Тело Аверьянова Дмитрия Алексеевича, сорока восьми лет, нашли под утро воскресенья недалеко от запасных путей Горьковского направления. Его сильно ударили сзади по голове тяжелым и длинным предметом, проломили череп. Характер ранения исключал версию несчастного случая; во всяком случае, приехавшая скорая сразу вызвала полицию. Он умер мгновенно, не успев даже удивиться.
При себе у Мити не было ни документов, ни телефона, ни ключей от квартиры, почти никаких личных вещей. С ним остались только гитара в чехле да пара медиаторов на цепочке — Варя, рыдая, рассказала Ольге, что он все время их терял, а на новые денег было жалко и Лёвчик в конце концов взял шуруповерт и просверлил все Митины медиаторы, чтобы можно было носить их на шее.
СФ нашел его очень быстро: позвонив на круглосуточный телефон «Ритуала», он сразу упомянул, что у человека, которого он ищет, гетерохромия, и описал многочисленные Митины татуировки — во всяком случае, те, которые видел и смог вспомнить. В «Ритуале» его направили в морг
СМЭ № 1, к которому прикреплен ОВД Курского вокзала. По горячим следам его попросили приехать на опознание, но до того, как он лично убедился, что неизвестное тело принадлежит именно Мите, он не хотел ничего говорить ни Лёвчику, ни Ольге с Варей.
— Но ты не мог ошибиться? — тихо спросила Варя. — Это… точно?
Она не плакала, но была какая-то заторможенная: говорила с паузами и двигалась медленно, словно все время забывала, кто она и что здесь делает. Кухня была серой от сумерек и сигаретного дыма, Ольга распахнула окно; мелкая холодная морось полетела ей в лицо.
СФ посмотрел на Варю тяжелым взглядом и не ответил.
— Что он там делал? — спросила она, уставившись в невидимую точку перед собой. — Ему вообще не надо было на вокзал, он живет в другой стороне. Он должен был по Земляному Валу дойти до Казакова, потом свернуть направо… какие еще пути, откуда?
«Я ночую на вокзале» — вспомнила Ольга. Поминай теперь как звали. Упустили. Опоздали. Лев Толстой умер на железнодорожной станции. Поэт, панк и гитарист Митя Аверьянов, курьезное безобидное существо с лиловыми волосами, тоже умер около железнодорожной станции.
— Возможно, это произошло не там, — сказал СФ. — Они не нашли… этот предмет, которым его стукнули. Рядом с Митей его не было.
— Может быть, это были хулиганы, — еле слышно предположила Ольга.
Вероятно, поскольку Митя не успел стать ей близким другом, с ней СФ решил не церемониться:
— Какие хулиганы, Оля? Приди в себя. Нас просто убирают по одному.
— Музейщик и? Бегают за нами по вокзалам с монтировками в рукаве? — огрызнулась она. — Ты и полиции так сказал?
— Нет, конечно. И вы не скажете. Кстати, скорее всего, в ближайшее время вас действительно будут опрашивать. Я оставил оперативникам ваши номера телефонов и попросил, чтобы с вами поговорили скорее. Вы обе остались в квартире после его ухода, вряд ли им понадобится встречаться с вами больше одного раза.
— А похороны? — безжизненным голосом спросила Варя.
— Я все устрою, как только отдадут тело. Думаю, это будет быстро. Спишут на хулиганов, как Оля предлагает.
В наступившей тишине Варя достала из шкафчика бутылку — оказывается, они вчера выпили не все, машинально отметила Ольга — и отхлебнула разом не меньше стакана.
— И с Лёвой, и с Никой уже беседовали. — СФ сосредоточенно потер небритую щеку краем манжеты. — Я настоял, чтобы это сделали поскорее, потому что сегодня же вечером отправляю обоих в Эмираты. Отправлю и вас, но сперва вы должны поговорить с полицией. До этого момента…
— Я никуда не поеду, — неожиданно твердо заявила Варя и со стуком поставила бутылку обратно в шкаф, не предложив больше никому. — Я хочу похоронить Митеньку. И… я хочу поговорить с Витей.
— Исключено, — отрезал СФ. — Ты не будешь с ним говорить. Подумай, Варя, ведь это мог сделать даже он сам. Митя его хорошо знал, он мог…
— Я в это не верю! — отчаянно заорала она. — И перестань так говорить! Я его знаю лучше, чем ты!
— Мне кажется, никто из нас его толком не знал, — тихо сказал СФ и опустил взгляд. На его запавших щеках проявились темные тени, и он выглядел очень, очень уставшим.
— Погодите… — Ольга в смятении взялась пальцами за виски, в которых отчаянно стучало. — Какие еще Эмираты? А работа?
СФ щелкнул зажигалкой и посмотрел на Ольгу своими ястребиными глазами сквозь дым. Потом перевел взгляд на Варю, съежившуюся на диванчике, где еще вчера сидел ЛГ/КМ, и обнимавшую цветастую подушку, на которой он лежал головой.
— Послушайте, вы обе, — сказал он наконец. — Я все понимаю. Горе. Шок. Растерянность. Я чувствую себя ничем не лучше. Митя был и моим другом тоже. Но я очень вас прошу: повзрослейте, возьмите себя в руки и перестаньте нести дичь. Какой Мартов? Какая работа? Вас завтра могут убить, вы это понимаете? И, мало мне Мити, мне придется хоронить еще и тебя, Варя. Или тебя, Оля. Так что вы обе без разговоров поедете туда, куда я скажу, и пробудете там, сколько я скажу. И давайте, пожалуйста, без истерик.
В наступившей тишине Варя встала и снова потянулась за бутылкой, отпив на этот раз до половины. СФ забрал у нее бутылку и отдал Ольге. Той пить не хотелось вовсе, и она, не придумав ничего лучше, так и держала ее в руках.
— Я ценю твою заботу, — проговорила она. — И поверь, я не истерю. Но то, что ты предлагаешь, нереализуемо. У меня нет даже загранпаспорта.
СФ уставился на нее с немым изумлением. Судя по его виду, мысль о том, что в мире существуют люди без загранпаспортов, посетила его впервые.
— Я попробую что-нибудь сделать, — сказал он наконец.
— Насколько я понимаю, чтобы что-нибудь сделать, нужна справка с места работы, на которую ты предлагаешь мне не ходить. Ну допустим, пару дней я смогу симулировать пищевое отравление или что-то в этом роде. А дальше? Принесу в отдел кадров какой-то липовый больничный, который я даже не понимаю, где взять, но при этом запрошу справку для загранпаспорта? Хлипкий какой-то план, ты не находишь? И ведь мы даже не понимаем, сколько времени понадобится, чтобы… это все прекратилось. И что это вообще означает. Что собираешься делать ты сам? Ты тоже уезжаешь?
— Конечно нет.
— Ты собираешься с ними воевать? Один против… неизвестной могущественной группировки?
— Я не один, — он пожал плечами. — У меня тоже есть ресурсы.
— Вот это мне и непонятно, — спокойно сказала она. — Откуда? Твоей группой для работы по Толстому были мы. Этой группы больше нет. Может быть, ты припрятал где-то запасную? Нет? Я так и думала. Потом, у тебя на хлебокомбинате есть служба безопасности, это я помню. Но ты вроде директор, а не собственник, то есть наемный персонал. Это не твои личные безопасники, и ты не можешь ими распоряжаться. И занимаются они борьбой с воровством, а не ловлей и нейтрализацией убийц. Допустим, у тебя есть какие-то личные связи с кем-то — я не знаю, с силовыми структурами или с криминалом, но с кем-то, кто может… а что он, собственно, может? Ты говоришь, что толстовцы пытаются перебить нас по одному. Ты хочешь выследить и перебить их, я правильно понимаю?
Он молчал. Варя забрала у Ольги бутылку, допила остатки и разжала пальцы. Как ни странно, бутылка не разбилась, а со стуком покатилась по полу. Никто не шевельнулся.
— Интересно, — хрипло сказала Варя. — А дальше?
— А дальше вот что. — Ольга снова посмотрела на СФ, но он так и не поднял взгляда. — Либо перед нами по-настоящему страшный человек, который все это время вешал нам лапшу. И сейчас он действительно собирается убивать, как и говорит. Либо — и я верю именно в этот второй вариант — он вешает нам лапшу сию минуту и он вовсе не такой страшный, каким хочет показаться. Он нам врет, чтобы нас успокоить. Чтобы мы поверили, что он всесилен, и бросили его одного. А он останется, будет искать рукопись «Братьев Карамазовых» и письмо Толстого, и его рано или поздно убьют.
— Круто, — заплетающимся языком объявила Варя. — А ты правда учительница литры?
— Правда, — улыбнулась Ольга. — Просто так уж вышло, что я в него влюблена и оттого внимательна ко всему, что его касается. Меня это, безусловно, не красит, но так уж это работает.
— Почему не красит? — изумилась Варя.
— Потому что самому Сергею, по-видимому, как выражался покойный Митя, пофиг. Его интересует только его драгоценная рукопись.
— Неправда, — подал голос СФ. — Не пофиг.
— Тебе слова пока не давали, — храбро отрезала Ольга. — Ну что, Варечка? Хочешь в Эмираты? Там море. Тепло. Пустыня кругом. А?
— Все меньше и меньше, — признала Варя. — Господи, Олька, как я тебе завидую!
— Чему ж тут завидовать, — горько усмехнулась Ольга.
— Ты хотя бы можешь высказать ему все, что думаешь! — Варя снова открыла шкафчик, но вина там больше не было, и она лишь с тоской обвела взглядом полки. — Любишь — сказала. Бесит — сказала. А я что могу? А ничего! — Она повернулась к СФ и уставилась на него пьяными, абсолютно синими глазищами. — Мне нельзя ни писать Вите, ни звонить. Мне можно лишь слушать, что он запугивал тебя и, возможно, убил Митю. Как думаешь, имею я право на зависть?
Она подошла к Ольге и обняла ее за плечи.
— Сергей, мы остаемся, — объявила Ольга, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Наверно, они комично выглядели в этот момент — пьяная лохматая Варя в своем плюшевом костюме с ушами и бледная моль Ольга, в глухой черной водолазке похожая на бомбистку. Но СФ даже не улыбнулся.
— Ладно, — сказал он наконец. — Опустим сейчас всю лирическую часть. Ты права. Пока я понятия не имею, кто наш злой гений. Или, вернее, кто из наших злых гениев главный. Как его зовут, где он живет, какую должность занимает. Чтобы остановить охоту, неплохо бы это все-таки выяснить и выйти с ним, не знаю, на какие-то переговоры. Или, как ты говоришь, и вовсе от него избавиться, но я бы предпочел первый вариант. Который ты, к слову, даже не рассматривала.
— Не думала, что ты готов идти на переговоры.
— Ради вас — пойду. Вы никуда не летите, это я уже понял. Но хотя бы ко мне мы можем переместиться? Там уж точно безопаснее, чем здесь.
— А бар у тебя есть? — спросила Варя.
— Вряд ли ты будешь пить то, что в нем стоит.
— Это мы еще посмотрим, — многообещающе буркнула она.
— Посмотрим. Только переоденься, пожалуйста. И возьми с собой какую-нибудь одежду запасную, я не знаю. Оля, помоги ей.
— Сама справлюсь, — заявила Варя и, толкнув ногой бутылку, двинулась из кухни в неизвестном направлении.
— Напилась, — негромко констатировал СФ. — Наверно, это даже к лучшему. Не так больно.
Что ты об этом знаешь, с внезапной неприязнью подумала Ольга. Какие чувства испытывает закрытый бесстрастный человек в запонках? Может ли он испытывать их вообще?
Во второй раз за день она ехала на запад Москвы — только теперь на вместительном кожаном сиденье внедорожника. По дороге они молчали. В салоне бесподобно пахло кожей, табаком и горелыми листьями. Ольга смотрела в окно — капли дождя переливались на стекле, подсвеченные неверными вечерними огнями. На коленях у Ольги безвольно лежала Варина кудрявая голова, и в салоне довольно громко раздавался храп.
Потом и сама Ольга как-то незаметно задремала и очнулась, только когда машина остановилась на подземной парковке. Варя с трудом разлепила сонные глаза.
— Уже идем? — спросила она. — Будем смотреть, как живут миллионеры?
— Обязательно, — пообещал ей СФ, подхватывая сумки.
Он жил высоко, на двадцатом этаже, — пожалуй, ей повисеть на дереве напротив его окна не удастся никогда, хмыкнула Ольга про себя. Не в пример Варе у него было чисто и как-то пусто, будто в дорогом отеле. Она прошла по одинаковым благородно-серым комнатам, помыла руки в просторной зеркальной ванной — и вынуждена была констатировать, что жить в таком месте ей бы, наверно, не хотелось. Только кухня была хороша — огромная, с французским окном, с роскошными деревянными панелями. Назначение большинства сверкающих гаджетов, стоящих на столешнице, осталось для нее загадкой.
Пока она пристраивала на столе свой новенький ноутбук, Варя нашла кабинет, а в нем — обещанный бар, извлекла из него невероятной красоты бутылку с серебристой пробкой и теперь крутила ее в руках, пытаясь открыть. В тот момент, когда ей это почти удалось, на кухню вошел СФ, за долю секунды оценил диспозицию, отнял у Вари бутылку и выдал ей новую, такую же благородную и безликую, как и все в этой квартире.
— О господи, — сказал он с отвращением. — Ты бы хоть спросила. Никогда не пей анисовой водки, Варвара, никогда, слышишь?
— А это еще что?
— Мальбек. Вот тебе штопор.
— Это не штопор, а какой-то беспилотный модуль, — капризно буркнула Варя.
— Просто он электрический, ты к таким не привыкла. — Он сам открыл ей бутылку, выдал красивый объемный бокал и обернулся к Ольге: — Ты хочешь вина?
— Не хочу, но, может быть, у тебя найдется вайфай? — попросила Ольга. — Я хотела бы посидеть в интернете.
— Конечно, сиди. Пароль написан на роутере. Роутер в коридоре в шкафчике.
— Спасибо. И ужин надо бы из чего-то сделать. Она же с самого завтрака пьет без закуски. У тебя есть какая-нибудь еда?
— Вряд ли, — признался СФ. — Я даже не помню, когда в последний раз ел дома. Если тебе удастся что-нибудь найти, будет здорово, но я сильно сомневаюсь в успехе.
— А зачем тебе тогда… все это? — Она обвела рукой многочисленную кухонную технику.
— Понятия не имею, я это не покупал. В общем, внизу есть итальянский ресторан. Если хотите…
— Я думала, мы прячемся.
— Мы на закрытой территории. — Он пожал плечами. — Кроме того, я же не предлагаю туда идти. Я сделаю заказ по телефону, и они все сами принесут сюда. Годится?
— Годится.
— Хорошо. Простите, но я вас оставлю — пойду в кабинет, мне и в самом деле надо сделать несколько звонков. Ужин где-то через час.
Варя плюхнулась в кресло и закинула ноги на тумбу, предназначенную под горшок с деревом бонсай. Мальбек в ее бутылке убывал с пугающей скоростью.
— Пошли подслушаем? — внезапно предложила она.
— Что?! — Ольге показалось, что она ослышалась.
— Ну, подслушаем, о чем он будет говорить, — объяснила Варя. — Интересно же!
Соблазн был велик. Очень. И потом, не она же это предложила!
— Прости, но без меня, — коротко ответила Ольга. Она даже встряхнулась и помотала головой, чтобы отогнать навязчивый морок.
— Почему?
— Потому что так нельзя.
— Скучно с тобой! — припечатала Варя, сползла в своем кресле еще ниже и снова вырубилась. Ольга выдохнула с облегчением и открыла ноутбук.
Казалось, прошло совсем немного времени, когда на кухне снова появился СФ, нагруженный коробками и пакетами. Ольга бросилась помогать.
— Погоди, я тарелки достану.
— Конечно, разве можно есть такое из картонных упаковок… слушай, я всегда думала, что пицца бывает «Маргарита», «Пепперони» и «Ветчина с грибами». А это какие-то произведения искусства.
— Если честно, «Маргарита» и «Ветчина с грибами» — это именно то, что можно найти в самой Италии, — улыбнулся СФ. — «Пепперони» там, правда, нет, но есть «Диаволо». А это все московский выпендреж. Но вкусно, правда. Варя, подъем!
— Я выпила твое вино, — отчиталась Варя с кресла. — Давай новое.
— Не дам, сколько можно пить. Оля, налей ей морса.
— Видимо, у тебя появился план? — догадалась Ольга, выполняя его распоряжение. Варя переползла за стол и теперь рассматривала новомодную пиццу, морща веснушчатый нос. — Тебе удалось что-то узнать?
— Да, — подтвердил он, накладывая себе салатные листья. — Кажется, теперь мы знаем, кто нам противостоит. Зовут этого прекрасного человека Соломатин Евгений Яковлевич. Олигарх, меценат, издатель и покровитель, один из негласных спонсоров будущего двухсотлетия. Когда-нибудь слышали о нем?
Ольга и Варя синхронно помотали головами. Он с удовлетворением посмотрел на свою тарелку, содержимому которой, с Ольгиной точки зрения, могла бы обрадоваться только голодная коза, и вместо еды взялся за сигареты.
— Честно говоря, это тот масштаб ресурсов, которым мы и близко не располагаем. Но, думаю, от переговоров он не откажется. Осталось понять, как на него проще и надежнее выйти, но это вопрос решаемый. В конце концов, есть тот же Мартов. Куда сложнее ответить самому себе на вопрос: что же я могу и готов ему предложить? Не хочется выходить просто с позиции «пощадите, мы больше не будем». Так что нет, плана у меня пока нет. Только идея плана.
Ольга задумчиво покрутила в руках изысканную черную ракушку — мидию? — и с опаской положила ее на край тарелки.
— Ладно, — сказала она. — Возможно, у меня есть план. Не идеальный, но…
— У тебя? — недоверчиво перебила Варя. — Ты же вроде не хотела никого убивать, а хотела ходить в школу и сеять там разумное-доброе-вечное? Передумала?
— Как раз нет. Мне кажется, мы не рассмотрели еще один вариант. Тот, в котором мы находим это чертово письмо. Если мы его найдем, у нас же будет более сильная переговорная позиция, верно?
— Гениально, — согласилась Варя. — Прямо как в голливудских фильмах. Есть лишь одна проблема: мы не знаем, где чертово письмо.
— Или знаем. Во всяком случае, у нас есть версия. Вы, наверно, уже забыли, но я сегодня ездила к подруге своей бабушки. И она вспомнила, что после Гражданской войны он строил в Москве… ну, она не очень точно выразилась, но я так поняла, что это была вышка для радиовещания. Я немного почитала и…
— Погоди, — медленно проговорил СФ. — Ты хочешь сказать…
— Ну да, — негромко согласилась Ольга. — На наше счастье, в Москве в начале двадцатых строилась только одна такая вышка. И вы оба наверняка много раз ее видели. Шуховская башня на Шаболовке.
Теперь они снимали в Руай ане виллу, и Александрин настаивала, что гулять Лев Николаевич может только по утрам, до завтрака. Если он возьмется прогуливаться по вечерам в одиночестве, то ни на одном ужине не будет задерживаться, а ведь здесь так много интересных людей, знакомство с которыми полезно. А почему в одиночестве? Ну не думает же он, что она будет гулять с ним! От прогулок устают ноги. Она поранила пятку еще до отъезда — нет, не покажет, она стесняется, но ходить ей больно. По утрам ей необходимо высыпаться. Ее одолевают мигрени. В конце концов, если ему так нужен компаньон, отчего бы не взять с собой Жанну?
Жанна была, разумеется, согласна. Рано утром? Тем лучше, она будет успевать управиться с хозяйственными делами по возвращении. Сможет ли она на обратном пути заходить за покупками по списку госпожи Золя? Ну конечно, о чем разговор!
Их путь пролегал мимо Сен-Жорж-де-Дидонн, и Лев Николаевич лишь беспомощно улыбался, когда она вскрикивала:
— Смотрите, господин Золя, мельница!
Впервые в жизни он видел, чтобы кто-то столь бурно радовался мельнице.
— Ты из мельничьей семьи? — высказал он единственно возможную догадку.
Жанна коротко кивнула.
— Скучаешь по дому? Хотела бы вернуться туда?
— Останься я там, разве у меня была бы возможность увидеть все это? — Одним широким взмахом руки она охватила поселок, дорогу, океан. — И в Париже я бы не побывала. И у меня есть хорошая работа, и меня взяли в поездку, и госпожа Золя так добра ко мне. Но мне нравятся мельницы: они уютные.
Упоминание об Александрин отчасти испортило Льву Николаевичу настроение. Она точно наяву встала у него перед глазами третьим участником их прогулки. Порыв холодного морского ветра сорвал с него шляпу; он нагнулся за ней, но легкая быстрая Жанна опередила его и тут:
— Возьмите, господин Золя. Похоже, будет гроза.
И верно, со стороны океана на них надвигалась черная туча.
— Мы успеем вернуться? — озабоченно спросил Лев Николаевич и достал часы из жилетного кармана: минутная стрелка дрожала на месте, но не двигалась. — Который час?
— Не знаю, господин Золя. У меня нет часов. — Ей на платье упали первые крупные капли. — Я… по правде сказать, я боюсь грома.
— Тогда давай искать, где можно укрыться, — решил Лев Николаевич. — Оставаться на дороге небезопасно. Возьми меня под руку.
— Вон дерево, — показала рукой Жанна. Подол ее платья уже порядком намок; раскаты грома приближались.
— Нет, оно стоит отдельно, — бросил Лев Николаевич. — Шансы, что в него попадет молния, даже выше тех, что она ударит в нас.
Жанна вздрогнула, и он устыдился. Зачем же он ее пугает!
— Не бойся. Вон там, подальше, роща, мы проходили ее по пути сюда. Если поторопимся, то сможем переждать грозу там.
Она кивнула и ускорила шаг. Лев Николаевич тревожно оглянулся на море: оно было беспокойным, темносерым, и зловещие всполохи молний отражались изломами во взметающейся волнами воде.
— Жаль, что не взяли велосипедов, — сказал он, желая подбодрить Жанну.
— Дорога мокрая, — срывающимся голосом ответила она. — Вы могли бы упасть с непривычки.
— Значит, надо провести несколько уроков под дождем, а то следующая гроза застанет меня врасплох.
По счастью, до рощи оставалось всего около трехсот шагов, которые они преодолели почти бегом. Здесь было немного суше, чем на дороге, и дождь не хлестал так яростно, но, простояв неподвижно несколько минут, Лев Николаевич понял, что совсем продрог. Рядом страшно сверкнула молния, и Жанна в ужасе закрыла уши руками, случайно задев его по лицу.
— Простите, господин Золя, — испугалась она. — Я вас ушибла?
— Ты озябла и дрожишь. Я дам тебе сюртук.
— Не надо! — всполошилась она окончательно. — Если вы простудитесь, госпожа Золя никогда не простит мне.
Да к черту госпожу Золя! Он снял с себя светлый сюртук, накинул на плечи Жанне и придержал их одной рукой, чтобы согреть ее. Ливень по-прежнему стоял стеной, но на горизонте небо уже светлело. Гроза ходит кругами, подумал Лев Николаевич; как только дождь ослабеет, надо бежать к дому. Он хотел сказать об этом Жанне, наклонился к ней и замер: она стояла, затихшая, совершенно к нему вплотную, и он чувствовал ее вздрагивающие лопатки под несколькими слоями ткани. Отступить было невозможно, продолжать так стоять — немыслимо.
Наверно, она тоже хотела сказать ему что-то, ничего не значащее, бытовое — что по возвращении домой необходимо переодеться в сухое и теплое и выпить горячего чаю, — но, когда она запрокинула к нему ясное, тонкое лицо, он уже не мог ни соображать, ни сдерживаться. Он наклонился и поцеловал ее, и, к его удивлению, она не оттолкнула его.
— Я люблю тебя, — прошептал он, не рассчитывая, что она расслышит его слова сквозь шум дождя, но в ответ услышал ее низкий голос:
— И я… люблю вас.
Лев Николаевич схватил ее за плечи, заглянул ей в глаза, и самое страшное его опасение поневоле вырвалось из его уст:
— Ты?! Как ты можешь меня любить, ведь я старик рядом с тобой!
— Ну и пусть, — отвечала Жанна, четко выговаривая слова. И снова поцеловала его.
…До виллы они шли молча. Лев Николаевич все никак не мог поверить в произошедшее в роще и вместе с тем чувствовал себя так, словно смертный приговор, маячащий перед ним, был внезапно отменен. А Жанна, о чем думала Жанна? Он не мог угадать, но, искоса глядя на нее, встречал ясный спокойный взгляд, говоривший, что ни ее признание, ни ее поцелуй не примерещились и счастье его и его новая молодость будут длиться еще очень, очень долго.
— …Эмиль! — Александрин бесцеремонно ощупывала ему лоб, вытирала его полотенцем, осматривала его со всех сторон. — Господи! Где вы были?! Я посылала Гастона искать вас, но вы словно сквозь землю провалились.
— Гроза застала нас в пути, — объяснил он, глядя себе под ноги. — Нам пришлось свернуть с дороги, чтобы переждать ее под деревьями.
— Я же просила тебя не заходить далеко! Жанна!
— Жанна не виновата. Это я настоял на том, чтобы прогуляться до поселка.
— Но ты же совсем промок! Теперь нам придется пропустить визит к господину Бийо!
Да вот еще! Сей же час к господину Бийо! Остаться дома с Александрин, зная, что за стеной работает Жанна, он бы не смог. Лев Николаевич побежал к экипажу чуть не вприпрыжку, с преувеличенной оживленностью поддерживал беседу за столом, громко (и вполне искренне) восхищался коллекцией фотографий Руай ана, собственноручно сделанных господином Бийо. Автор был на седьмом небе от счастья.
— Я думала, ты равнодушен к фотографии, — язвительно заметила Александрин. — Поверите, господин Бийо, ведь моему мужу подарили фотоаппарат три года назад и он до сих пор ни разу им и не воспользовался.
— Что вы говорите! — всплеснул руками Бийо. — Господин Золя, да ведь фотографирование — увлекательнейшее из хобби!
— Вероятно, но ведь это довольно сложно — все эти пластинки, химические реактивы…
— Ничего сложного! Хотите, я вас научу?
Александрин смотрела на него выжидающе: как-то он будет выкручиваться из неловкого положения? Лев Николаевич уже сочинял в уме достойную отговорку, но тут его осенило: если он научится фотографировать, у него будут изображения Жанны — сколько угодно изображений Жанны! И возможно, кто-нибудь, вот хоть Бийо, любезно согласится сфотографировать их вдвоем…
— Знаете, — он широко улыбнулся, игнорируя взгляд Александрин, — по-моему, это прекрасная идея.
— Превосходно! — обрадовался Бийо. — Пока вы можете пользоваться одним из моих фотоаппаратов. А ваш… подарен три года назад? Ну, господин Золя, техническая мысль сейчас движется вперед семимильными шагами. Стеклянные пластинки уже устарели. Я читал, что американская фирма «Кодак» вот-вот выпустит в продажу фотоаппараты, заряженные пленкой, ее даже не надо будет предварительно подготавливать. Фотографируете, отправляете производителю, он присылает вам проявленные пленки. Вуаля!
— Ну а мы чего ждем? — возмутился Шарпантье. — Говорим весь вечер о фотографии, а сами и не думаем приступить к делу. Бийо, имейте милость!
— Конечно-конечно! Заодно покажу господину Золя, как это делается. А потом, возможно, он и сам рискнет?
— Рискну, — согласился Лев Николаевич.
Прогулки с фотоаппаратом и прогулки на велосипедах: можно чередовать. Прогулки с фотоаппаратом были неспешные, вдумчивые: разговоры, разговоры, горячие руки Жанны, поиск света, поцелуи, настройка непослушной аппаратуры. Прогулки на велосипедах — молчаливый, бездумный полет: деревья, дома, камни сливаются в единую линию, словно не крутишь колеса, а сидишь у окна вагона, поезд летит к Жанне, он слышит, как она поет.
— Когда мы вернемся из Руай ана, я уеду от вас, — сказала Жанна. Это была прогулка с фотоаппаратом. — Я не смогу больше жить с вами, работать у госпожи, обманывая ее. Вернусь в Париж, найду работу там.
— Швеей или прачкой? — Он мысленно представил себе Жанну-Жервезу с тюком грязного белья. — Но… это же очень тяжелая работа, а платить тебе будут гроши!
— Может быть, меня возьмут в другую семью, если я получу хорошие рекомендации.
— Ты получишь какие захочешь рекомендации, но… Жанна, другая семья! Как же я смогу видеться с тобой?
— Нам не стоит видеться, мой любимый. Мы все равно никогда не будем вместе. Лучше постарайся забыть обо мне.
— Разве я смогу забыть? — безнадежно спросил он. — Ты единственное, чем я живу. Да, я не могу оставить Александрин, потому что она не может работать и у нее нет родных; оставшись одна, она скатится в нищету. Но отказаться от тебя — это все равно что покончить с собой. Я не смогу писать… я вообще ничего не смогу! А что, если я найду тебе дом в Париже? Сможешь работать, если захочешь, но по меньшей мере это не будет труд ради выживания.
— Поступить к тебе на содержание? — нахмурилась Жанна. — Но ведь это будет означать, что я…
— Да ничего это не будет означать! — возразил он с досадой. — Все будет как раньше: будем гулять, кататься на велосипедах, ходить в кондитерские завтракать… прошу тебя, Жанна! Могу я нанять тебя… хотя бы компаньонкой?
— Я бы ходила с тобой гулять, даже если бы работала прачкой. Совсем не нужно для этого меня нанимать.
— Что ни скажешь, все не так, — рассмеялся Лев Николаевич и сгреб ее в охапку. — А я купил тебе подарок: хотел отдать, да не успел.
— Подарок? Мне? — переспросила она недоверчиво. Лицо у нее сделалось совсем детское.
— Да, на память о Руай ане и… обо всем.
Жанна застыла, глядя на маленькие золотые часики, купленные им тайком в руай анской лавке. Видно было, что она не в силах даже взять их в руки.
— Я спросил, который час, а ты ответила, что у тебя нет часов. Помнишь?
— Они такие красивые, — прошептала Жанна. — Господи, они, наверно, дороже всего, что на мне надето…
— Досадное упущение, — с притворной серьезностью признал Лев Николаевич. — Но его несложно исправить, верно?
Дом для Жанны он нашел неожиданно быстро — по рю Сен-Лазар, окнами в сад: глядя на частокол облетевших кустов, похожих на диковинных гигантских ежей, на рыжеватую землю в каплях дождя, Лев Николаевич воображал, как хорошо будет здесь весной, когда дом наполнится запахами сирени и акции и, как королева цветов, пройдет по саду невесомая Жанна, на ходу убирая от лица темную прядь.
Она выбрала простую деревянную мебель и украсила стены лишь фотографиями, которые он для нее напечатал. Она говорила, что на них кажется себе красивее, чем в зеркале.
— Ты красива даже на этих ужасных снимках, — рассмеялся он, услышав это впервые. — Но как бы мне хотелось запечатлеть тебя такой, какой я тебя вижу! Этот фотоаппарат не передает ни мысли моей, ни чувства. Эх, кабы Сезанн не рассорился со мной…
— А из-за чего вы поссорились?
— Он увидел себя в моем романе, и увиденное ему не понравилось. Да бог с ним! Поедем лучше кататься.
Когда бы он ни пришел, Жанна всегда читала, пела или шила. Он вел ее гулять, показывал ей «Мерлитон» и «Ша Нуар», кормил пирожными. Им встречались его знакомые — ему было все равно.
Весной он устроил для Жанны поездку в Трувиль. Сперва для видимости предложил ехать Александрин, зная, что она откажется: поезд, потом пароход, портовый город, промозглая мартовская погода. Жанна тоже на удивление заколебалась, но тут уж он был настойчив. Самому ему погода была безразлична: рядом с Жанной даже холодный дождь и неласковый морской ветер становились романтичными, словно из пиратской саги. Ей, однако же, нездоровилось: в поезде до Гавра она жаловалась, что ее качает, а когда им подали завтрак в пустом зале ресторана «Гранд-отель», ни к чему не притронулась, сидела прямая и грустная, задумчиво помешивая сахар в чашечке с чаем — в одну сторону, потом в противоположную.
— Если хочешь, мы можем вернуться в Париж, — предложил он, вглядываясь в ее лицо. — Или вызовем доктора здесь. Хочешь?
— Я не больна, — покачала головой Жанна. — У меня будет ребенок, Эмиль.
— Ребенок? — переспросил он ошеломленно. — Но… Жанна, правда?! Это же чудесно!
Ее лицо посветлело.
— Я думала, ты будешь против.
— Я?! — изумился Лев Николаевич. — Почему?!
— У тебя же нет детей. Я думала, возможно, ты просто их не любишь. Ну… не хочешь, чтобы они у тебя были.
Лев Николаевич осекся. Перед глазами всплыли лица Серёжи, Тани, Ильи, Лёли, Маши. Пети, толстенького и веселого, умершего совсем маленьким. Вари, ее жизнь тоже была недолгой. Андрюши, младшего. «У тебя же нет детей»… Теперь нет, давно уж нет. Воспитываются правительственным богомольцем. Старшие совершенно взрослые, может быть, уже и собственных детей растят…
Ему захотелось рассказать Жанне правду о себе — кому как не ей, самому близкому человеку на свете? Но он пересилил себя. Ей и так нелегко. Сейчас она думает, что делит его только с Александрин, некрасивой, немолодой и явно нелюбимой женой. Что будет, если Жанна узнает, что была и еще одна жена, и дети, и дом? Не осудит ли она сытого, ухоженного господина в перчатках и пенсне, подарившего ей золотые часики, если он окажется беглым русским социалистом, оставившим первую семью на произвол судьбы? И потом… она может узнать, сколько лет графу Толстому — не сорок восемь, а почти шестьдесят… нет, ни за что на свете. Никогда она не узнает правды.
— Ты не рад, — со вздохом заключила Жанна. — У тебя такое лицо…
— Что ты! — Он бросился ее утешать со всей горячностью, на какую только был способен. — Что ты, Жанна! Твои слова пробудили во мне печальные воспоминания, но ты — ты приносишь мне одно только счастье, поверь мне! Я люблю детей и всегда… хотел, чтобы они у меня были, — закончил он. — Так когда ты должна родить?
— В сентябре.
Александрин ни о чем не подозревала. Она была занята выбором нового парижского дома — в конце концов, остановились на рю Брюссель — и его обустройством по своему вкусу: нагромождением бессмысленно роскошной мебели, милого ее сердцу надушенного полотна белых и голубых тонов и дорогих безделушек, истинное назначение которых Лев Николаевич усматривал в том, чтобы воспитывать в прислуге трудолюбие. У него в кабинете появился преогромный стол в стиле Людовика XIII, призванный демонстрировать величие писательского таланта господина Золя, а вокруг выстроились неизбежные подсвечники, кинжалы, веера и статуэтки. Сам господин Золя выторговал себе лишь темную комнатку для печати фотографий. Ему удавались пейзажи, улицы, зарисовки; гости льстили ему, восхищаясь удачно пойманными сюжетами, как он сам когда-то восхищался фотографиями Бийо. О том, что на свете существуют одышка и головокружение, он не вспоминал уже год.
Он ведь не хотел писать ничего художественного. Может, Зола, сбежавший от Бога во Францию и поклоняющийся ныне одной лишь науке, и находил в сочинении небылиц извращенное удовольствие, но Михаил Михайлович теперь не видел в литературе ни чистоты, ни правды. Оказалось, она была лишь пошлым развлечением, отвлекающим человека от главного, — как балы, катки и театры. Конфеты сладкие, но от них воспаляется желудок. Стихи, сонаты и картины тоже сладкие, но от них воспаляется мозг.
Это Соня настаивала, что публика ждет именно художественное и за это хорошо заплатят издательства, а детям нужны деньги, и надо на прислугу, и на учителей, и дальше еще что-то в том же духе. Слова сливались в бесконечное жужжание, оно заползало ему в уши и вызывало невыносимую головную боль, и он закрывал уши ладонями, а Соня от этого злилась еще больше и опять говорила, говорила…
Он ведь сделал, как она хотела! Ему-то самому не нужны были ни наряды, ни имения, ни коляски с лошадьми! Он-то ясно теперь понимал, почему у социалистов ничего никогда не выйдет: они хотят всех сделать богатыми, а спасти человечество можно, только если сделать всех равнодушными к богатству. Не бедными — необязательно, — просто равнодушными. Если что и губит людей, помимо похоти, так только бесконечная жадность.
Но он пошел у жены на поводу. И поскольку отчаянно не хотел писать о себе, взялся за дневники своего предшественника времен его молодости. Почитал, подумал и написал художественное. И что бы вы думали? Разумеется, едва только ознакомившись с его новой повестью, она ее возненавидела.
От негодования она не могла уже даже кричать, шипела как змея:
— Ну пусть ты меня не любишь, ты живешь тут тринадцать лет по заданию своего драгоценного Победоносцева и только пользуешься мной. Но как ты посмел унизить меня, заявив на весь свет, что и он меня не любил?!
Все это было несправедливо и зло. Нет, он-то как раз любил ее — как умел, и уж, во всяком случае, не изменял ей. Нет, Победоносцев был ему никакой не «драгоценный»; хоть Михаил Михайлович и стал тем, кем стал, благодаря Победоносцеву, но вера у них была разная и устремления их были несовместны меж собою. Когда-то давно они помогли друг другу, но с тех пор расходились все дальше и дальше. И про «пользуюсь» было несправедливо — а она им разве не пользовалась? Но он лишь пожал плечами:
— Да это же не я написал, а твой первый муж. — И указал ей место в дневнике. — Вот, гляди: «Любви нет, есть плотская потребность сообщения и разумная потребность в подруге жизни». Соня, это слова бездуховного, погибающего человека, и если кто и любит тебя…
«…так это я», — хотел закончить он, но она выхватила у него заветные тетрадки и прижала к груди.
— Это ложь. — «Шшш», услышал он снова. — Ты больше не коснешься его дневников!
— А ты моих, — буркнул он.
Для нее непереносимо было, что сбежавший муж ее не любил, а только хотел обладать ею и что денег не хватало на бесконечные развлечения. А для него непереносимо было, что никто здесь не искал Бога и не хотел правды.
И он перестал с ней разговаривать. Вроде бы они все еще жили в одном доме, садились вместе за обеденный стол, принимали гостей, ложились в одну постель, но он не говорил с нею больше, ибо слушать по кругу одно и то же — о любви, о деньгах, о любви к деньгам — было невыносимо.
Графские дети, не стесняясь, делили при нем дома и земли, будто он был уже покойник. Соня отбивала у цензуры «Крейцерову сонату» с отчаянием спартанца у Фермопил, была даже на аудиенции у государя — как бы отвратительно ей ни было содержание повести, любовь к деньгам взяла верх и на этот раз. Посетителей его она звала «темными», друзей — «фальшивыми». Критиковала его вегетарианскую еду (а разве было в этом что-то плохое или смешное? он всего лишь желал не есть скоромного) и откровенно радовалась, когда с непривычки ему становилось плохо. Где же тут была любовь или доброта?
Он же давным-давно договорился с ней по справедливости: сочинения ее прежнего мужа принадлежат ей и его детям. То же, что создано самим Михаилом Михайловичем («Анна Каренина» продолжала выходить уже после отъезда графа, годом раздела на «до» и «после» они совместно избрали 1881-й), принадлежит ему, и он имеет полное право разрешить издавать свои произведения всем желающим бесплатно. Но старые творения графа уже не приносили былого дохода, читатели ждали чего-то нового. Иначе говоря, «Крейцерову сонату».
Но ведь он написал ее для всех. Она принадлежала всем.
А готовилось как раз собрание его сочинений, и он решил объявить об этом, написать в газеты: XII и XIII тома, с последними произведениями, разрешаю издавать всем. Сказать об этом лично Соне он так и не решился, дотянул до ее отъезда в Москву и отправил письмом.
— Делай как хочешь, — холодно отвечала она, и после того они снова не разговаривали почти сутки.
Ах, «как хочу», разозлился он и отказался ехать в клятую Москву; тогда она явилась к нему лично, но лишь чтобы напомнить, что проживание их в Москве несколько месяцев в году было распоряжением известного лица и не в его власти это распоряжение отменить.
— То было десять лет назад, — отрезал он. — Теперь же учение мое популярно, и поток посетителей в Ясную Поляну ничуть не меньше, чем в Хамовники. Не думаю, что известное лицо будет сильно противиться моему пребыванию здесь. Но если угодно, я напишу ему.
По ее лицу он понял, что попал в больное место. Скорее всего, она уже обсуждала этот вопрос с Победоносцевым в одну из своих поездок в Петербург и тот сказал ей то же самое — но она об этом, конечно, умолчала.
— Такой праведник, а думает о себе одном — как Москвы не любит и как ему там неприятно. А Таня? А Лёва?
— Ты уже испортила и Таню, и Лёву, и остальных, и более всего — деньгами! Большей глупости и жадности…
— Большего тщеславия и самомнения, ты имеешь в виду!
— Уйди! — заорал он наконец так, что слышно было, наверно, даже снаружи; и она выбежала вон, и ее не было долго, до самого вечера, да он ее и не искал; а потом к чаю вдруг объявилась, в измятой одежде, в каких-то листьях и иголках, будто валялась на земле (а может статься, и впрямь валялась?), и, когда все разошлись, объявила ему, что жить с ним как жена больше не будет.
— Рад это слышать, — отвечал Михаил Михайлович, не поверивший ей ни на минуту. — Я только этого и желаю.
И понял по ее лицу, что и она ни на минуту не поверила ему.