Пришел час ночи.

— О, Эйко? — окликнули ее у дверей общей ванной комнаты. Услышав голос Харуки, Эйко облегченно выдохнула и подошла.

Харука была единственной, с кем можно поговорить по душам. Она была самой старшей среди одиннадцати девушек, но этого совсем не ощущалось — в хорошем смысле. Харука со всеми держалась доброжелательно, не зазнавалась и охотно брала на себя то, чем не хотели заниматься остальные. Уборка общей ванной была одним из таких дел. По задумке, они должны были делать это по очереди, распределив дежурства, но постепенно инициатива сошла на нет и все легло на плечи Харуки.

Вообще за уборку отвечала смотрительница общежития, но, когда Харука узнала, что у той болит спина, она сама предложила: «Давайте хотя бы ванную мы будем убирать сами».

Эйко узнала об этом две недели назад. С тех пор она старалась заглядывать в свободное время в ванную и, если находила там Харуку за уборкой, присоединялась к ней.

— Да ладно, Эйко, оставь мне. Завтра рано вставать.

— Но почему не работает система дежурств?

— Так ведь некоторые заявили, что ванной вообще не пользуются. А если устраивать дежурства — убираться придется и тем, кто сюда и не заходил ни разу.

— Ну да…

И все равно это не причина, чтобы Харука взвалила все на себя. Но, похоже, та считала, что лучше потерпеть неудобства, если это поможет сохранить «худой мир». Ей плохо давались споры и склоки, и она чувствовала себя не в своей тарелке, когда кто-то с кем-то ссорился.

К тому же кое-какие выгоды от уборки в одиночестве Харука все же получала. Оттерев все до блеска, она в таком же одиночестве могла насладиться горячей ванной.

— Возможно, это немного эгоистично, но я ведь могу себя порадовать в награду за ежевечернюю уборку? — как-то по секрету призналась Харука Эйко.

— Конечно! — Эйко даже немного рассердилась. — И пусть никто и не думает жаловаться! Тем более такие неряхи!

Здешние обитательницы следили за внешностью и манерами, но аккуратно использовать общую ванную почему-то напрочь отказывались. Те из девочек, кто не довольствовался душем в личной комнате и желал отмокнуть в горячей ванне, сплошь были натурами импульсивными и неорганизованными. Они оставляли на полу ошметки пены от мыла и шампуней, бесцеремонно разбрасывали повсюду пустые упаковки от кондиционеров и пакетики из-под пробников уходовой косметики. Конечно, не все так себя вели. Наверняка среди приверженцев индивидуальных душевых скрывались девочки почистоплотнее.

Эйко и Харука сами предпочитали душ, но они также любили иногда расслабиться в ванне, где можно поваляться в горячей воде, вытянув ноги.

— Хочешь принять ванну? Я приму душ у себя, но свежей воды набрала.

— Да ладно, не нужно мне таких роскошеств.

— А почему нет? Никаких особых правил насчет общей ванной у нас нет, да и все уже закончили с умываниями и ушли к себе, завтра ведь вставать рано. Наверняка давно спят.

Подумав, Эйко решила, что и впрямь в настроении принять ванну. Погреться, расслабиться.

Хотя в ванне и можно было вытянуть ноги, она была не такой уж большой. Одной девушке в ней просторно, но вдвоем уже не залезешь. Поэтому те, кто хотел поплескаться, вынуждены были разыгрывать очередность в «Камень, ножницы, бумага» и купаться по очереди. Эйко это казалось слишком утомительным, поэтому в последние две недели она обходилась душем.

— Ладно, спасибо.

— Ага! Только убери за собой, хорошо?

— Конечно.

— Ну, спокойной ночи.

— Спокойной.

Когда шаги Харуки стихли, Эйко выглянула наружу и прислушалась.

Свет в коридоре уже не горел, только в конце тускло мерцала зеленым табличка «Запасной выход».

Кроме ванной, на втором этаже располагались столовая, комната смотрительницы общежития и учебный зал. Но сегодня был день, когда смотрительница уходит ночевать к себе домой, поэтому на втором этаже никого не было. С других этажей тоже не доносилось ни звука — все общежитие погрузилось в звенящую тишину.

Даже если кто и услышит плеск в ванной — решит, что в такое время там может находиться только Харука. Осознав это, Эйко наконец смогла расслабиться. Она разделась, приняла душ и впервые за долгое время погрузилась по шею в горячую воду. Температура была идеальной, вдобавок вода приятно пахла сливовой солью для ванн. «Харука, как всегда, на высоте», — почти с благоговейным трепетом подумала Эйко.

Глубоко вздохнув, она подняла взгляд на потолок.

Эйко успешно прошла кастинг и получила возможность жить в условиях, которые и присниться могли не каждому. Маленькие, но индивидуальные комнаты с душем, трехразовое сытное питание в просторной столовой…

«Грех жаловаться», как говорила бабуля.

Эйко прикрыла глаза.

Бабушка скончалась месяц назад в больнице в родном городе Эйко. В отличие от внучки, которая легко впадала в уныние, бабушка была женщиной уверенной в себе и статной. Как-то раз, когда Эйко уже готовилась уезжать в Токио, они вдвоем лепили на кухне гёдза и бабушка призналась ей, понизив голос:

— Только тебе скажу, по секрету. Я тоже в молодости мечтала стать актрисой.

Вскоре после того, как Эйко уехала, бабушка слегла. Мама сообщила об этом по телефону и сдавленно добавила: «Едва ли ей много осталось». Эйко очень хотела сорваться домой, но, сколько ни сверлила взглядом плотное расписание, времени на поездку не нашла.

В результате она так и не смогла повидаться с бабушкой напоследок и о ее смерти тоже сообщила мама по телефону. До сих пор Эйко не до конца осмыслила случившееся. Единственное, что зацепилось в памяти из того разговора: за день до смерти бабушка неожиданно заявила, что хочет выпить колы. И почти сразу впала в кому, так и не успев угоститься, хотя кто-то бросился в магазин за колой и бутылку положили бабушке возле подушки.

— Я уже и забыла, что кола такая черная, — тихо добавила мама Эйко.

*

— Вот оно как! Ну и ну… — погрустнел Маэда, стараясь выразить сочувствие. И снова коротко зашипел, втягивая воздух через щель между зубов: «Фшп». — Значит, режиссера тот вариант не устроил?

— Ага. Сказал: «Это ведь обычные пассатижи». Ну, тут он, вероятно, прав… — хмыкнула Мицуки.

Маэда нерешительно улыбнулся в ответ — он был не уверен, стоит ли смеяться.

— Но ведь эти его… фшп… как их там?

— Щипцы для колки арахиса.

— Точно-точно. Разве такие вообще существуют?

— По-видимому, да. Их даже снимали в кино. Режиссер говорит, что несколько десятков лет назад, когда он был еще помощником, такие щипцы после съемок отдали в хранилище мелкого реквизита. Я нашла этот фильм в архиве и посмотрела.

— И что, был там орехокол?

— Как бы не так. Я очень внимательно смотрела и ничего похожего не нашла.

— Уж не приснилось ли это режиссеру?

— Вот и я так подумала.

— Ну и задачку вам задали.

— Да уж… Просто беда.

— В такие моменты хочется вас подбодрить, угостив хорошей выпивкой.

Маэда скрылся в офисном помещении при реквизиторской. Хлопнула дверца холодильника. Пока Мицуки задавалась вопросом, находился ли в холодильнике алкоголь, Маэда уже вернулся с охлажденными бокалами. Такими холодными, что на воздухе стекло сразу запотело, и, хотя внутри ничего не было, казалось, что там уже плещется что-то вкусное.

— Наверное, глядя на меня, и не скажешь… — Маэда расправил плечи и выпрямился, — но когда-то я работал барменом в прекрасном баре в Гиндзе.

— Правда? Я и не знала.

— Но меня переманили… фшп…

Маэда имел в виду кинокомпанию, название которой красовалось и на визитке Мицуки.

— Правда, не в качестве актера, — горько усмехнулся он. — Вы, думаю, не в курсе, но раньше рядом с нынешней столовой был лаунж с маленькой барной стойкой. Хорошие были времена. Каждый вечер люди из студии приходили выпить… фхшп… Всегда царило оживление. Все говорили: «Благодаря вам, Маэда, нам больше не нужно ездить в Гиндзу, чтобы расслабиться».

— Вот оно что.

— Чаще всего я тогда мешал хайболы и виски-колу, ведь редкого и интересного алкоголя у меня в распоряжении не было.

— О, давненько я не слышала о виски-коле. Какая ностальгия.

— На первый взгляд этот коктейль выглядит незатейливо, но мне кажется, что, несмотря на свою простоту, это один из самых вкусных напитков.

Тон Мацуи и то, как тщательно он подбирал слова, расхваливая коктейль, заставили Мицуки невольно облизнуться. Наверняка этот коктейль воистину прекрасен. И тут Маэда предложил:

— Хотите попробовать?

Он еще раз залез в холодильник и достал оттуда хорошо охлажденную бутылочку виски и маленькую бутылочку кока-колы. Поставил на подоконник регистрационного окошка, словно на барную стойку, и добавил:

— Только это секрет. Я это храню в тайне, для себя… Смешивание коктейля оказалось очень простым. В охлажденный бокал Маэда насыпал крупно наколотого льда и быстро покрошил его мадлером. Убедился, что бокал достаточно холодный — настолько, что губы замерзнут, если его коснутся, и высыпал лед, а взамен налил виски и колу в пропорции два к одному.

— Готово!

В повадках и голосе Маэды отчетливо проявилось его барменское прошлое.

По правде говоря, Мицуки не дружила с алкоголем. Всего лишь от полбокала пива она уже краснела до кончиков ушей и теряла координацию. Затем становилась смешливой и болтливой, а в конце бледнела до синевы и со словами «мне нужно прилечь» падала без сил. Поэтому к выпивке она относилась чрезвычайно осторожно.

Но после разговора с Маэдой Мицуки понимала — если сейчас она не попробует его виски-колу, то будет жалеть об этом до конца жизни.

И она оказалась права. Стоило сделать маленький глоток, пришла мысль: «Какая досада, что я не пробовала его прежде!» А через мгновение досада сменилась радостью: здорово, что я попробовала этот напиток! И предвкушением: теперь у меня есть возможность в будущем снова насладиться им при случае.

— Вкусно!

Мицуки искренне порадовалась, что в мире есть такое хорошее слово, как «вкусно». Иначе как она смогла бы выразить наслаждение, которое испытала?

Люди, причастные к миру кино, часто заявляли: «Нельзя бездумно использовать слово „красиво“ направо и налево».

В какой-то момент определение «красиво» стало штампом и потеряло свой вес. Целый букет предпочтений, ощущений и впечатлений впихнули в одно-единственное удобное слово, и в итоге оно утратило нечто важное и придающее ему значимость. Поэтому старшие коллеги наставляли Мицуки: тот, кто посвятил себя сфере искусства, не должен бездумно применять «красиво» ко всему подряд.

Но на опыте Мицуки узнала: каким бы избитым ни было это слово, есть то, что можно описать только им, и никакие синонимы, никакие эвфемизмы не способны заменить его в таких случаях, так как прозвучат низменно и фальшиво.

Поэтому порой Мицуки игнорировала мудрые наставления коллег и искренне, от всей души произносила: «красивый цветок», «красивое лицо» и так далее.

Именно с таким чувством она сейчас выдала свое «вкусно».

— Так вкусно, что голова идет кругом.

Маэда довольно кивнул и отпил из своего бокала. Удивленно выгнул бровь.

— И впрямь голова чуть кружится.

— Ага. Словно весь мир подрагивает.

*

Эйко сама не знала, что было первым — ощущение дрожи под ягодицами или рябь, побежавшая по поверхности воды в ванне.

— А? — пискнула она. Расслабилась, позволив телу немного всплыть, подняла глаза к потолку и еще раз взглянула на воду.

Точно. Непонятная рябь.

И тут вся ванная вдруг содрогнулась и принялась покачиваться.

Поначалу Эйко не поняла, что происходит, и лишь услышав, как дребезжит стекло в мансардном окошке на потолке, осознала: «Землетрясение».

«Это уже сильное? Или не особо?»

Обнаженная, она чувствовала себя ужасно беззащитной и не могла как следует оценить силу толчков. К тому же на малой родине Эйко землетрясения случались редко. Она попыталась встать, но потерпела неудачу. Оставалось лишь вцепиться в бортики ванны и беспомощно наблюдать, как плещется и переливается через край вода.

Вероятно, длилось это не более полминуты, но Эйко землетрясение показалось ужасно долгим еще и потому, что, когда оно закончилось, вода в ванне бурно плескалась какое-то время.

Наконец Эйко кое-как смогла выбраться — уж больно беззащитной она чувствовала себя в ванне. Пошатываясь, она добралась до раздевалки, а как вытиралась и одевалась — даже не запомнила.

Снаружи послышались голоса.

— Ты как?

— Все в порядке?

Эйко поспешно вышла в коридор. Там было все так же темно, но в столовой горел свет. Она побрела на него.

— Ой, Эйко! Все нормально? — Харука подскочила к ней и положила руку на плечо.

— Ага. Неожиданно.

— Сильно трясло!

— Я в ванне даже не сразу поняла, что происходит.

— Еще бы… Ой, у тебя волосы мокрые, — Харука набросила на голову Эйко полотенце, что висело у нее на шее. Тонкая ткань неожиданно приятно согрела. Эйко огляделась, проверяя собравшихся.

Сава, Мидзухо, Нанами… С каждым знакомым лицом она чувствовала, как волнение отпускает.

— Все здесь? — спросил кто-то.

— Да, вроде все, — был ответ.

Так же как Эйко, другие девушки оглядывались, проверяя, все ли на месте. Потом они еще раз пересчитались, на всякий случай.

— Ох, замечательно.

— Все целы.

— Надо же, какое сильное!

— Точно.

Все уже приготовились ко сну и теперь стояли в столовой в пижамах и толстовках, с растрепанными волосами. Некоторые держались за руки. Впервые Эйко видела, чтобы девушки держали друг друга за руки не на репетициях и разминках, где этого требовала работа, а от избытка чувств и желания помочь друг другу.

— Больше трясти не будет?

— Даже не знаю… Бывают же еще афтершоки…

— Говорят, пятый уровень! — кто то уже достал смартфон и теперь вслух сообщал новости. — И эпицентр был в Токио…

— В этих местах они часто бывают, да?

— Я первый раз с таким сильным столкнулась…

— А разве система безопасности общежития не должна была известить?

— Кажется, она только на случай пожаров, нет?

За разговорами одиннадцать девушек расселись за большим круглым словом и бросились писать и звонить близким. Эйко тоже написала сообщение матери, но та не ответила — наверное, спала.

— Неужели в Токио такие землетрясения — обычное дело? — кто-то подошел к окну и выглянул на улицу. — Так тихо, будто и не было ничего.

— Наверняка так и есть. Похоже, никто и внимания особо не обратил.

— Я бы так не смогла.

— И я!

— У меня фигурка Бэтмена с полки упала!

— Ой, Саки, тебе нравится Бэтмен?

— Ага. Он мой кумир.

— Правда? И мой!

Никогда прежде в столовой не было так оживленно.

Эйко вспомнила совет оператора «Токийской службы поддержки 03». Эта женщина предложила поговорить со всеми, когда получится собраться вместе. Сказала: «Разговор — это очень важно». Так, может…

— Послушайте… — набравшись смелости, начала Эйко, но тут кто-то особо чуткий произнес: «Ой», и тут же стол, стулья и окна вновь с дребезгом затряслись.

— Опять?!

— Афтершок?

На удивление, никто не ударился в крик и панику, разве что испуганно вздохнул или ойкнул. И никто не попытался встать. Словно по заранее обговоренному сценарию, все остались сидеть за круглым столом, крепко держа соседок за руки.

*

— Погодите-ка, — поднял Маэда глаза к потолку. — Голова идет кругом не от коктейля. Это землетрясение, — хладнокровно рассудил он.

— Ой, серьезно? — Мицуки уже слегка опьянела.

Казалось, в Маэде проснулись древние инстинкты. Он весь собрался и нахмурился, прислушиваясь к ощущениям.

— Довольно сильное.

Хранилище малого реквизита было двухэтажным, но местами стеллажи проходили между перекрытиями этажей до самой крыши. Если такое рухнет — мало не покажется. А даже если и нет, хранилище забито всевозможными мелкими предметами, для которых землетрясение — злейший враг. Однако что-либо предпринимать уже поздно. Оставалось лишь надеяться на лучшее.

Тут угловые полки, которые и раньше не выглядели устойчивыми, начали заваливаться набок. Опрокинулось все в момент. Стеллажи цепляли друг друга, словно костяшки домино, экспонаты грохочущей лавиной полетели на пол.

Мицуки окончательно протрезвела. Поспешно отставив бокал, она отвернулась, защищая лицо от взметнувшейся в воздух пыли, но все равно закашлялась, а за ней и Маэда. Мицуки увидела, что его волосы и даже ресницы присыпаны белоснежной мелкой пылью.

Толчки наконец прекратились.

Все еще кашляя, Маэда поднялся на ноги и попытался включить свет, но обнаружил, что выключатель погребен под упавшими вещами и до него не добраться.

В качестве временной меры он включил оказавшийся поблизости съемочный прожектор. Осветив место обвала, Маэда и Мицуки увидели, как что-то белоснежное парит в луче света, словно снег.

— Ничего себе, сколько пыли, — сдавленно произнесла Мицуки, прикрывая рот и нос.

— Это не пыль.

Маэда повозился с прожектором и направил его чуть правее.

— Вон, смотрите. Порвался страховочный матрас, которым пользуются каскадеры. Это перья.

Крохотные белые перья разлетелись по хранилищу и теперь плавно, словно в замедленной съемке, оседали на пол. А рядом с порванным матрасом, исторгнувшим перья, что-то металлически блеснуло под светом прожектора. Мицуки пригляделась. Что-то знакомое…

— Так вот как оно выглядит!

Вещь безумно походила на то, что режиссер упорно рисовал ей в блокноте.