СФ вернулся только ближе к вечеру, когда немногочисленные запасы еды, хранившиеся у него дома, были давно подъедены. Варя полдня проспала — во всяком случае, почти сразу после завтрака она удалилась и из комнаты, в которой СФ ее поселил, не доносилось ни звука; Ольга к ней не заглядывала. Сама она, мучимая угрызениями совести за то, что прогуляла уроки, до условного обеда (состоявшего из нескольких кусочков эмменталя и прямоугольных хлебцев, похожих на картон) составляла список книг для самостоятельного чтения, предназначенный поступающим в 5-й класс. Работа выдалась неутешительной: беглое изучение списков прошлых лет наглядно демонстрировало, что ее коллеги-составители хотели на выходе получить то ли зоологов, то ли священников: две трети перечисленных книг были о животных, оставшаяся треть — с явным религиозным уклоном (детская Библия, «Рождество», «Мальчик у Христа на елке»). Из общего ряда выбивался только одинокий «Робинзон Крузо», советовавший, кажется, Пятнице приучить своих соплеменников питаться не людьми, а, к примеру, козами — ужасная идея, игнорирующая права животных.
Лев Толстой, к слову, детей своих воспитывал в основном на приключенческой литературе, вспомнила Ольга, как раз на «Робинзоне Крузо», «Гулливере» и «Отверженных». Правда, и любовь к животным он, живя в деревне, мог прививать им на практике, а не с помощью «Муму».
Закончив со списком, она некоторое время примеривалась к кофемашине, но сдалась, так и не осмелившись попытаться. Пару часов она просидела в интернете и опомнилась только при очередном появлении Вари — с хаосом на голове и умиротворением во взгляде.
— Сейчас бы супу, — мечтательно протянула та. — Готова немедленно уступить право первородства за чечевичный суп. Или за грибной, что ли…
Она открыла холодильник, достала оставшийся сыр и откусила прямо от куска.
— Кофе сделай, пожалуйста, — попросила Ольга. — Мне эту штуку не укротить.
— Угу. А еды больше никакой нет?
Ольга отрицательно покачала головой, не отрывая взгляда от экрана.
— Кошмар какой, — посетовала Варя. — Мы умрем здесь с голод у раньше, чем он вернется. А если он забудет привезти какую-нибудь еду, я его убью и съем. А давай ему напишем, чтобы не забыл?
— Я уже писала, — ровным голосом сказала Ольга. — Он мне не отвечает. А если с ним что-то случилось? Если они добрались… и до него?
Варя подошла к ней вплотную, подняла ее лицо за подбородок и внимательно заглянула ей в глаза. От нее пахло сном и скошенной травой.
— Ну-ка не реви, — приказала она. — Сергей круче всех, кого я знаю. С ним в принципе ничего не может случиться.
Ровно в этот момент в замке повернулся ключ.
— Ну я же говорю! — развела руками Варя. — Так, быстро слезы вытри, пока он не увидел. — Она скрылась в прихожей, и оттуда донесся ее преувеличенно громкий голос. — О, да ты с пакетами! Я надеюсь, это ужин. Твоя квартира совершенно не готова к осадному положению.
СФ что-то ответил ей, но слов было не разобрать. Впрочем, пресловутые пакеты довольно быстро появились на кухне. Вместе с ними появился и сам СФ — она не двинулась с места, но он подошел к ней сзади и поцеловал в макушку.
— Прости, — сказал он. — Не день, а сумасшедший дом.
— Это что? — Варя открывала коробки с энтузиазмом ребенка, разворачивающего новогодние подарки.
— Ризотто. Посмотри, надо ли его греть.
— Да я его не то что холодным — сырым готова съесть, — заявила Варя. — Ой, Оль, я же тебе кофе обещала!
— Пьешь кофе в семь вечера? — удивился СФ. — А впрочем… Смотрите, у нас есть доступ к башне через ворота между территорией жилого дома и «Космической связью». И мы сможем попасть на место даже сегодня ночью. Так что кофе, пожалуй, выпью и я. Но дальше начинаются проблемы. Чтобы вскрыть бетон, надо загнать туда хотя бы трактор, а лучше дробилку. А это совершенно нереально. Да и шумно будет, перебудим полрайона. Так что или я за следующие часа три придумаю, как решить эту проблему, или…
— Трактор не понадобится, — тихо сказала Ольга.
— Почему?
— Я нашла технический отчет, где есть результаты обследования башни. Выяснилось, что реальная постройка очень отличается от того, что было запроектировано Шуховым. И фундамент — кольцевой.
— Кольцевой? — непонимающе переспросил СФ.
— Ну да. Он идет только вдоль опор и шириной всего в метр. Если Варя права и Коробков спрятал рукопись в центре круга, ничего бурить не придется. Достаточно откопать.
— Ого! — Варя только что не запрыгала. — Какая же ты молодец! А глубоко копать?
— Вот это не знаю. Пишут, что со времени постройки земли наросло немного меньше метра. Сантиметров семьдесят-девяносто. Получается, не больше двух метров.
— Всего-то! Серёжа, всего-то!
— Это все меняет, — серьезно согласился он, как и вчера, накладывая себе на тарелку копну салатных листьев. Перед Варей уже высилась гора ризотто, в которой на вид было по меньшей мере полкило. — Несколько гостей столицы с лопатами и найти, и доставить на площадку куда проще, чем технику. А значит, мы уже сегодня узнаем, есть там письмо или нет.
После ужина он снова удалился в кабинет звонить, Варя ушла в свою комнату, а Ольга осталась прибирать на кухне и, в конце концов совершенно измотанная, выключила верхний свет, оставив только подсветку над кухонной зоной, и уснула прямо в кресле. Никто ее не будил, но спала она беспокойно — то проваливалась в кошмары с бесконечными, совершенно фрейдистскими башнями и ямами, то взмахивала руками и открывала глаза. Где-то в глубине квартиры негромко играла музыка, трудноопределимый инди-поп. Время остановилось; пискнул какой-то гаджет, кто-то тоненько запел по-французски — то ли Варя была полиглотом, то ли это Ольге это снилось.
В конце концов на кухню зашел СФ и негромко сказал:
— Двенадцать. Прости, что пришлось тебя разбудить, но мы пьем кофе и едем.
Ольга на секунду прижала веки кончиками пальцев, прогоняя сон, и встала на ноги. Перед глазами запрыгали золотые точки.
— Я еду с вами.
— Не стоит. — СФ еле заметно покачал головой. — Да и ты сама не хотела.
— Я еду с вами, — повторила она. — Я не могу здесь оставаться еще несколько часов, да еще и в одиночестве. Если Шуховская башня свалится вам на головы, это будет историческое событие, и я хочу при нем присутствовать.
…Машину они оставили прямо на улице Шухова, напротив того самого жилого дома, о котором говорил СФ. Ольга запрокинула голову — пять-шесть окон еще светились. СФ вышел из машины первым и уверенно направился к пункту выдачи на противоположной стороне улицы, у которого толклись несколько темных фигур, тех самых гастарбайтеров — то ли с комбината, то ли местных, это так и осталось ей неизвестным. Из окна машины она видела, как он кому-то звонил, а потом еще звонил и говорил довольно долго. Наконец, закончив, он вернулся к машине.
— Можете пока посидеть здесь, — предложил он без особой надежды на успех. В ответ Варя и Ольга синхронно с двух сторон открыли двери и вышли наружу. СФ еле заметно дернул плечом, но промолчал.
Идти пришлось недалеко. Незапомнившаяся Ольге смурная личность открыла им ворота, украшенные табличкой, которая уведомляла, что Шуховская башня является памятником истории и культуры и охраняется государством. Ольга тихонько вздохнула, но государство спало после трудового дня, и меньше чем через пять минут вся группа уже находилась внутри периметра.
— Во сколько запирать? — поинтересовалась смурная личность.
— Давайте с запасом, — ответил СФ. — В шесть утра.
Личность кивнула и предусмотрительно смылась. СФ снова отошел к своей бригаде, в темноте загорелся красный огонек лазерного дальномера. Завязалась оживленная дискуссия, как найти точный центр круга диаметром сорок метров. Под шумок Варя утащила дальномер и прицелилась в швеллер на противоположном конце площадки.
— Никому нельзя верить, — пробормотала она. — Где же сорок, когда тридцать семь!
— Ты, наверно, сместилась от центра, — вяло предположила Ольга, отошла на несколько шагов и задрала голову вверх.
Отсюда башня казалась огромной, и странно было, что в интернете называли ее легкой и ажурной — толстые металлические палки, опоясанные кольцами, переплетаясь и скрещиваясь, уносились выше и выше, секция за секцией, в бездонную черноту неба. Вертикальные трубы внутренней конструкции терялись в темноте. Ольга попробовала представить себе, какими глазами видел эту громадину рабочий Вася Коробков, когда она возвышалась Гулливером среди скромных малоэтажек Москвы двадцатых, не освещенной еще во всех возможных местах электричеством, задымленной фабричными трубами. Что он видел в ней — невероятную красоту и мощь или странную неуместность? А может быть, как и Ольге, ему было неуютно и страшно смотреть вверх, и если она может мысленно подбадривать себя шутками про хоббитов и Мордор, то он такой возможности был лишен.
А еще здесь было просто непередаваемо холодно, и, несмотря на то что основание башни было окружено домами и деревьями, она продувалась насквозь, причем, казалось, во всех направлениях одновременно.
Ольга достала сигарету. Вызванные СФ рабочие наконец определились с центром и начали копать яму, и это тоже выглядело совершенно дико — яма под башней. Где-то рядом с ними крутилась Варя в яркой куртке, вот кого точно хорошо было видно в темноте, но жители дома номер восемнадцать давно легли спать.
Она малодушно прикинула, не попросить ли у СФ ключи от машины, чтобы укрыться от ветра, ведь земляные работы явно будут продолжаться не один час, но побоялась, что не справится с нелегкой задачей открыть машину самостоятельно и будет чувствовать себя полной идиоткой, как при столкновении с упрямой кофемашиной, а потом заорет сигнализация, и вот это будет уже полная и окончательная катастрофа. И конечно, ни в какую машину не пошла.
Никто не обращал на Ольгу внимания. Она прочитала все новости во всех телеграм-каналах, включая даже самые дурацкие. Дважды обошла башню по периметру изнутри — факела не хватает, иронично подумала она, можно было бы сымитировать какой-нибудь ритуал, но она не включала даже фонарик в телефоне, чтобы не сажать больше зарядку и не привлекать внимания, и, конечно, споткнулась на ровном месте и испачкала брюки.
Не угадала, думала она. Ни при чем тут башня, и письмо Толстого Достоевскому Василий Коробков припрятал под фундаментом какого-нибудь склада или цеха, который давно снесли какие-нибудь предприимчивые рейдеры, а сверху нагородили офисный центр с панорамными стеклами. А письмо, вложенное в рукопись, уехало на свалку в мусоровозе и благополучно там сгнило.
Что скажут СФ и Варя, когда поймут, что она ошиблась? Будут ждать от нее новых неудачных версий или отступятся? Или будут каждую ночь ездить сюда на раскопки, пока шедевр конструктора Шухова все-таки не обрушится на их неугомонные головы?
Она жутко устала. Небо сперва темнело и темнело, а потом, словно сжалившись, начало светлеть. Что-то неразборчиво говорили рабочие — сверху их уже не было видно.
— Есть! — первой закричала Варя.
СФ стремительно обернулся к яме и еще больше, чем прежде, стал похож на хищную птицу. Ольга на негнущихся ногах подошла к нему вплотную и завороженно смотрела, как из глубины появляется довольно большая и невероятно грязная коробка.
— Это что? — спросила Варя, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. СФ присел — полы щегольского пальто немедленно оказались в земле — и провел рукой по черной поверхности.
— Похоже на металлический ящик для патронов, — сказал он с сомнением. — Странно, конечно. Я думал, в то время в основном использовались деревянные. Вскрываем. Где-то у меня перчатки были…
— А представляешь, если это клад, но какой-то другой! — предположила Варя. — Может, во время войны что-то закопали. Может, это вообще бомба! Или те же патроны.
СФ промолчал, но она сама поняла, что сейчас неподходящий момент для таких предположений, и умолкла.
— Помоги-ка, — приказал СФ рабочему. — Крышку надо снять. Задвижки эти мы, наверно, открыть не сможем.
— Сшибить можно.
— Только аккуратно. Погоди, я сам попробую.
Куда разумнее было бы забрать домой этот ящик и возиться с задвижками хоть до утра, подумала Ольга, но он не может ждать даже лишней минуты. Ему надо знать сейчас. СФ натянул строительные рукавицы. Раздались глухие удары. Ольга опять машинально взглянула на окна — не горело уже ни одно, да и стук соседям Шуховской башни был не слышен.
Варя громко, прерывисто вздохнула.
И крышка подалась.
— Посвети, — скомандовал СФ в пространство.
Ольга достала телефон и включила подсветку. Все трое присели на корточки.
То, что увидела Ольга, больше всего напоминало чьи-то останки, завернутые в прогнивший саван, как показывают в кино про зомби-апокалипсис.
— Внимание, вопрос знатокам: что в черном ящике? — тихо продекламировала она. — Простите, это я от нервов чушь несу. Но, правда, что это?
— Рогожа. Судя по виду, когда-то была промасленной. Вот варварство, — пробормотал СФ. — Только бы чернила уцелели. Впрочем, Достоевский писал железистыми, может быть…
И двумя руками бережно развернул задубевшую от времени и грязи рогожу. Рогожа жалобно захрустела.
Да, это была рукопись. Чего именно — было не разобрать, на первых нескольких листах чернила размазались и высохли неразборчивыми пятнами. Но чем дальше СФ переворачивал листы, тем больше попадалось сохранившихся слов и кусков, и Ольга, которую учили читать на дореволюционных изданиях «Серебряных коньков» и «Маленького лорда Фаунтлероя», без особого труда разбирала написанное.
— Это она, — прошептала Ольга. — Это настоящие «Братья Карамазовы».
— Да, — тихо согласился СФ. — Но где же письмо?
— Только не торопись, — попросила она. — Пожалуйста, прошу, осторожнее с ней. Она не имеет цены. Она…
— Я знаю. — Он медленно перекладывал лист за листом. — Конечно.
— Смотри, Тургенев и Толстой… — Она даже задержала дыхание.
Между мелкими ровными строчками попадались рисунки. И действительно, на сто двенадцатой странице справа Достоевский изобразил два очень узнаваемых профиля — Толстого и Тургенева — рядом. Оба смотрели в одну сторону; в похожем стиле в советское время изображали Маркса и Ленина.
— Но он же никогда не видел Толстого.
— Никогда. Но, может быть, по фотографии?
— Даже если тут нет письма…
Но письмо было. Пристроив рукопись на внутреннюю часть рогожи, СФ снял перчатки и только тогда взял в руки вскрытый коричневый конверт без подписи и адреса, достал оттуда сложенный вдвое единственный листок и, почти не дыша, развернул его.
Он был удивительно спокоен. У него даже не дрожали руки.
В ярком свете фонарика Ольгин взгляд выхватил отдельные фразы: «Любезнейший Фёдор Михайлович», «нынешняя моя французская жизнь под чужой личиной», «хоть и не быть мне никогда в Петербурге», «Ваш всей душой, Л. Толстой». Да, это было оно.
СФ сложил листок раньше, чем она успела дочитать.
— Думаю, это то, что мы искали. Яму можно закапывать. Варя, подержи, пожалуйста, рукопись, мне надо расплатиться с ребятами.
— А можно я подержу? — попросила Ольга с замиранием сердца.
— Варя, — с нажимом повторил СФ.
Не глядя на Ольгу, Варя осторожно взяла у него рукопись. В отличие от них двоих, она словно и не интересовалась ее содержимым, не пыталась ее рассматривать, но держала крепко и внимательно, как младенца в пеленке.
— Не успела прочитать, — вздохнула Ольга. — Может быть, потом получится, когда вернемся… Как думаешь, примет он во внимание, что все-таки я его нашла, или до публикации не даст мне взглянуть на него даже одним глазком?
На удивление Варя промолчала. Она так и стояла, осторожно сжимая пальцами драгоценные листы, и не проронила ни слова до тех пор, пока СФ снова не подошел к ним.
— Все, — сказал он. — Варя, подождем ребят еще немного и едем.
— «Варя»? «Едем»? — холодея, переспросила Ольга. — А я? Я не еду?
СФ повернулся к ней и посмотрел ей в лицо, куда-то мимо глаз, длинным, ничего не выражающим взглядом, словно видел впервые.
— Едешь, конечно, — сказал он ровным, каким-то механическим голосом.
Все это было таким странным — черный грязный ящик, черная осенняя земля, молчаливые окна соседнего дома, куски рогожи в грязных потеках, оставшиеся от съемок зомби-апокалипсиса, темно-желтые листы рукописи, которые Варя прижимала к чистенькой светло-зеленой куртке как дорогого ребенка.
— Я все думала, почему ты совсем не боишься, что на нас нападут по дороге или прямо здесь, — проговорила Ольга. — А на нас просто некому нападать. Никто нам не угрожает, никто нас не ищет, никто и знать не знает об этом письме. Кроме вас. Потому что эти страшные толстовцы, которыми вы меня так изобретательно пугали все это время, — это вы и есть.
«Вы, — сказал ему кто-то, — сейчас по известности второй писатель в мире после яснополянского патриарха».
Нет, вы слышали?! Яснополянский, видите ли, патриарх! Не на «Войне и мире» ли, не на «Анне Карениной» ли въехал этот постник, столпник, схимник в мировую литературу? За что этот человек вообще заслужил звание писателя?! А он, истинный автор лучших русских и французских романов, теперь второй. Только второй.
Если говорить начистоту, в последнее время Франции вообще было не до литературы. Шло дело о государственной измене какого-то еврейского офицера из Генштаба, шпионившего в пользу Германии, и все вокруг точно сошли с ума. Половина его знакомых перессорились между собой насмерть, Алексис и вовсе куда-то запропастился. Льва Николаевича это все не слишком интересовало: он не любил политику и, как ни уговаривал его Жиар, наотрез отказался баллотироваться в депутаты.
В январе они с Доде задумали устроить сюрприз для Эдмона Гонкура — день рождения, который тот, движимый старческим отвращением к себе и к окружающим, решил не отмечать. Что ж, пожал плечами Доде и созвал всех к себе как бы на обед; а там уж невзначай выяснилось, что обед этот в честь нашего дорогого друга Эдмона. Гости накинулись на «дорогого друга» с объятиями, и тот, как ни куксился, а все ж оттаял. Пока его в восторге тормошили и желали всех благ, мэтр Золя и мэтр Доде уютно устроились в уголке, чтобы поболтать. Доде-младший отсутствовал, чему Лев Николаевич был только рад: не хватало в очередной раз принудительно слушать сравнительный анализ «Разгрома» с учением графа Толстого, до чего Леон был большой охотник.
— Он очень хотел повидать вас! — защитил брата Доде-старший, не вполне верно истолковав вздохи облегчения своего приятеля. — Но, видите ли, сегодня проходит церемония разжалования капитана Дрейфуса из офицерского звания перед отправкой в ссылку, и в Леоне взыграли гражданские чувства. Заявил, что никак не может пропустить такое событие.
— Дрейфуса, — нахмурившись, повторил Лев Николаевич. Речь вроде шла о том самом германском шпионе, приговоренном к пожизненной ссылке. — Доде, почему вокруг этого столько шума? Разве до него не разоблачали во Франции ни одного шпиона?
— Так ведь Дрейфус — еврей, — смущенно пояснил Доде-старший. — Точнее, был единственным евреем в нашем Генеральном штабе. И надо же было именно ему начать шпионить против Франции! Теперь его преступление легло камнем на всех евреев сразу. Их обвиняют в сговоре, в создании тайного синдиката, в том, что они несут погибель стране, их увольняют с работы… Да что я вам рассказываю! Вы разве не читаете газет?
— В общем, нет, — сознался Лев Николаевич.
— Можно ли писателю быть равнодушным к общественной жизни! — раздался протестующий голос за его спиной.
Леон. Видимо, его гражданское чувство было уже полностью удовлетворено и пора было переходить к обеду.
— Поосторожнее с оценками, Доде, — насмешливо заметил Гонкур. — Не забывай, ты обращаешься к автору «Жерминаля».
Но его уже заглушили любопытствующие голоса:
— Правда ли, что вы видели Дрейфуса, господин Доде?
— Расскажите же, господин Доде!
Леон сделался торжественен и мрачен. Его губы сжались, и Лев Николаевич ужаснулся ненависти, отразившейся на его круглом лице.
— Церемония происходила во дворе военного училища, — начал он свой рассказ. — На плацу построились военные, прочие граждане могли наблюдать только из-за ворот. Но видно было хорошо, я разглядел Дрейфуса во всех подробностях. Это ничтожный и мерзкий человек. Ей-богу, для него выбрали чересчур уж мягкое наказание! Предателя, надевшего в последний раз свой парадный мундир с офицерскими нашивками, вывели на плац под грохот барабанов, и в тишине зазвучал непреклонный, полный презрения голос генерала Дарраса: «Альфред Дрейфус, вы недостойны носить оружие! Именем французского народа вы разжалованы». И знаете что? Он ничего не ответил, даже не опустил головы! Вот до чего глухо его сердце и грязна его совесть!
— Но это же и есть признание вины, — возразила Александрин.
— Как бы не так! Когда все стихли, ожидая от негодяя мольбы о пощаде, он развернулся к войскам и крикнул: «Солдаты, клянусь вам жизнью моих детей, я невиновен! Да здравствует Франция! Да здравствует армия!» По счастью, его быстро прервали. Конвой подтолкнул его вперед, и он пошел мимо толпы, плюющей в него и бросавшей гнилые объедки. А он еще пытался кричать о своей невиновности, смущая людей! Следовало бы заглушать его лживые слова барабанным боем. Говорят, за час до разжалования он во всем сознался конвоиру.
— Сознался! — удивился Лев Николаевич. — Зачем же тогда было кричать?
— Хотел сохранить лицо, — предположил Гонкур.
— Но ведь это не так дурно, что он мужественно перенес унижение? Если бы у него дрожали колени и он плакал, вам бы было легче его простить, Доде?
— Простить?! — скривился Леон всей своей пухлой физиономией. — Что вы, Золя! Он предал Родину!
Потом этот разговор, конечно, позабылся — предал, виновен, сослан, Льву Николаевичу было не до того. К нему обратился доктор Эдуар Тулуз, задумавший исследовать организм известного писателя. Был этот Тулуз преинтереснейшей личностью, и Лев Николаевич согласился, только потом осознав, как это опасно.
— Вам сейчас пятьдесят пять? — спрашивал доктор. — Н-да… Понимаете, вы в хорошей форме, но, по-видимому, ваш организм серьезно износился. Я бы сказал, что вам ближе к семидесяти, несмотря на вашу подвижность.
— А… почему бы вы так сказали? Что мне к семидесяти?
— Ну, у вас, например, очень ранняя стенокардия, — с энтузиазмом сообщил доктор. — Потом, старческая пигментация — видите? Тоже рановато, да.
Et cetera, et cetera[13]. Прямо скажем, не до Дрейфуса. Однако невесть откуда снова объявившийся Алексис, услышав рассказ об обеде у Доде, подверг своего учителя чуть ли не обструкции:
— То есть как это — Дрейфус виновен?! И вы верите таким безмозглым юнцам, как Доде?
— Но ведь Дрейфус сознался, — нерешительно возразил Лев Николаевич.
— Ложь. Ни в чем он не сознавался.
— А решение суда?
— Военного суда? И это говорит мне автор «Разгрома»? Суда при закрытых дверях! — воскликнул Алексис с негодованием. — Это же нарочно было устроено, чтобы избежать огласки!
Лев Николаевич про себя отметил, что измена офицера и составляет компетенцию военного суда, но Алексису было мало.
— Теперь Дрейфус отбывает пожизненное заключение на Чертовом острове, на голой скале на краю света — вы знаете, как его называют? Бескровной гильотиной, да! Ему запрещено говорить, его приковывают к кровати цепями, а самый уважаемый мной человек — вы, дорогой Золя! — сообщает, что он, изволите ли видеть, сознался! У него шесть конвоиров! Чего же они так боятся? Что он переплывет Атлантику на доске?
— Что он покончит с собой? — тихо предположил Лев Николаевич.
— Помилуйте, для них это было бы идеальным выходом из положения! Покончил с жизнью — следовательно, признал вину. Нет, они чувствуют, что дело ненадежно, и боятся. И правильно боятся, — нехорошо усмехнулся Алексис. — Лично я этого так не оставлю.
Так я растеряю всех друзей, беспомощно подумал Лев Николаевич. Хорошо бы составить свое мнение об этом деле, но для этого хорошо бы обратиться к кому-нибудь… спокойному.
Рейнах. Историк, бывший секретарь Гамбетты и, конечно же, депутат — от округа Динь. Он серьезен и безукоризненно честен. Может быть, он сможет внести ясность во всю эту неразбериху. Правда, Рейнах еврей…
Да что же это я, ужаснулся сам себе Лев Николаевич, никак тоже скоро побегу громить кого-нибудь? И пригласил к себе Рейнаха незамедлительно. Тот с удовольствием взялся рассказать дорогому Золя о деле Дрейфуса.
— Не секрет, — начал он, раскуривая трубку, — что Германия, Австрия и Италия имеют у нас разведывательные службы.
И Россия, мысленно прибавил Лев Николаевич.
— И мы у них тоже, — бесстрастно продолжал Рейнах. — Более того, всем прекрасно известно, что службы эти возглавляют военные атташе. Германскую разведку во Франции возглавляет полковник Шварцкоппен.
— Если о нем знают, отчего же его не вышлют? — наивно поинтересовался Лев Николаевич.
— А что это даст? Мы вышлем их главу разведки, они в ответ вышлют нашего. Мы найдем замену, о которой они не будут знать, они найдут замену, о которой не будем знать мы. Никакого выигрыша никому. Да и чем виноват Шварцкоппен? У него такая работа, более того, в определенных рамках он готов сотрудничать — ну, если дело касается конфликта с третьими странами. А вот его французские агенты, за деньги продающие родину, — совсем другое дело. Понимаете, к чему я веду?
— Дрейфус был агентом Шварцкоппена?
— Ну, обвинен он был именно в этом. В нашем Генеральном штабе есть бюро контрразведки, которое занимается выяснением имен германских агентов. Оно носит название Статистического отдела. Вот оттуда-то весной 1894 года и начались утечки. Начальник бюро Сандеггер докладывал о них тогдашнему военному министру генералу Мерсье. Приблизительно в то же время высокопоставленный осведомитель сообщил нашей службе контрразведки, что какой-то француз доставляет сведения Шварцкоппену и Паниццарди — это итальянский военный атташе.
— Вы уж так и говорите — «глава итальянской военной разведки».
— Я это подразумеваю. А в конце сентября в мусорной корзине посольства Германии были найдены обрывки некоего бордеро. Перечня документов, переданных из французского Генерального штаба Шварцкоппену. Есть документ — есть почерк, то есть улика. Обрывки эти доставил помощник Сандеггера майор Анри, теперь он уже полковник, поскольку Сандеггера разбил паралич… еще точнее, сифилитический паралич… а его преемника, полковника Пикара, довольно быстро куда-то услали… Я полагаю, что делу долго не решались дать открытый ход, поскольку громкий процесс мог бы спровоцировать конфликт с Германией. Этим очень любят грозить наши военные чины. А еще они обожают «Либр пароль», отвратительную антисемитскую газетку, в которой каждый день пишут об ужасных существах с кривыми когтями и знаком Каина на челе, желающих поработить мир. Как вам только не страшно беседовать сию минуту с одним из них, — скривился Рейнах. — Хуже французов к евреям относятся только русские… В общем, наши генералы решили: предатель — несомненно еврей. На беду, в Статистическом отделе работал только один еврей.
— Капитан Дрейфус.
— Да. К тому же эльзасец, уроженец спорной территории. Педант, сухарь, друзей не водит, авторитетом не пользуется. Немедленно обнаруживается сходство его почерка с почерком в бордеро. Несмотря на то что Гобер, эксперт Французского банка, не подтвердил сходства почерков, начальник антропометрического отдела Бертильон установил его несомненно. Но Бертильон — антисемит… Дрейфуса арестовали. Заметку об аресте опубликовала «Либр пароль» — запомним это, это важно. Добавлю, что даже начальник тюрьмы был убежден в невиновности Дрейфуса и публично высказывал это мнение, но армейские настояли на своем.
— А что потом? — тихо спросил Лев Николаевич, вспомнив виденную когда-то камеру Петропавловской.
— Потом начались следственные эксперименты, которые должны были установить причастность Дрейфуса к написанию бордеро. Грубо говоря, его заставляли переписывать по многу раз одно и то же: сидя, лежа, правой рукой, левой, при приглушенном свете — лишь бы было похоже на единственную улику. Процесс, как вы знаете, был закрытым — по настоянию армейского руководства, в противном случае, по их мнению…
— Германия объявила бы нам войну?
— Именно, — кивнул Рейнах. — Видите, вы вполне уже разобрались в их логике.
— В чьей?
— Вам имена нужны? Да вы их наверняка сами знаете. Военный министр генерал Бийо, сменивший Мерсье. Начальник Генерального штаба генерал Буадефр.
— Буадефр? — пере спросил Лев Николаевич. — Но это же самый известный из ныне здравствующих военный герой Франции! Он известен в России, ездил на похороны Александра III…
— Ну да, — без особого пиетета согласился Рейнах. — Еще его помощник генерал Гонз. Полковник дю Пати де Клям. Полковник Анри.
— Вы забыли полковника Пикара. Ну, того, что возглавил Статистический отдел вместо Сандеггера.
— С ним темная история, — признал Рейнах. — Я не уверен сам… Но он антисемит, это точно.
— Подождите… — Лев Николаевич потер лоб. — Но, если заметку об аресте опубликовала близкая им «Либр пароль»… следовательно, они сами о нем и сообщили? А секретность?
— Зрите в корень, — согласился Рейнах. — Они бы замолчали и арест, не будь Дрейфус евреем. Знаете, с тех пор я начал покупать «Либр пароль». А заодно и «Журналь», в котором вы публикуетесь… Угодно ознакомиться?
— Я читал «Журналь». Но как-то… стыдно признаться… пропускал материалы, посвященные этому делу.
— Верю, иначе бы вы здесь сейчас не сидели. Так что, посмотрите?
На стол перед Львом Николаевичем легла стопка переплетенных газет.
— Бросьте его в Сену, — прочитал Лев Николаевич. — Иуда, продавший Бога любви и сострадания… Это наш Генеральный штаб — Бог любви и сострадания? А что об этом думают власти?
— Ну… — Рейнах насмешливо склонил голову набок. — Президент Фор — ярый антидрейфусар. Председатель правительства Мелин — соглашатель: мечется туда-сюда, как ощипанная курица. Поговаривают, кстати, что вы с ним знакомы: это правда?
— Нет.
— Понятно. Есть еще Аното, министр иностранных дел. Он вроде как за Дрейфуса, но боится.
— Получается, никого, — вздохнул Лев Николаевич. — Но что же тогда можно сделать?
— Погодите. Это еще не вся история. «Л’Эклэр» опубликовала статью о том, что Дрейфус был осужден не только на основании бордеро и в Генеральном штабе имеется документ, в котором Дрейфус был назван полным именем. А «Журналь» пошел еще дальше — опубликовал этот секретный документ.
— И в нем действительно упомянуто имя Дрейфуса? — с замиранием сердца спросил Лев Николаевич.
— Куда там, — фыркнул Рейнах. — В нем сказано дословно: «Эта каналья Д. становится слишком требовательным». Улика века! Но лучше всех поступила «Матэн» — опубликовала фотокопию бордеро, и…
— И?!..
— …и некий биржевой маклер узнал почерк своего клиента, полковника Эстергази. Который, по-видимому, и является шпионом, чему его образ жизни — он игрок и вечно в долгах — весьма способствует. Теперь брат Дрейфуса Матье пытается добиться пересмотра дела, ведь вина Эстергази может быть доказана. Но без общественной поддержки ничего не выйдет. Конечно, на стороне Дрейфуса некоторые депутаты… Жорес, Кастелян, вице-президент Сената Огюст Шерер-Кестнер… Ходят слухи, что последнему что-то известно об этом деле, что не просочилось еще в печать. Но, буду говорить начистоту, если бы их поддержали вы…
— А Гед? — машинально поинтересовался Лев Николаевич. — Он же социалист!
— А он, видите ли, полагает, что социалисты должны воздерживаться от вмешательства в чисто буржуазные дела.
Вот как.
— Вы можете познакомить меня с ними? С Матье Дрейфусом, с Шерер-Кестнером? Понимаете, я хотел бы лично…
— Разумеется, — пожал плечами Рейнах.
— А материалы, которые я бы мог прочитать? Наверно, у вас есть не только… вот это. — Лев Николаевич одним подбородком указал на стопку антисемитской прессы.
— Конечно, — снова согласился Рейнах. — Читайте.
…Он читал письма Альфреда Дрейфуса, и реальный капитан оказался очень далек от того, что хотели видеть его защитники. Антимилитаристы защищали милитариста. Дрейфус был пропитан патриотизмом и — чего уж там — национализмом. Он хотел бы, чтобы ему простили его еврейство. У него была неблагодарная внешность: мелкие, неприятные черты лица, хилое телосложение, слабый, надтреснутый голос. Он был сух, честолюбив, прямолинеен, преисполнен чувства долга. Он соблюдал устав, чтил закон и гордился офицерским чином.
И он был невиновен. Вне всякого сомнения, он был невиновен.
Он писал жене: «Несомненно, в нашей прекрасной Франции, быстро воспламеняющейся, но великодушной к незаслуженно обиженным, отыщется какой-нибудь честный и достаточно мужественный человек, который сумеет найти истину». Прошло больше двух лет, а такого человека все еще не нашлось.
Рейнах сдержал слово и познакомил Льва Николаевича с Матье Дрейфусом и Шерер-Кестнером, к которому они отправились все вместе.
— Да, — прямо признал тот. — Я располагаю доказательствами того, что в государственной измене виновен другой человек. Эти доказательства две недели назад я представил президенту, председателю совета министров и военному министру. Поверьте, они знают правду. Просто она никому не нужна. Завтра в «Ле Там» будет опубликовано мое требование о пересмотре дела капитана Дрейфуса.
— Там будут приведены эти доказательства? — спросил Лев Николаевич.
— Господин Золя, — вздохнул вице-президент Сената, — если бы я мог их опубликовать, это бы намного упростило дело. К сожалению, мой информатор взял с меня слово, что я нигде не упомяну публично ни его имя, ни характер сообщенных им сведений. Я связан словом; нарушить его не в моих силах.
— Но вы знаете, кто виновен?
— Думаю, что знаю.
— Это Эстергази? — спросил Матье Дрейфус.
После долгой, мучительной паузы Шерер-Кестнер молча кивнул.
— А ваш информатор, — еле слышно произнес Лев Николаевич, — полковник Пикар.
Шерер-Кестнер вскинул на него глаза:
— Я сказал вам все, что мог, господа.
На следующий день он потребовал пересмотра дела. Поток грязи, обрушившийся на него из газет, поверг Льва Николаевича в ужас; теперь, когда он прочитывал их каждый день, он уже начал сомневаться, хорошая ли вещь — свобода печати, если эта свобода используется для подобных инсинуаций. Он воображал, как сам попадет под этот поток, и понимал, что это обязательно произойдет. Так требовало его сердце.
Теперь он ходил в редакцию «Орор», куда его притащил Клемансо, бывший депутат, отчего-то уверенный, что они тридцать лет назад были знакомы. С кем он там был знаком на самом деле, оставалось только гадать, однако же, «я читал ваши статьи, Золя!» — и Лев Николаевич не решился спорить. Рейнах, во всяком случае, знал его хорошо. Клемансо был нервен и энергичен, пожалуй даже слишком; редколлегия «Орор» благодаря ему состояла из одних дрейфусаров. Здесь постоянно заседал Рейнах, приходили какие-то журналисты, адвокаты — брат Клемансо был адвокатом. Здесь публиковалось то, что не осмеливались публиковать другие. Однако в их стремлении к справедливости их обошли на повороте.
— Вы видели?! «Фигаро» опубликовала письма полковника Эстергази!
Лев Николаевич с волнением читал эти письма: «Немцы скоро покажут всем этим господам их настоящее место», «Вот тебе и прекрасная французская армия. Просто позор!», «Мое терпение истощилось. Я намерен предложить свои услуги Турции», «Я не обижу даже паршивой собаки, но с наслаждением умертвил бы сотни тысяч французов».
— Это бомба! — с завистью воскликнул Клемансо. — Как, должно быть, вырастут у них тиражи! Золя, а когда вы уже наконец что-нибудь напишете?
— Моей целью, — обиделся Лев Николаевич, — вовсе не является повышение ваших тиражей.
И обратился в «Фигаро».
Через три дня вышла его первая статья по делу Дрейфуса.
— Эмиль, зачем тебе это нужно? — спросила его Александрин на следующее утро. Голос у нее был усталый. — Нам отказываются продавать продукты в лавках. Знакомые не здороваются со мной, встретив на улице. Говорят, что ты продался евреям за два миллиона!
— Да? — рассмеялся Лев Николаевич. — А неплохо они меня оценили! Довольно дорого, правда?
— Но… зачем? Неужели приятно читать во всех газетах, что ты…
Да, в газетах можно было прочитать теперь, что Золя — ассенизатор, пакостник, итальяшка (знали бы они, кто он на самом деле, верно, вообще бы порвали его на части!), куча дерьма. Все самое ужасное, что он представлял себе, сбылось, но самое любопытное — именно поэтому ему больше не было страшно.
Что там граф Толстой пишет насчет непротивления злу? Это этой-то мелкой гадине подставлять вторую щеку?!
Он продолжал писать статьи в защиту капитана Дрейфуса. И другие продолжали.
И дело Эстергази было передано в суд.
Чем больше Лев Николаевич узнавал об этом человеке, тем больше поражался слепоте офицеров Генштаба: как возможно было не разглядеть в нем предателя? Он игрок, невропат, ненавидит Францию. Оставил жену и детей и живет с бывшей публичной девкой. Постоянно в долгах… и двадцать лет дружит с полковником Анри. Вот оно что. Вот как.
— Вы слышали? Полковника Пикара отзывают из Туниса для дачи показаний!
Оправдание Дрейфуса затягивало его, как водоворот, не давая продохнуть и опомниться. На похоронах старшего Доде Лев Николаевич в последний раз виделся с Леоном: друг другу они не сказали ни слова. Рейнах, холодный, на все пуговицы застегнутый Рейнах, дрался на дуэли с Мильераном — Лев Николаевич узнал об этом слишком поздно, чтобы успеть вмешаться. «Фигаро» отказалась публиковать статьи Золя — в редакцию пачками приходили угрозы. Он шел в Сенат слушать Шерер-Кестнера, сидел на балкончике для прессы и слушал, как из зала раздавались крики: Золя-ассенизатор, Золя-пакостник, Золя-сутенер… Он больше не смеялся. Но и не боялся.
— Зачем тебе это нужно? — спросила его Жанна, к которой он забежал на минутку между заседаниями. Спросила, как Александрин. И добавила: — Почему ты знаешь, что не ошибаешься?
— Будь человечной, — сказал он. — Будь великодушной, Жанна! Будь со мной, когда я говорю, что невинно осужденный подвергается ужасным мучениям и что у меня сердце обливается кровью от тревоги и возмущения!
— Ты говоришь точно с трибуны. — Она расстроенно опустила глаза.
Да, это будущий памфлет зрел, как крупная черная ягода, и это было хорошее чувство.
Ну только этого не хватало!
Константин Петрович все чаще чувствовал себя машинистом скоростного поезда, несущегося на полном ходу через бесконечные пропасти и горы. В первом вагоне едет императорская семья, во втором — его собственная семья, Катя и Марфинька. Остальные вагоны набиты бандитами и девицами из домов терпимости. Чтобы управлять поездом было ловчее, ему предусмотрительно выкрутили тормоза, а в подручные Константину Петровичу выдали выводок макак из ближайшего зоологического сада.
Самая обаятельная и сообразительная из его макак, Владимир Григорьевич Чертков — красавец, умница, блестящий агент, организатор, каких мало, — сейчас стоял прямо перед ним, изучая носки своих ботинок, краснел и мялся, как гимназист. Спасай Россию с такими помощничками.
— Какую еще отставку?! — заорал в конце концов Константин Петрович, совсем уже не в силах сдержаться. — А пенсию вам за вредность не назначить?! Возьмите себя в руки! Вы сорокалетний сильный мужчина, а с какой-то бабой справиться не можете!
— Воля ваша, Константин Петрович, а только графинюшка наша — дьявол, а не баба, — упрямо буркнул Чертков. — Все нервы мне вымотала, а ведь я у них дома теперь даже бываю редко. Как только Борода ее выносит, даже не представляю.
— Да ну прям — «дьявол», — махнул рукой Константин Петрович. — Деньги ей нужны, вот и все. Боится, что Борода все бедным раздаст, а ее и ее никчемных отпрысков по миру пустит. И вдова Фёдора Михайловича что-то, кажется, с нее потихоньку тянет за молчание — я не препятствую, графине Толстой некоторое напряжение даже на пользу. Вы ей только объясните как-нибудь потихоньку, что никто у нее на самом деле доходов не отбирает. Нужно, чтобы Борода говорил побольше о пользе бедности, это верно. А вот раздавать…
— Позвольте вам возразить, — склонил голову Чертков. — Во-первых, Борода совершенно искренне настроен против частной собственности. Я много раз докладывал вам, что он уже давно не играет роль — он живет в ней. Он действительно хочет раздать все свои доходы, не по заданию, а из личных убеждений. Я и то не в силах разубедить его. И кстати, именно поэтому я полагаю, что Борода уже не нуждается в кураторе. Он стал именно тем, кем был должен, — духовным лидером непротивленчества, и ничто его не свернет с этого пути.
— Ну это мы еще посмотрим.
— А во-вторых, она не из-за денег. Она его любит.
Константин Петрович скорчил выразительную мину.
— Ну ладно, возможно, не любит, но жить без него не может, это точно. Цепляется за него как репей. Мысль о его уходе для нее невыносима. Софья Андреевна всю жизнь свою провела в семье и не способна существовать сама по себе просто органически. Да, вы правы, союз их держится не столько на любви, сколько на привычке и страхе разоблачения, но и привычка, и страх — очень крепкий клей. Поверьте, тут дело совсем не в деньгах. Именно поэтому я вблизи от него выжить не смогу. Сила ревности и ненависти графини ко мне такова, что она рано или поздно меня просто отравит.
— Руки коротки, — отрезал Константин Петрович.
Чертков еще немного помялся, затем, видимо, принял какое-то решение, вскинул на Константина Петровича глаза и спросил:
— Петр Иванович не писал вам обо мне?
«Какой еще Петр Иванович?» — чуть было не ляпнул Константин Петрович и тут только сообразил, что речь о Рачковском. Он уже понял, о чем пойдет разговор, но помогать вероломному Черткову не хотелось. И потому он ограничился коротким «нет».
О проекте «Борода» Рачковский будто бы не догадывался. Хотя черт его знает — связи его поражали воображение, и объем поступающей к нему информации Константин Петрович не смог бы оценить даже приблизительно. В Европе люди Рачковского были повсюду. Одно время он как-то неприятно заинтересовался Кравчинским, жившим тогда в Лондоне: приставил к нему филеров на круглые сутки, не удовлетворившись этим, внедрил в его окружение аж двух агентов — немыслимо, думал Константин Петрович, как ему это удалось, ведь Кравчинский был опытнейшим конспиратором! — и даже пытался уличить его в работе на английскую разведку, подбросив ему пачку поддельных писем. Англия привычно пожала плечами и Кравчинского не выдала. В конце концов два года назад автор «Подпольной России» при загадочнейших обстоятельствах погиб, попав под поезд. Ни в одном документе Константин Петрович не встретил упоминания о том, что эта смерть была делом рук российской заграничной агентуры, однако его терзали смутные сомнения.
И если о Бороде Рачковский и не знал, то уж о том, что Чертков работает на Департамент полиции, был осведомлен наверно.
— Я нужен в Лондоне, — тихо проговорил Чертков. — Германия становится все сильнее и опаснее. Визит Его Императорского Величества к королеве Виктории показал ясно, что Англия может стать союзником России в грядущем противостоянии. Но Англия кишит русскими социалистами и либералами всех мастей. Предстоит много работы. И я хотел бы новое, большое дело, хотел бы быть полезным. А Борода уже прекрасно справится сам. Петру Ивановичу не хватает только вашего одобрения.
Константин Петрович слушал его и все хотел в очередной раз одернуть чересчур инициативного агента, но с ужасом понимал, что тот прав. Сближение с Англией стратегически важно. Чертков не растерял контактов в Лондоне, у него великолепная репутация — тамошние социалисты сбегутся к нему сами, стоит ему только сойти с причала. Это было бы крайне полезно. Но…
— Вы не бросите Бороду, — решился он наконец. — Его заносит, и он дуреет без присмотра. Я и так с трудом убедил Синод не отлучать его покамест от церкви. Рано или поздно они это сделают. Вы продолжите переписку, вы продолжите издавать его книги, на английский их переведете — в конце концов, для вашей агентурной работы это будет только подспорьем. И вы будете по-прежнему отчитываться непосредственно мне.
Чертков просиял:
— Конечно же! Непременно! Я уже и план составил. Князь Кропоткин сейчас в Лондоне и давно интересуется Бородой. Вот… — Он полез в портфель и после недолгих поисков выудил нужную бумагу. — Не читали? Старая статья в «Ньюкасл Дейли Кроникл» о Толстом и Каткове. У меня тут целая подборка…
— Не радуйтесь так явно, — поморщился Константин Петрович, возвращая ему статью. — И имейте в виду, Чертков: вас вышлют из России без права возвращения.
— Пусть, — согласился Чертков. — Я сочувствую Бороде и, конечно, его не оставлю. Но, говоря откровенно, за счастье оказаться подальше от ее сиятельства я готов покинуть Россию хоть по частям.