайт, про Дорохова, про то, что он там сейчас делает в своих замыслах по захвату цифрового мира, пока я тут картоху чищу. Про, так сказать, кавалера своего.

Кстати, про кавалера.

Алексей писал всё это время.

«Скучаю. Как ты там?»

«Надеюсь, у тебя всё хорошо. Думаю о тебе.»

«С Новым Годом. Жду, когда вернёшься.»

Ну вот вся эта романтичная ерунда, когда мужик «потёк».

Я отвечала. Дозированно, тепло, но коротко. «И я тебя поздравляю сердечно». «Всё хорошо, отдыхаю с семьёй». «Скоро вернусь». Ровно столько, чтобы он не остыл, и ровно настолько прохладно, чтобы он не возомнил лишнего. Поводок. Держать на поводке — это я умела, годы практики.

Он, бедняга, расценивал каждую мою скупую эсэмэску как грандиозное событие. Я это чувствовала даже на большом расстоянии. Я представляла, как он там, в городе, рядом со своей Алиной, тайком проверяет телефон, ждёт, когда высветится моё имя. И мне было… нет, не стыдно. Скорее, слегка досадно, что приходится тратить на это эмоциональный ресурс. Но без поддержания огня он бы погас, а запасной разрядки у меня пока не было. Чисто рациональная арифметика. Олений хоровод я намеренно не планировала — немного не моя тема, но хороший карманный парнишка — то, что доктор прописал.

Хотя… где-то на самом краю сознания царапалась мыслишка про Алину, которая ни сном ни духом. Я её решительно отгоняла. Не моя забота. Не моя.

* * *

Утром шестого января я уезжала.

Изначально первый рабочий день в стране был аж десятого января, во вторник. Можно было сидеть тут до самого упора, отъедаться пирогами и дышать печным дымом. Но я уже не могла. Меня реально тянуло обратно — к ноутбуку, к работе, к моей гонке, к моему городу, к динамике, к высокому полёту. Деревенский покой хорош в умеренных дозах. В значительных же дозах он превращается в медленную пытку для человека, у которого в голове крутятся обороты медиа-машины.

Эх, пришло время откланяться…