Марина

Я положила трубку и минуту сидела, постукивая ручкой по столу. Потом задумалась: «Дистанция. Тёплая, но дистанция».

Звонок ему я сделала на второй день. Не на следующий же, но и не на восьмой — ровно на второй. Достаточно, чтобы он, такой вот «спасатель женских душ» успел поволноваться, и недостаточно, чтобы он успел разозлиться. Кто-то вроде Алекса Лесли, обучающего своих пикаперов технике «ближе-дальше», одобрил бы, наверное.

Откуда я знаю это имя? Да я разные имена знала. Многолетняя работа в медиа даёт о себе знать. Особенно, когда дело касается известных контент-мэйкеров на популярных платформах во второй половине десятых и в двадцатых.

— Лёш, — сказала я в трубку. — Привет. Освободилась. Если хочешь — посидим где-нибудь час. У меня окно.

— Овертона? — пытался юморнуть он, но получилось вяло.

— Не, всё гораздо скучнее. Самое обычное временное окно…

— Конечно, Марина, — ответил он сразу. Слишком сразу.

Мы посидели снова в том же самом «Грильяже», примерно час. Я смеялась его шуткам, но дозированно. Касалась его руки, но один раз, мимоходом, у самого выхода. Не дала отвезти меня домой — взяла такси сама, сказала, что по дороге нужно заехать в типографию. В типографию мне было не нужно. Мне было нужно, чтобы он сегодня вечером поехал к своей аспирантке как обычно и старался жить как раньше. Никого не бросая «ради меня».

И ещё чтобы он в то же время понял: я рядом, я никуда не делась, но и в руки не даюсь.

* * *

Через несколько дней он сорвался. Не в плохом смысле — в самом для меня неудобном. Приехал ко мне домой без звонка, вечером, с букетом каких-то нелепых жёлтых хризантем. Стоял в дверях растерянный.

— Я только на минуту. Не выгоняй.

Я не выгнала. Я впустила, поставила цветы в банку, которая у меня чудом осталась из-под магазинных маринованных помидоров. Вазы у меня не было, всё руки не доходили. Цветов мне до него никто в этой, новой, жизни ещё не дарил. Не довелось… А сама я себе не покупала. Ха, да я даже в прошлой жизни не покупала! Ну типа как некоторые, купят сами себе огромные букеты, наснимают кучу фото и видео и потом выкладывают в соцсетях в посылом, что «Смотрите, что мне любимка подарил. Смотрите, бабоньки, и завидуйте!». Я же не умственно-отсталая, чтобы так делать.

Так что, у меня было более чем достаточно причин, чтобы не спешить с покупкой вазы.

Я налила ему чая. Он сидел напротив, мял кружку и говорил какие-то очень правильные слова про то, что не понимает, что с ним происходит, что он не мальчик, что у него своя жизнь, что он ничего не обещает, но просто хочет иногда меня видеть. Короче, какой-то непрерывный поток каламбура романтического толка.

Я слушала и считывала минимально его теги. По одному. Экономно. [Влюблённость: подтверждённая]. [Чувство вины перед Алиной: ноющее]. [Надежда на меня: иррациональная].

Алина. Значит, её зовут Алина. Ясно.

— Лёш, — сказала я мягко. — Послушай. Я тебя очень ценю. Мне с тобой хорошо. Но я сейчас в такой точке, что отношений в полном смысле я не потяну. У меня бизнес, у меня сайт, поиск материалов для статей, у меня сорок дел в сутках. Если хочешь — давай по-человечески, без обещаний, без планов. Видимся, когда оба можем. Без сцен. Гуд?

Он смотрел на меня, и я ясно видела, как ему это не нравится и как он одновременно за это хватается обеими руками. Потому что лучше так, чем никак. Пока там, а потом, может, удастся раскачать ситуацию. Надежда. Классика.

— Я согласен, — сказал он тихо.

«Конечно, ты согласен, — подумала я устало. — Сейчас ты согласен на любое условие, лишь бы я не выпроводила, закрыв дверь. Через месяц ты будешь страдать и просить большего. А я буду маневрировать. И где-то параллельно будет страдать незнакомая мне Алина, которая ни в чём не виновата… Фух! Надо же, подумается такое! Что-то меня понесло на сентиментальность, Алина — вообще не моя забота».

Я погладила его по руке. Пару раз, коротко. И отпустила.

* * *

К двадцать девятому декабря я устала так, что засыпала, не доходя до подушки. Алексей висел фоном — два звонка в день, изредка встречи, дозированное тепло с моей стороны, нарастающая нежность с его. Сайт жил, форум рос, с рекламодателями всё было стабильно. Олеся всё ещё ходила тихая и очень послушная, после моего ора она будто слегка ужалась, но статьи стабильно проверяла трижды. Может, это и был эффект, ради которого я тогда сорвалась. Не знаю… Думать об этом не хотелось.

Отправив Олесю и Свету на долгие новогодние праздники, подкинув им премиальные, тридцать первого утром я села в междугороднее такси до посёлка. Просторная новая Волга, в которой прям пахло новизной — пластиком, тканью и полиэтиленом. Тот самый запах. Ехала одна, не «такси вскладчину», могла позволить. Я смотрела в окно, испещрённое узорами инея, на белые поля и пыталась настроиться.

«Семья, — повторяла я себе. — Просто семья. Просто несколько дней. Тебе нужно выдохнуть».

В голове у меня, как Вероники, слова «просто семья» отзывались как иностранные. Ага. У Вероники была мать, у которой каждое «как дела» означало проверку, а каждый разговор заканчивался тем, что Вероника снова что-то делает не так.

Т — тирания.

Грёбаная тирания.

Тёплых посиделок с пирогами в биографии Вероники не значилось.

А вот у Марины — значилось. Память Марины знала путь от поселкового автовокзала до калитки наизусть. Знала, что собаку во дворе зовут Кузя, что у бабушки в соседнем в углу стоит швейная машинка «Чайка», что мама в новогодние дни печёт пироги с капустой и с картошкой, а отец молча подкладывает в твою тарелку лучший кусок еды и так же молча наливает деревенский компот.

Я заплатила таксисту и вышла возле калитки. Снег скрипел под ногами, дым из печных труб стоял столбами в безветренном небе. Калитка была не заперта — никогда не запиралась днём, я это вспомнила в ту же секунду, как протянула руку.

Кузя кинулся ко мне с радостным лаем у крыльца, узнал по-настоящему, упёрся лапами в куртку и попытался лизнуть в лицо. Я засмеялась, сама от себя не ожидая.

Дверь распахнулась раньше, чем я успела постучать.

— Мариночка!

Мама стояла на пороге в фартуке, с мукой на щеке, и смотрела на меня так, как на меня в этой жизни ещё никто не смотрел. Без расчёта и ожидания, без какой-либо проверки. Просто радостно, до слёз, без всякого повода, кроме того, что я приехала.

Она обняла меня прямо на крыльце, и я почувствовала, как у меня внутри, где-то под рёбрами, что-то отпустило. Резко, на выдохе. Без моего разрешения.

Трогательно… Даже меня такая сцена тронула.,

— Замёрзла? Голодная? Снимай скорее. Отец, Сашка, она приехала!

Из глубины дома загремело, побежало, что-то уронили. Я стояла, прижавшись лбом к маминому плечу, чувствовала запах капусты, теста и старого чистого халата, и впервые за очень долгое время мне совершенно не хотелось ничего считывать. Ни тегов, ни подтекстов, ни мотиваций.

' Так вот оно как, — подумала я с каким-то детским удивлением. — Так вот как это, когда тебя просто рады в семье видеть. Безусловно…'.

* * *

Баня была готова к семи вечера, того же тридцать первого. Отец сам топил, сам проверял, сам сказал «иди первая, женское дело — на чистый пар». Я зашла в предбанник, разделась, повесила одежду на деревянный крючок, который помнила пальцами раньше, чем глазами. Память Марины знала тут каждую щербинку. Где скрипит половица, где висит ковшик, где лежит берёзовый веник, замоченный с утра в тазу.

И вот что меня выбило. Я ждала чужого. Я заходила в чужую жизнь, как заходят в съёмную квартиру по объявлению — оценить, прикинуть, освоиться. А тело само знало, куда сесть на полок, как плеснуть на каменку, чтобы пар пошёл мягкий, а не злой.

Жар навалился сразу, плотно, обволакивая. Я закрыла глаза и… просто наслаждалась, не считывая ни с чего и ни с кого (хотя никого рядом и не было). Никаких тебе тегов. Только я, дерево и ароматный горячий воздух.

Мать вскоре присоединилась ко мне, охая. Похлестала меня веником по спине, по плечам, по ногам, приговаривая что-то про «совсем худая стала в своём городе, не ешь там ничего». Я лежала на полке лицом вниз, чувствовала, как разбухает кожа от пара, и думала о том, что в прошлой жизни Вероника платила за спа дофига и больше и не получала и десятой доли вот этого…

— Ма… — слово непривычно началось вырываться из моих уст. И даже не потому, что я его не использовала в повседневной речи, а потому, что мама — не моя. Но… в то же время — моя.

Вот такой вот парадокс.

— Мам, хватит, забьёшь же насмерть, — засмеялась я.

— И хорошо. Меньше дёргаться будешь, — отозвалась она довольно, засмеявшись в ответ.

* * *

За стол сели часов в десять, чуть пораньше. Бабушка тоже была с нами. Она пришла из своего дома ещё засветло, до бани — маленькая, шустрая, в цветастом платке. Она ввалилась в сени, потопала валенками, скинула снег и сразу начала командовать.

— Танька, ты пироги-то достала? Стынут же! Сашка, не лезь руками, кому говорю! Мариш, иди сюда, дай я на тебя погляжу.

Она взяла меня за подбородок сухой цепкой рукой, повертела голову туда-сюда, прищурилась.

— Городская стала. Фу-ты ну-ты. Глаза вон подвела. Ну красивая, чё. В меня.

— В тебя, ба, — согласилась я.

— А то, — хмыкнула она довольно.

Наш новогодний стол был такой, какой в моей прошлой жизни я видела только в передачах про «настоящую русскую кухню» — снятых в павильоне, с реквизитом. Пироги с капустой, пироги с картошкой, холодец, квашеная капуста с клюквой, солёные грузди, варёная картошка с укропом и нарезанной ломтиками селёдкой, и посреди всего этого — запечённая в печи курица, от которой шёл пар. Отец сидел во главе стола. Не потому, что кто-то ему это место назначил. Просто оно было его, и это понимали все, даже Кузя, который улёгся у его ног. Он был не чисто сторожевой пёс снаружи, а — то тут, то там. Везде.

— Ну, — сказал отец негромко, и за столом стало тихо. — Ещё раз с приездом, дочь. Мы очень счастливы тебя видеть.

Он поднял стопку. Мама — свою рюмку с наливкой. Бабушка лихо опрокинула свою первой, не дожидаясь, и крякнула.

— Мам, ты хоть чокнись для приличия, — заметила мама, обращаясь к бабушке, которая, собственно, и была матерью мамы.

— А чё чокаться, когда наливка стынет? Не бывать такому, — отрезала бабушка.

Я засмеялась. По-настоящему, не из вежливости. Сашка фыркнул в свой компот. Современные газировки и соки у нас на столе тоже стояли, обстановка не выглядела а-ля тематическая вечеринка девятнадцатого века. Но… компот был. Его тут любили.

Сашке было четырнадцать, и он сидел напротив меня с видом человека, который очень хочет казаться взрослым и очень от этого страдает. Долговязый, с пробивающимся над губой пушком, в свитере, который явно вязала бабушка. Память Марины подсказывала: умный мальчишка, тихий, читает много, в школе по математике первый.

По ходу застолья, когда взрослые стали смотреть по телевизору предновогоднюю муть, я поймала брата в его комнате, куда он отлучился, заскучав.

— Сань. Чё-как? Расскажи, как живёшь.

Он насупился, плюхнулся на стул.

— Нормально живу.

— Нормально — это не ответ. Это слово, которым отмахиваются. Чем увлекаешься?

Он помолчал, потом сдался.

— Ну… компы интересны мне. Я бы программировать научился, только у нас в школе в кабинете информатики машины старые, виснут. И книжек нету нормальных — тоже старьё, отстают по времени.

Внутри что-то ёкнуло. Программировать. Ну конечно. Куда ни плюнь — везде компьютеры, автоматизация процессов. Дух Дорохова мне даже сюда, в мой родной Зажопинск, дотянулся, зараза, через родного брата. Хахаха. Козлина. Бесит этот айтишник Дорохов.

— Поняла. А книжки я тебе привезу. Или, вернее, отправлю. Так будет быстрее, — сказала я. — И компьютер нормальный будет, обещаю. Это решаемо. Что ещё? Девочка нравится какая-нибудь?

Он покраснел мгновенно, до ушей. Тег я считывать не стала — и так всё было написано на лице крупными буквами.

— Нет. Нафиг они нужны.

— Хахаха! Да кому ты тут лечишь, мелкий! Колись давай, кто нравится?

— Ого ты как изменилась в своей жизни городской!

— Ты о чем?

— Ну как-то наглее в разговоре стала. Была скромнее немного…

— Самостоятельная взрослая жизнь — она такая, суровая. Закаляет. Скромности места нет. Чуть постеснялся и твоё место уже заняли!

«Дорохов, блин…» — подумала я снова.

— Ладно, мелкий. Про девочку рассказывай уже.

— Ну… ммм., есть одна. Машка. С параллельного.

— И как? Общаетесь? Дружите?

— Да не. Она… она вредная. Умная очень, всё время спорит, на олимпиадах меня обходит по информатике. Бесит.

Я смотрела на него и узнавала. Боже, да это же мини-версия моей войны с Дороховым. Снова Дорохов. Моё наваждение. Моя болючая заноза.

Хмм… Девчонка его обходит — и сразу «вредная», «бесит». Нельзя ведь мальчику так к девушке. И я вдруг почувствовала, как во мне поднимается что-то едкое, личное, совсем не педагогическое.

— Слушай меня, Сань. Внимательно. — Я села напротив, скрестив руки. — Она тебя обходит, потому что она сильная. И это нормально. Девочки бывают умнее мальчиков, кто бы что ни говорил. Часто бывают. И задача мужчины — не соперничать с ней до посинения, доказывая, кто круче, а поддерживать. Уступать, где надо. Помогать. Быть тем, на кого можно опереться, кто берёт ответственность, а не тем, с кем дерёшься за первое место.

Он смотрел на меня недоверчиво.

— Это как? Поддавки, что ли? Погоди, Марин. В дикой природе разве так происходит? Нам по биологии рассказывают совсем другое… Конкуренция, борьба за выживание, верховенство самцов, кроме редких случаев, типа как у гиен, пчёл…

— Ну ты сравнил! Люди — это люди. Животные — это животные.

— А мы разве — не эволюционировавшие животные?

— Блин! Мелкий! Там другое! Не спорь и слушай, что старшие говорят!

Я начинала закипать…

— Слушай и запоминай, когда тебя учит кто-то умнее, опытнее. И не поддавки вовсе. — Я поморщилась. — Уважение. Понимаешь, мир так устроен, что девочкам всё время приходится локтями пробивать себе дорогу. Везде. Им тяжелее. Поэтому если ты хочешь быть хорошим мужиком, ты будешь ей помогать, а не пыжиться, что ты главнее. Защищать будешь. А не меряться, кто на олимпиаде сильнее.

Где-то на втором предложении я поймала себя на том, что несу этот спич с таким напором, будто выступаю на конференции, а не разговариваю с четырнадцатилетним пацаном на кухне в посёлке. И что половина этого — не про Сашку с его Машкой, а про… да, снова про меня с Дороховым. Будь он неладен. Я ему даже мысленно объявила войну, а тут ещё и брата втягиваю в свои разборки…

Нужно остыть, — подумала я почти с нежностью к себе. — Ну что ты к ребёнку прицепилась.

Но остановиться уже не могла, по обыкновению. Эмоциональные тормоза давали эффект медленно, как у поезда на полном ходу.

— В общем, — закруглилась я помягче, — ты с ней не воюй. Ты с ней дружи. Поможешь ей — она это запомнит. А будешь бодаться — только оттолкнёшь. Скооперируйся. Покажи, что на тебя можно положиться. И вообще запомни: настоящий мужик — тот, кто рядом с сильной женщиной не съёживается в гневе, а становится ещё крепче.

Сашка переваривал это с таким лицом, словно я ему теорему доказала, в которой он нашёл дыру, но возразить пока не может.

— Реально. Странно ты говоришь. Твоя манера, — выдал он наконец. — Раньше так не говорила.

— Ага. Раньше я много чего не говорила, — согласилась я. — Запоминай то, чему учу, пока я здесь. И книжки запиши, какие нужны. Конкретно. Я отправлю.

Он кивнул и убежал, довольный, что разговор со мной наконец закончился. А я осталась сидеть в его комнате и думать, что, кажется, только что слегка перепрограммировала мальчишке голову под свою личную обиду.

Ладно, ничего страшного. Хуже не будет. Уступать девочкам — навык в хозяйстве полезный!