Когда Мицуки посмотрела на часы, те как раз показывали час ночи.

После землетрясения прошли почти сутки, когда Мицуки со своей нежданной находкой постучалась в офис режиссера.

— Прости, что назначил так поздно, — извинился тот, но Мицуки понимала — он еще больше загружен. С первого взгляда было видно, что он не спал: щеки грустно обвисли, под глазами круги.

— Ты писала, что нашла орехокол для арахиса?

— Да.

Мицуки достала из сумочки и показала ему предмет, завернутый в пузырчатую пленку.

— Вчера во время землетрясения рухнули стеллажи, и он выпал откуда-то из глубин хранилища.

Режиссер поспешно сорвал пленку и с изумлением оглядел вещь.

— О! — воскликнул он с восхищением. — Точно, это оно!

Когда несколько дней назад Мицуки принесла ему пассатижи, режиссер был недоволен. Но орехокол для арахиса, найденный в хранилище, внешне был очень похож на пассатижи. Только клешни не такие узкие. Плоские, широкие, они идеально подходили для того, чтобы положить между ними продолговатый орех и раздавить скорлупу. Сразу видно, для чего предназначены.

— Мне его подарили в путешествии.

— В путешествии?

— Да. Еще в студенчестве.

— Скажите… — с легким нажимом спросила Мицуки, — он и правда был в том фильме, о котором вы мне говорили?

— Да, точно.

— Понимаете, я его сегодня еще раз посмотрела и так и не увидела ничего похожего…

— О, он появляется буквально на мгновение. Секунда, может, две. И все равно я был ужасно рад тогда, что они попали в фильм.

— Но почему?

— Вещь очень памятная. Как бы сказать… Это все равно что душа самого моего первого фильма, который я снял еще в студенчестве.

— Душа? — непонимающе нахмурилась Мицуки.

И тут режиссер пустился в пространное повествование. Темп его речи ускорился, будто своим вопросом Мицуки нажала кнопку перемотки видео.

— Я ведь попал в мир большого кино именно потому, что мой первый фильм хорошо приняли. У меня тогда был друг из Америки, и он позвал меня в гости в Джорджию, это штат далеко на юге от Нью-Йорка. Очень большой, прямо дух захватывает от тамошних просторов.

Рассказ грозил затянуться надолго.

— Так вот, фильм снят там и называется «Южный пес». Вообще-то я ехал в США не для того, чтобы снимать кино, а как турист. И камеру захватил для съемок на память. Так как снимал я, меня самого в них нет — только голос. Зато постоянно мелькает мой американский друг, выросший в Джорджии. А он очень хорош внешне и в кадре смотрелся здорово. Да и природа вокруг была прекрасная. Поэтому стоило начать снимать, и сам собой стал получаться фильм, что-то вроде документальной короткометражки.

— Ого… — вставила Мицуки дежурное междометие, чтобы поддержать разговор.

— Ну, мне кажется, оператор из меня вышел неплохой. И местные попались очень фотогеничные. Они там выращивали арахис. Я оказался там как раз во время сбора урожая и помогал собирать орехи, высыпать их в грузовичок, а потом вместе с ними долго, до ночи, трясся в нем, везя урожай до фабрики. Причем все это время почти не выпускал из рук камеру. И тогда…

Режиссер неожиданно замолчал на мгновение и прикрыл глаза.

— Что-то вдруг бамкнуло… Даже не так, скорее грохнуло. С такой силой, будто машину снесло с дороги. Я хоть и сказал «грузовик», но он был небольшим, поэтому если сталкивался с чем-то или камешек с дороги бил по корпусу, звук получался громкий, но этот… Он был из другой категории. Почти как оружейный выстрел. Я испугался, тем более что непонятно было. И тогда сидящий рядом друг объяснил: мы собаку сбили. Собаки там в основном дикие, большущие, так что речь не про чьего-то питомца…

Режиссер открыл глаза.

— Тот момент я умудрился очень четко заснять на камеру. Грохот, то, как грузовик вздрогнул от удара. Именно эта сцена стала кульминацией моей короткометражки, и мне от этого всегда было не по себе. Конечно, собаку сбил не я, но ведь я использовал ее смерть для фильма, который открыл мне дверь в мир кино… Нехорошо вышло.

— Ага… — Мицуки успела втянуться и слушала уже с интересом.

— Поэтому я и фильм назвал «Южный пес», и подпись добавил: «Посвящаю его тому безымянному псу», но и этого мне показалось недостаточно.

Режиссер погладил орехокол, словно собаку.

— И тогда я решил: если стану профессионалом и когда-нибудь начну снимать настоящее кино, нужно обязательно спрятать в фильме особый символ, напоминающий о той собаке, чтобы почтить ее память. А в качестве символа выбрал эти вот щипцы для арахиса, подаренные мне другом из Джорджии. В те времена я был лишь помощником режиссера, так что тайком от него сговорился с Ямато, которая тогда работала с мелким реквизитом, и попросил ее подложить орехокол где-нибудь с краю, чтобы хоть на мгновение он попал в кадр. И все получилось. Тогда мне было достаточно и этого, но теперь я уже сам режиссер и получил возможность снимать большое кино с хорошим бюджетом, поэтому хочу снять щипцы не украдкой, а так, чтобы они основательно попали в кадр. Нынешний фильм идеально подходит, так что я бросился искать щипцы, но никак не мог их найти. Подумал, наверняка Ямато тогда сдала их в хранилище мелкого реквизита, значит, там они и лежат до сих пор. Пробовал сам поискать, но не нашел…

— И поэтому попросили меня найти их?

— Ага. На самом деле мне нужны были именно эти щипцы, но съемки — это всегда битва за скорость, и я не мог задерживать процесс из-за своих личных обстоятельств. Вот и решил — ну пусть хоть что-то похожее будет. Как здорово, что они нашлись! — выдохнул режиссер. Мицуки невольно кивнула. — В общем, для меня этот орехокол на съемках все равно что панихида для безымянного пса.

Голос режиссера зазвучал тише:

— Это ведь те ребята из Джорджии сказали мне, что щипцы предназначены для колки арахиса. А я и не знаю толком, как ими пользоваться. Если подумать, выглядят они как обычные пассатижи.

— Есть такое.

— Может, они меня просто пожалели. Они умели и голыми руками арахис колоть, без всяких приспособлений. А мне даже для такого дела поблажка нужна была. Но я уверен — в этих щипцах дремлет душа сбитого пса, и ради него я хочу снять их в кино.

«Хм, — подумала Мицуки. — Такое ведь уже было».

Ее пронзило ощущение дежавю. Кто-то уже рассказывал ей что-то о «панихиде», «душе»… Мицуки задумалась.

Когда же это было?

Покинув офис режиссера и выйдя во внешний коридор, она продолжала гадать: «Когда это было? С кем же я тогда говорила?» И так, сама того не заметив, дошла до хранилища мелкого реквизита.

«Точно, надо поблагодарить Маэду», — переключилась она.

*

— Что вы, я ведь ничего не сделал. Это мне нужно вас благодарить. Вы с таким удовольствием пили мой виски с колой, что я ударился в ностальгию, — с улыбкой принялся отнекиваться Маэда.

— Значит, вам было приятно вспомнить прошлое? — спросила Мицуки.

— Хм… — задумался Маэда и кивнул. — Да, думаю так.

— А нынешняя работа вам не нравится?

— Не то чтобы. В реквизиторской уютно… фшх… Тут столько всякой всячины, что ощущаешь себя хранителем всего сущего. Но…

Улыбка Маэды слегка погасла.

— Понимаете, я все же… Как бы сказать… Люблю людей. Потому и готовил каждый день алкоголь для других… фшх… Ведь когда мешаешь клиентам алкоголь, те хоть и незнакомцы, и встреча лишь на один вечер, а все равно с каждым поговоришь. Весело тогда было. Хорошие времена, и вспомнить их приятно.

— Но тогда, — вырвалось у Мицуки, — почему бы вам снова этим не заняться?

— Чем?

— Работать барменом.

— Барменом? — Маэда изумленно уставился на нее. — Но я ведь уже ушел из профессии…

— Насовсем?

— Ага.

— Просто по вашему рассказу кажется, будто вы случайно попали на работу в хранилище, а вовсе не по велению сердца.

— Да я ведь и немолод уже…

— И что? Конечно, хорошо, когда за барной стойкой молодой красавчик, но мне кажется, еще лучше, если коктейль готовит умудренный опытом джентльмен с сединой в волосах.

— Правда?

— Я бы каждый день в такой бар ходила.

Конечно, Мицуки слукавила. Она почти не пила спиртного, поэтому вряд ли ходила бы в любой бар каждый день. Но вчерашний виски с колой показался ей сказочно вкусным — куда вкуснее, чем представлялось, несмотря на простоту ингредиентов.

— Вы ведь настоящий профессионал своего дела.

Маэда гордо вскинул голову.

— Думаете?

— Уверена.

— Вот как…

*

На следующий день, благодаря тому что щипцы для арахиса нашлись, Мицуки смогла с чистым сердцем взять выходной и воспользоваться возможностью заглянуть в комиссионный магазинчик «Ибараки». Пусть пассатижи и не подошли, она решила поблагодарить продавца. Хотя, если честно, это был лишь предлог и на самом деле Мицуки просто хотела еще разок заглянуть в странный магазинчик уже не ради работы.

В прошлый раз она взяла визитку, где было написано, что магазин открывается с девяти вечера. Мицуки горела предвкушением, поэтому пришла немного раньше, около восьми сорока, и обнаружила, что «Ибараки» уже открыт — вывеска над ним неярко светилась.

Когда Мицуки вошла внутрь, владелец так же, как и в прошлый раз, сидел за стойкой в глубине. Вид у него был сонный — он тер глаза, словно только-только проснулся.

— Здравствуйте, — подала голос Мицуки.

Ибараки поднял на нее заспанный взгляд.

— О, снова вы? — вспомнил он.

Это ее порадовало. Глаза как раз привыкли к тусклому освещению, и она увидела, что большой палец правой руки Ибараки забинтован, а сама рука лежит на подушечке, водруженной на стол.

— Простите, — почему-то склонил голову Ибараки.

— Что вы, что вы, — только и смогла ответить Мицуки.

Извиняться тут явно было не за что, но раз уж извинение последовало, ей пришлось спросить: «Что-то случилось?»

— Тендосиновит, — равнодушно ответил Ибараки. — Я недавно вот что отыскал. — Он показал на небольшую подзорную трубу на столе. — Назвал ее усилителем лунного света и взялся отчищать. Так увлекся — не остановиться, и вот до чего дочистился.

— Надо же…

— Напомните, как вас зовут? Кажется, вы в прошлый раз оставили визитку и рассказывали, что работаете с реквизитом…

— Мицуки Саватари.

— Мицуки? Какое славное имя. Давайте я так и буду вас звать?

«Чего?» — неожиданная фамильярность привела Мицуки в замешательство[15], но посте того, как похвалили ее имя, возражать уже было неловко.

— Если вас устроит… — невпопад ляпнула она и ощутила, что заливается краской.

— Скажите, Мицуки, — подхватил Ибараки, — а как вы обычно на рабочую руку наносите лекарство или пластырь наклеиваете?.. О, или вы не одна живете?

— Одна.

— Вот как. У меня, как видите, не пластырь, а бинт, но я один живу, вдобавок истинный правша.

— Ясно… — Мицуки едва не прыснула от смеха, до того неожиданную тему поднял Ибараки. И что еще за «истинный правша»?

— Сложно говорить за всех, но мне кажется, правая рука у меня очень ловкая — ловчее, чем у многих. При этом левая ужасно неуклюжая, я почти ничего не могу ею делать. Поэтому, когда нужно забинтовать правую руку левой… Сложно передать словами, как мне приходится ухищряться, какие кульбиты совершать…

— Вот как, — Мицуки уже не смогла сдержать улыбку.

«Что он несет… Но он забавный. Такой чудак».

— Времени я потратил ужасно много. Полчаса, не меньше. Мне они и вовсе вечностью показались. А ведь правая рука — мой главный рабочий инструмент. Когда я все делаю левой, кажется, будто начинаю двигаться как в замедленной съемке.

— Понимаю, — на самом деле Мицуки не очень-то его поняла, но решила из вежливости поддержать разговор.

— За что ни берись — всюду не успеваешь. Поэтому сегодня я пришел на полчаса раньше, чем обычно, чтобы поднять жалюзи левой рукой. К открытию подготовился быстрее, чем ожидал, вот и открылся раньше. Но ради этого и встать пришлось раньше обычного, поэтому спать хочется жутко. Понимаете, у меня синдром колыбельной. А сегодня я не выспался, поэтому ужасно сонный.

— Это заметно.

— Правда? — почесал затылок Ибараки. — Но я хоть и медленно, а всю работу сделал. Усилитель лунного света закончил чистить и подремонтировал по мелочи. Наконец он готов к продаже.

— А что это? — спросила Мицуки на свою голову. И не скажешь сразу, было ли это роковой ошибкой или нежданной удачей.

— О, это… — Ибараки поднял усилитель лунного света, осторожно двигая травмированной правой. — Попробуйте в него заглянуть.

Заинтригованная, Мицуки послушно поднесла трубу к правому глазу, но увидела лишь смутные тени.

— Ничего не видно, да? — предвосхитил ее реакцию Ибараки. — В помещении она не работает. Это труба для наблюдения за луной. Она раскрывается, лишь когда направлена на ночное небо. Но сегодня над магазином пасмурно, так что луны не видать.

Мицуки едва сдержала колкость: «Только над магазином?» — но Ибараки так добросовестно объяснял, что она промолчала.

— Вот когда луна на небе — совсем другое дело! Если направить эту трубу на звездное небо, будет видно сразу две луны, представляете? Хотя невооруженным взглядом видна лишь одна. А в трубе всегда две. Разве не потрясающе?

Тут Мицуки захотелось уже не шпильку вставить, а честно переспросить: «Чего-чего?»

«Это ведь просто расфокусировка. Когда увеличительный прибор расфокусирован, предметы в линзе двоятся. Только и всего…»

— Вы понимаете, что значат эти две луны? Вполне возможно, и наша планета, и этот город, и мы с вами — и все в мире дублируется где-то.

«Не думаю, что такой вывод уместен… Или возразить будет грубо? Он правда так считает или просто мелет языком, чтобы набить цену сломанной вещи? Непонятно… Но что-то в этой неопределенности мне нравится».

— А значит, даже прямо сейчас в таком же городе живет другой я, и он, может, и руку не травмировал, и синдромом колыбельной не страдает, и вместо того, чтобы вести ночной образ жизни, радостно гуляет под палящим дневным солнцем. Я в этом совершенно уверен!

Пока Ибараки рассказывал, в груди Мицуки что-то сжалось. «Хм… А ведь что-то такое уже было. Кто-то мне уже говорил подобное». То же чувство, что и вчера, когда режиссер рассказывал свою историю, как справляет панихиду по душе сбитого пса.

«О!» — пока мысли Мицуки обретали форму, она поняла еще кое-что. Когда Ибараки спросил ее: «Или вы не одна живете?» — он посмотрел на ее пальцы не потому, что до этого речь шла о травме руки. Осознав это, она запоздало накрыла правой ладонью кольцо, блестящее на безымянном пальце левой[16].

*

К западу от Токио располагался городок Т., а уже на его западной окраине стоял маленький кинотеатр «Синемаполис-3».

Сюро остановился на тротуаре перед кинотеатром, поднял взгляд к ночному небу, затянутому тучами, и горько усмехнулся сам себе.

«Ну я и забрался. Это уже ненормально…»

Он взглянул на часы: девять вечера. До начала сеанса еще есть время. Билет Сюро уже купил, делать было особо нечего. Пришлось встать под светом вывески и поизучать буклет, который выдали вместе с билетом.

Фильм назывался «Пропавший». Имена режиссера и актрисы в главной роли ни о чем не говорили Сюро. В буклете было написано, что, вероятно, даже заядлые киноманы не знают о существовании этой кинокартины, снятой около полувека назад.

По всей видимости, фильм ни разу не показывали публике, а пленку недавно случайно обнаружили в архиве этого маленького старого кинотеатра. «Насколько нам известно из архивных записей, этот показ станет премьерой. Мы не знаем, почему уже готовый фильм не увидел свет и как пленка попала к нам. Это еще предстоит выяснить», — значилось в буклете.

Сюро не был киноманьяком, охочим до редких кинопленок. Фильм заинтересовал его потому, что второстепенную роль директора ветеринарной клиники в нем вроде как играл отец. Как-то раз Сюро между делом набрал его имя в поисковике, нашел информацию об этом фильме и, обнаружив подпись: «Идет в кинотеатре», бросился покупать билет. Судя по его изысканиям, полных тезок в мире кино у отца не было, поэтому, раз уж его имя значилось в описании, это почти наверняка он.

Буклет кинотеатра был чуть больше привычного формата — простая по оформлению брошюра страниц на восемь. Но информация, напечатанная в ней, оказалась очень интересной, и Сюро увлекся.

«Действие фильма происходит в маленьком квартале у реки и начинается с того, что в захолустную ветеринарную клинику приносят неизвестного мужчину, которого едва живым прибило течением к берегу. Там его обнаружила Мицуе, медсестра из ветеринарной клиники, и с помощью работников местной фабрики его принесли в ветклинику для оказания первой помощи. Владелец этой клиники — умелый врач, но пьянчуга, вечно под градусом…»

Сюро прервался. Похоже, буклет подробно пересказывал сюжет фильма, так что Сюро решил дочитать его после просмотра. Но тут ему попалась на глаза колонка «Актерский состав», и, преисполненный надежды, он обратился к ней. Там действительно нашлась информация не только об исполнительнице главной роли, но и об актере, который, скорее всего, был его отцом.

«Директора ветеринарной клиники играет знаменитый актер второго плана Рюитиро Тасиро, сыгравший множество ролей — от благородного главы якудза до потомка обнищавшей аристократической семьи».

«Серьезно?» — не поверил своим глазам Сюро. Годы жизни и краткая биография в буклете не оставляли сомнений, что речь об отце. Но Сюро не то что не видел фильмов, где отец играл бы благородного главу якудза или потомка обнищавшей аристократической семьи, он слыхом про них не слыхивал.

Хотя до сеанса все еще оставалось время, Сюро показал билет на входе и прошел в здание кинотеатра. Холл был крошечным. Оглядевшись, Сюро нашел взглядом сотрудника в черном брючном костюме.

— Извините, — окликнул он его и показал буклет. — Скажите, а кто это написал?

Мужчина окинул Сюро взглядом, кивнул куда-то в сторону: «Вот он» и коротким «эй» подозвал молодого человека, который неловко мялся в уголке.

— Да? — поднял голову юноша. Стоило ему встретиться с Сюро глазами, как его лицо приобрело сложное выражение, будто он увидел нечто хорошо знакомое, но при этом диковинное.