Наше время, Москва

В их семье поколение за поколением рожали поздно; Тамара Мышковская исключением не была. Беременность протекала непросто, на ранних сроках ее мучил токсикоз, и работу в институте ей пришлось временно оставить — благо партийная карьера ее мужа это позволяла. Володя родился раньше срока, был совсем маленький и слабенький. Хозяйство полностью взяла на себя домработница, Тамара занималась только сыном и все равно первое время еле держалась на ногах от постоянного недосыпа; потом, конечно, стало полегче, Володя окреп и ни размерами, ни здоровьем уже ничем не отличался от других детей, но о быстром возвращении в институт уже не могло быть и речи.

А Фросе, соседке сверху, опытной уже маме, не раз выручавшей Тамару ценными советами, наоборот, работать было нужно позарез. А еще нужно было вести общественную деятельность, и заниматься хозяйством, и бегать в больницу к маме — так и получилось, что Фросину дочку, Симочку, на время этих побегушек Тамара забирала к себе, на этаж ниже; девочка была очень разумная, милая, охотно играла с маленьким Володей, и в целом все были довольны.

И когда уже лет через десять Фрося попросила Тамару, давно вернувшуюся в свой институт, в свою старую лабораторию, позаниматься с Симой физикой, Тамара, конечно, согласилась помочь соседке. А Сима оказалась еще и толковой, физику полюбила всей душой и поступила на физфак, а защитив диплом, пришла работать в бабушкин же институт, только в другую лабораторию. И это было большое утешение, потому что Володя физикой совершенно не интересовался, а уверенно шел по линии внешней торговли — не без папиной поддержки, надо сказать.

Потом Сима вышла замуж и родила Серёжку, а еще через десять лет — Алёшку. А деловой Володя женился на такой же деловой Маше, и у них родилась Ольга. Шел 1994 год, время больших возможностей для внешней торговли, заниматься маленькой Лёлей новоиспеченным родителям было совершенно не с руки, поэтому первое же, что они попытались сделать, — убедить бабушку Тамару заняться внучкой и дать им возможность спокойно работать. Но и бабушка совершенно не собиралась бросать институт, чтобы сидеть с внучкой. И тут свою помощь предложила та самая Сима — она, в отличие от бабушки, лабораторией не заведовала, и терять в смысле научной карьеры ей было особо нечего.

— Так приводите ее ко мне, тетя Тамарочка, — предложила она. — Петя все время работает, Серёжка уехал, Алёшка быстро растет. А я так люблю малышей!

Так Лёля практически поселилась у тети Симы. Конечно, Алёшка, сперва пятиклассник, а потом подросток, был от ее общества не в восторге. Конечно, она периодически бывала у него и «мелюзгой», и «не путайся под ногами», и «у нее что, своего дома нет?». А иногда, наоборот, делился с ней последним печеньем и даже давал поиграть в настоящий электронный тетрис. В общем, был тем самым старшим братом, которого у нее никогда не было.

И если кто-то из бабушкиных подруг, еще оставшихся в живых, что-то и знал о ее женихе, то это могла быть только она, тетя Сима. Поэтому в первую очередь Ольга позвонила Алёшке.

— Привет, а ты случайно не в Москве? — выпалила она, едва услышав его голос в трубке.

— Нет, — с достоинством ответил Алёшка. — Я в Гонконге, в командировке. Впрочем, тут еще белый день, так что нет, Лёлечка, ты мне совсем не помешала.

— Я вот чего не могу понять, — не удержалась Ольга. — Ведь в ваших инвестиционно-финансовых кругах все, что угодно, можно делать дистанционно! Почему же ты, Алё-шечка, находишься в какой-то вечной командировке, причем каждый раз в новых неожиданных местах?

— Насчет вечной не уверен, — с привычным снисхождением ответил Алёшка. — Возможно, у тебя просто талант звонить именно тогда, когда я в отъезде. Сейчас у нас идет сделка, она требует моего личного присутствия; если ты иногда читаешь новости, то знаешь, что платежи сейчас проходят с большим скрипом даже сюда. Поэтому я здесь. Чем я могу тебе помочь?

— Ты ужасный, высокомерный тип, — засмеялась Ольга. — Но я все равно тебя люблю, поэтому искренне желаю тебе удачной сделки. Честно говоря, мне нужен вовсе не ты, а твоя мама, поэтому я хотела спросить, как она себя чувствует. И где она сейчас, в Москве или на даче? Или на юге, может быть?

— Мама в Москве, — сообщил Алёшка почти уже нормальным человеческим голосом. — Думаю, она будет очень тебе рада, особенно если ты возьмешь на себя труд до нее доехать. А зачем она тебе нужна, если не секрет?

— Как раз секрет. Но я потом тебе обязательно расскажу. Спасибо большое, Алёшечка! Гонконгу привет!

— Передам, — пообещал Алёшка и отключился.

У Вари, кажется, даже кудряшки на голове закрутились в вопросительные знаки.

— Ну что? — шепотом спросила она.

— Ты чего шепчешь? — тоже шепотом спросила Ольга и снова засмеялась. — Все в порядке, тетя Сима в Москве. Сейчас позвоню, и, наверное, надо ехать.

— Сергей же просил никуда не ездить, — нахмурилась Варя.

— Ты как себе это представляешь? У тебя вообще пожилые родственники есть? Им надо оказывать уважение и проявлять внимание, иначе никто тебе ничего не расскажет. А я у тети Симы была… на ее день рождения, наверное, ей исполнилось семьдесят четыре. В этом году юбилей. Так что нет, точно надо ехать. Митя в сети не появлялся?

— Нет, — вздохнула Варя. — Странно это все. Как будто все разом куда-то исчезли, и остались только мы с тобой. Может быть, и Москвы уже никакой нет, и вообще наступил зомби-апокалипсис, — вдруг сказала она совершенно серьезно. — Знаешь, Оль, я, наверно, с тобой не поеду. Если кто-то из них и объявится, то у меня. Только ты уж, пожалуйста, не пропадай тоже, как все остальные. Пиши мне хоть раз в четверть часа, что у тебя все в порядке, ладно?

Тетя Сима, Серафима Павловна, на звонок ответила и милостиво — хотя и с налетом хорошо узнаваемого Алёшкиного высокомерия — согласилась принять Ольгу в гостях. Ехать было неблизко, на «Кунцевскую»: новую квартиру в модном Западном административном округе лет пятнадцать назад купил Алёшка на свои инвестиционные бонусы. Последние пару лет Серафима Павловна почти не выходила из дома, жаловалась на боли в ногах и высокое давление. Доставку ей на дом еды, лекарств и других необходимых в быту вещей организовал все тот же Алёшка; с его же подачи на дом приходили домработница и медсестра. В общем, с Ольгиной точки зрения, тетя Сима жила богато, но одиноко; с другой стороны, не менее одиноко жила и она сама, только что в школу ходила, и чем, спрашивается, бедное одиночество лучше богатого? Вот то-то же.

А СФ трубку не взял и звонок ее сбросил, что было уже совсем неприятно и странно. Но, может быть, ему пришлось выкупать ЛГ/КМ из неведомого обезьянника, подумала Ольга, на время забыв о собственном нерушимом правиле. Что поделать, они на военном положении. Так что не время, наверное, предъявлять за сброшенные звонки. И она ограничилась тем, что коротко написала ему в телеграм, куда поехала и зачем.

— Каждые четверть часа, — еще раз напомнила Варя перед ее уходом. — Иначе я буду тебе названивать, и только попробуй не ответить!

На прощание она порывисто обняла Ольгу, отчего та и растерялась, и как-то некстати растрогалась. До метро она дошла без приключений, хотя и порывалась периодически нервно оглядываться по сторонам в поисках возможных преследователей. Да успокойся ты, уговаривала она сама себя, ну не «Аль-Каида»[10] же это в самом деле!

Получалось у нее очень неуверенно, но за ней и в самом деле никто не шел, и машины проезжали мимо по своим делам, и со стороны она со своими параноидальными выходками наверняка выглядела абсолютно чокнутой.

Окончательно в этом уверившись, вместо метро она зашла в книжный магазин.

Такого писателя, как Эмиль Золя, здесь, можно сказать, практически не существовало. Всех радостей — «Дамское счастье» в серии тоненьких зеленых книжечек в мягкой обложке для чтения в общественном транспорте. В продаже имелся также сборник «55 зарубежных писателей» с вислоусым Флобером на обложке, но и тут Золя не предполагалось. Такое впечатление, что издатели наравне с музейщиками тоже приняли участие в заговоре против несчастного автора «Жерминаля». Акция «Россия без Золя». Лучше бы, конечно, «без Бегбедера», но выбирать не приходится.

К слову, 11 «Д» ни Золя, ни Бегбедера не читал, а читал комиксы и азиатское фэнтези, открывая для себя новые идеи и горизонты, и немало злил этим Ольгу, полагавшую, что круг чтения для поиска новых идей и горизонтов мог бы отличаться несколько бо льшим разнообразием.

С собственно Толстым дело в книжном магазине обстояло лучше, но ненамного. Ольга дотошно обследовала секцию «Русская литература», потом — «Биографии и мемуары», потом перешла в «Критику». Здесь даже и Жданова не имелось. Было, конечно, «Бегство из рая», была биография из серии «ЖЗЛ», были воспоминания Валентина Булгакова, но в целом владельцы магазина готовиться к 200-летию еще даже не начинали (Инги Николаевны на них не было!). Из нового, не читанного ранее, Ольга наткнулась только на труд «Поэты и цари» Валерии Ильиничны Новодворской, в котором сначала довольно логично утверждалось, что незачем было делать из жуира, бонвивана и бретера Толстого постную вегетарианскую фигуру с козлиной бородой, какой только детей пугать, но дальше внезапно следовал такой полет фантазии, что клану «Революция» впору было проникнуться завистью и самораспуститься за недостатком идей. Подумав, Ольга решила все-таки «Поэтов и царей» не покупать.

И нет, в книжном тоже никто ее не преследовал. Отбив обещанное сообщение Варе, она все-таки спустилась в метро, устроилась на сиденье, поставила таймер телефона на пятнадцать минут и моментально уснула, уронив голову на боковой поручень. На этот раз ни Тургенев, ни историк Молодцов ей не снились.

— Лёлечка! — приветствовала ее тетя Сима, притягивая к себе Ольгину голову для поцелуя в лоб. — Ну дай хоть посмотреть на тебя. — Потянув за длинный шнурок, похожий на хвост ослика Иа, она зажгла в прихожей свет и стала рассматривать Ольгу так внимательно, словно она вдруг перевоплотилась в музейный экспонат. — Ну, выглядишь ты хорошо, — закончив инспекцию, серьезно сообщила она.

— Это ты выглядишь хорошо! — улыбнулась Ольга. Тетя Сима и в самом деле была блистательна, как Коко Шанель, несмотря на то что не выходила из квартиры неделями. — А я ночевала у подруги, да еще после вечеринки, поэтому вряд ли тяну даже на «удовлетворительно».

— Подруги, вечеринки… — неодобрительно повторила тетя Сима. — Тебе шестнадцать, что ли? Но нет, я говорила не о твоем сомнительном макияже или отсутствующей прическе. Ты выглядишь так, будто тебе интересно жить, а в прошлый раз такого не было.

— Вот это острота зрения, — восхитилась Ольга.

— Мой руки, и будем обедать. Ты что будешь — рыбу или куриный шницель?

От обязательной кормежки было не отвертеться, поэтому Ольга даже не пыталась протестовать:

— Шницель, спасибо. Не накрывай пока, я тебе помогу.

— Спасибо, деточка, — кротко согласилась тетя Сима и прошествовала на кухню, где немедленно что-то зашуршало и загремело.

В роскошной ванной, где вся полочка перед зеркалом была заставлена старыми духами «Герлен», давным-давно снятыми с производства, Ольга тщательно вымыла руки и еще пару минут вертелась перед зеркалом. Отсюда не хотелось выходить. Идеально чистый кафель нежно светился розово-лиловым, абажур у лампы притворялся гигантской хрупкой лилией, а на унитазе примостилось розовое кожаное сиденьице — не ванная, а будуар Барби элегантного возраста. Ольга в который раз представила себе лицо хорошего сына Алёшки, когда мама изложила ему свои пожелания по поводу ремонта, и беззвучно засмеялась.

Тетя Сима тем временем продолжала грохотать тарелками, и Ольга с некоторыми угрызениями совести за свое бездельничанье все-таки вышла на кухню. На столе уже стояли оливки, огурцы, готовые салаты в ассортименте — в общем, намечался пир горой.

— Как поживают твои внучки? — поинтересовалась Ольга, доставая половинку бородинского из хлебницы. — Они еще в Бостоне?

— Они так быстро перемещаются, что я не успеваю запоминать города, — пожаловалась тетя Сима. — Жаклин, кажется, сейчас в Далласе, Амайя осталась в Бостоне с Серёжкой, а Алисса вообще не в Штатах. Уехала с «Врачами без границ» в… нет, не подскажу, извини. Американские города еще куда ни шло, но африканские — это уж слишком. Садись, пожалуйста, все готово. Так о чем ты хотела меня спросить? Алёшка сказал, что у тебя пожар, причем какой-то очень секретный.

— Алёшка звонил? — изумилась Ольга. — Когда он только успел?

— Прислал голосовое сообщение, — похвасталась тетя Сима. — Сказал, что надо попробовать как-то тебе помочь. Но чем?

— Ты помнишь что-нибудь о бабушкином женихе? Она же рассказывала тебе о нем?

— Ого, — удивилась тетя Сима. — Но, детка, не жди от меня многого. Будь это даже мой собственный жених, за давностью лет я вряд ли бы смогла вспомнить о нем многое. А что именно тебя интересует?

— Кто были его родители. Были ли у него в Москве родственники. Где он жил. Где работал. Все, что помнишь.

— Ну давай попробуем. — Тетя Сима положила вилку и задумалась. — О родителях его я, конечно, ничего не знаю. Он и Тамаре ничего о них не рассказывал — то ли уехали, то ли умерли, непонятно. Но у нее была теория, что они были против революции. Позднее это стало называться «враг народа», а тогда их, кажется, называли «контрой». Может быть, она и не ошибалась: ведь, с ее слов, он точно был из интеллигентной, образованной семьи. Ходил в библиотеку, в театр. И при этом всю жизнь на стройках. Знаешь, как говорится? Пролетарий в исходном поколении.

— А сразу после революции он не был красноармейцем?

— Не знаю, — покачала головой тетя Сима. — Тамара говорила, что с юности работал на стройке, на самых первых советских стройках — и так до самого начала войны. Тогда ведь очень много строили.

— Он все время после революции жил в Москве?

— Кажется, да, но где конкретно — понятия не имею. По-моему, у него даже квартиры не было. Чай пить будем?

— Попозже, если можно. А что он строил?

— Да я даже если и знала, то забыла, — призналась тетя Сима. — Ты о работе своего Виталия как, многое можешь рассказать? Хотя постой. У него такая шутка была…

— «Зря я это построил»! — перебила Ольга. — Точно, бабушка же и мне это рассказывала! Совершенно об этом забыла. Если я слишком долго смотрела телевизор или отказывалась делать то, что мне сказали, пока передача не закончится, она говорила: «Зря он это построил». «Совкино» он, что ли, строил…

— А мне она то же самое говорила про радио, — кивнула тетя Сима. — Конечно, тридцатые годы, какой еще телевизор! Если она опаздывала, потому что танцевала под радио или чем-то слишком заслушивалась, он говорил: зря я это построил! И смеялся. Но больше про то, что он построил, я правда не могу тебе ничего рассказать.

— А ты не знаешь, у бабушки сохранились какие-нибудь его фотографии или письма? После ее смерти я ничего такого не нашла.

— Вообще-то у Тамары был муж, Лёля, — укоризненно напомнила тетя Сима. — Твой, между прочим, дед. И жила она у него в квартире, которую ему выделило государство. Конечно, у нее не сохранилось ни писем, ни фотографий, и я ни разу не слышала от нее ни слова сожаления по этому поводу.

— Все-таки первая любовь, — с сомнением сказала Ольга, которой ее собственная первая любовь могла бы явиться только в качестве ночного кошмара. — Ладно, тогда еще вопрос, но он совсем странный. Она никогда не говорила о чем-нибудь, что он… спрятал? О какой-то ценной вещи?

— Так, — не выдержала тетя Сима. Она подперла кулаком мягкую щеку, пахнущую «Диором», и цепко уставилась на Ольгу: — Либо ты объясняешь мне, зачем тебе все это понадобилось, либо я сильно расстроюсь. Очень уж подозрительно звучат все эти твои вопросы.

Угроза была неиллюзорной, и Ольга поняла, что выхода нет:

— Да ты понимаешь… только обещай, что это между нами. Это очень важно. Никому, ни даже Алёшке. Хорошо? Вот. Ну ладно. Есть люди, которые считают, что у него могла храниться одна очень ценная книга. Не ценная в смысле «дорого стоит», а ценная для науки. И они ее ищут, но, поскольку у этого Василия не осталось родных, все замыкается на мне. А я совсем ничего о нем не знаю и понятия не имею, где им ее искать.

— Какой детективный сюжет! — Глаза у тети Симы загорелись от восторга. — Прямо Дэн Браун. А что они собираются делать с этой книгой? Нацелились на мировое господство?

— Нет, это околонаучная история, мирового господства с ней никак не завоюешь. Максимум докторскую диссертацию. Но есть люди, которые хотели бы ее уничтожить, поэтому ты мне обещай, что ничего никому о Василии больше рассказывать не будешь, чтобы даже случайно не навести их на след.

— Ну хорошо, — пообещала тетя Сима. — Буду нема как рыба. А откуда у него ценная книга? От родителей, что ли, осталась?

— Вряд ли. Скорее, он ее, как бы это помягче… изъял. Ну то есть не передал государству.

— Вот глупости, — возмутилась тетя Сима. — Такой убежденный коммунист — и что-то утаил от государства? Скажи своим тамплиерам — могут даже не искать, только время зря потратят.

На подоконнике завибрировал Ольгин телефон — звонил СФ.

— Извини, я сейчас вернусь. — Она вышла в прихожую и только там ответила на вызов: — Ты где?

— Ну пути к тебе, — ответил он быстро. — Ты же еще у тети?

— Ну да, — обескураженно согласилась она. — Я же тебе писала. Но зачем…

— Оставайся там, я за тобой приеду, — перебил он. — Мы возвращаемся к Варваре.

— Ты нашел Митю? — спросила Ольга.

— Да, — устало сказал СФ. И, помолчав, добавил: — К сожалению, да.

1888, Медан

— Эмиль! — донесся басовитый голос Александрин с первого этажа. К пятидесяти годам она стала властной и крикливой и лишь из природной сдержанности не предъявляла своих прав на него как на полную свою собственность. — Эмиль!.. Сходите кто-нибудь за господином Золя. Скоро обед, ему пора заканчивать литературные занятия. Он совершенно испортит себе зрение.

Лев Николаевич и сам уже отложил работу. Он стоял у окна, глядя на холмы — вот вид, который никогда не сможет ему наскучить, — и вслушиваясь в длинные гудки речных буксиров, проплывавших по Сене. В последнее время гудки эти, чередующиеся с громким азартным свистом паровозов, стали его раздражать. Да и сам он раздражал себя немало — толстый, вялый, болезненный, хоть в зеркало не смотрись. Оттого его то и дело одолевало беспричинное уныние, бороться с которым не было никакой возможности. Александрин его удрученного состояния не признавала и советовала ему обыкновенно выпить чаю да съесть пирожков. Уж она-то собой была вполне довольна, несмотря ни на полноту, ни на недомогания.

— Эмиль!

Проклятая одышка, думал Лев Николаевич, преодолевая крутые ступеньки. Я ведь даже не поднимаюсь по лестнице, а спускаюсь по ней, а запыхался, будто марафонец. А вместо награды на финише я услышу: «Вечно тебя не дозовешься, когда нужно».

— Вечно тебя не дозовешься, когда нужно, — завидев его, провозгласила Александрин с изрядной торжественностью. — Знакомьтесь, это господин Золя. С ним самим у вас не будет много хлопот. Но, к сожалению, к нему постоянно приезжают гости, а это всегда испорченные салфетки и скатерти. Эмиль, это Жанна Розеро, я наняла ее, чтобы следить за бельем.

Лев Николаевич мельком глянул и обомлел. Перед ним стояла юная Соня Берс — высокая, хрупкая, черноволосая, с длинной тонкой талией и нежным лицом. Всмотревшись, он понял, что общее сходство было, пожалуй, мнимым: лицо у Жанны было проще Сониного, волосы вились уж слишком буйно, нос был широковат. Но глаза, ее яркие черные глаза, были совершенно берсовские, с опасным огнем юного любопытства.

— Ну что ж ты застыл, — вздохнула Александрин. — Эмиль!

— Добрый день, мадемуазель, — спохватился Лев Николаевич. — Добро пожаловать в Медан. Сколько же вам лет? Восемнадцать?

— Двадцать один, — робко отвечала она. Голос у нее был низкий, как звуки виолончели: ничего общего со шмелиным басом Александрин.

— Вот и славно, — хлопнула в ладоши его жена. — Пойдемте, я покажу вам, где вы будете жить.

Он проводил ее завороженным взглядом и, лишь когда за ними захлопнулась дверь, пришел в себя. Перевел взгляд на отражение в зеркале, увидел себя беспристрастно, как бы ее глазами, и ужаснулся: толстый потный старик, борода всклокочена, волосы растрепаны, одет бог знает во что… раньше он и не замечал, как он отвратителен. Дамы их круга были с ним так приветливы, даже кокетливы — да не с ним, конечно, поправил он себя, а с его писательской славой и деньгами, — что Александрин не раз делала ему ревнивые замечания. То он слишком много времени уделял на банкете красавице госпоже Шарпантье — «да ведь она супруга моего издателя», отнекивался он, — то Жюли Доде как-то по-особенному на него смотрела. Пустое; ни одна женщина со времен его приезда во Францию не вызывала у него ни малейшего интереса, а ведь он перебывал в будуарах известнейших куртизанок Парижа. Да и о женщинах, оставшихся в России, он почти не вспоминал. Та безумная пора его жизни давно закончилась. Теперь он только пишет.

Пишет, строго повторил себе Лев Николаевич. Прислушиваться к сердцу он в этот раз не рискнул, подозревая, что ответ ему не понравится.

За обедом, однако же, ему кусок не лез в горло, и это не ускользнуло от внимания бдительной Александрин:

— Снова желудок? Ты не притронулся ни к пирогу, ни к рыбе.

— Что-то я в последнее время не очень хорошо себя чувствую, — закашлявшись от собственных тайных мыслей, отвечал Лев Николаевич. — По-моему, мне надо сбросить вес.

— Что ж, разумно, — оживилась Александрин. — Только, боюсь, надолго тебя не хватит: ты же такой обжора… Может быть, ты будешь дольше гулять, вместо того чтобы ограничивать себя в еде?

И без стеснения пододвинула поближе к себе очередное блюдо, высматривая лучший кусок.

— Да, свежий воздух определенно пошел бы тебе на пользу… Летом мы поедем в Руай ан. — Из всех курортов, она, по своему обыкновению, выбрала самый дорогой, однако по этому вопросу у нее были верные союзники: супруги Шарпантье на два голоса также убеждали его снова ехать в Руай ан. — Сможешь гулять сколько захочешь. Правда, одной мне уже тяжело со всем управляться. Придется только взять с собой слуг, двоих или даже троих… как тебе Жанна?

— Кто?.. Ах, Жанна. — Ему пришлось приложить все усилия, чтобы изобразить равнодушие. — Я, признаться, не очень внимателен к прислуге. Должно быть, славная. Где ты ее нашла?

— Мне рекомендовала ее Рене. — Как обычно, он не смог вспомнить, кто такая Рене. — Хорошая служанка, особенно когда дело касается ухода за бельем, — большая редкость. Но Жанна кажется довольно прилежной.

Вечером, раздеваясь перед сном, он обратил внимани е на отвратительно засаленный воротничок рубахи и дурно пахнущие пятна под мышками. И это будет брать в руки она, осознал он с огорчением и ненавистью к себе. Что же она будет о нем думать! Отныне надо следить за собой.

Да ведь она почти на сорок лет тебя моложе, ехидно напомнил он себе.

Ну и пусть! Он же не намерен… нет, определенно не намерен. Просто ему неприятно, что люди, которым он платит деньги за уход за своими вещами, вынуждены терпеть его свинство. И не стоит утешать себя тем, что они, удостоенные чести работать на известного писателя, не обратят на его вонь внимания.

В ответ на его вопросы о диете знакомый художник посоветовал Льву Николаевичу полностью отказаться от мучного, употреблять в пищу больше мяса, жареного или слегка поджаренного, и не есть досыта перед сном. Лев Николаевич в присутствии Александрин передал эти рекомендации повару и предложил жене питаться так вместе. Однако, возразила она, здоровье ее и так слабо и не хватало подвергать его лишнему риску, питаясь только мясным, господин Золя же волен чудить как ему вздумается, хоть она и убеждена, что он вскоре поймет, что пользы от эдакого питания ни малейшей.

Он же решительно отказался от хлеба и страданий от это-го не испытывал. Другое мучило его, мучило так, что адский огонь показался бы ему ласковым теплым огоньком. Глядя на очередной пирожок, который Александрин, желая испытать его силу воли, нарочно медленно отправляла себе в рот, он видел лишь одно: гибкая, по-оленьи грациозная Жанна со стопкой простынь проходит мимо него по коридору. От постельного белья сильно пахнет лавандой — любимым запахом Александрин, но одновременно он чувствует и что-то другое, неуловимый аромат, витающий рядом, — свежий, сладкий, прохладный и прозрачный, как горный ручей. Так пахла «Весна» Боттичелли, так пахли меданские луга летним вечером. Так пахла Жанна.

Она была — все его женщины сразу: грациозная, как Соня, веселая, как Таня, простая, как Аксинья… он давно не вспоминал об Аксинье, а теперь вот думал о ней часто — не потому ли, что та тоже была из крестьян? Он пытался писать, но неизменно терял мысль, засмотревшись в окно. Утомительное многообразие безделушек в кабинете было теперь неприятно взгляду. Большая часть этого хлама была подарена ему Александрин или просто приобретена ею в приступе расточительства; когда-то это его забавляло, теперь раздражало. Временами он даже завидовал своему яснополянскому двойнику: тот волен объяснять любые странности своего поведения стремлением приблизиться к простому народу. Вздумай же господин Золя сейчас объявить, что желает жить в более скромной обстановке, его, пожалуй, сочтут выжившим из ума.

За привычными гудками и свистками, доносившимися из окна, он слышал ее голос, поющий о любви, такой болезненно правдоподобный, точно звучал наяву, а не в его разыгравшемся воображении, — и Лев Николаевич, точно Одиссей, влекомый зовами сирен, высовывался в окно, чтобы убедиться: наваждения не было. Простенький надоедливый мотивчик, доносящийся нынче из каждого окна Парижа, он слышал теперь каждый день, стоило ему сесть за письменный стол. Низкий сильный голос сводил его с ума. Так пела Жанна.

Француженка, необразованная служанка, двадцати одного года от роду.

— Тебе не мешают ее завывания? — заботливо спрашивала Александрин. Жанна пела постоянно — на лестнице, в саду, починяя что-то у себя в комнате. Ее хорошее настроение сообщалось всему дому, и даже погода улучшалась на глазах. — Я могу сказать ей, чтоб работала молча.

— Что ты! Она молода, жизнерадостна, ей хочется петь. Это все равно что пытаться заставить замолчать птиц в саду.

— Иногда мне хотелось бы заставить птиц замолчать, — признавалась Александрин с виноватой улыбкой. — Эти адские головные боли все мучат меня.

— Может быть, стоит больше гулять? — предлагал Лев Николаевич.

— Я устаю от прогулок, и они не доставляют мне никакого удовольствия. Сильнее меня утомляют только твои гости.

— Да ведь ко мне почти никто не приезжает! — удивлялся Лев Николаевич. — Все это старые друзья: Гюисманс, Алексис, Сеар…

Всех троих он знал уже почти восемь лет — с тех самых меданских вечеров 1880 года, в итоге которых появился на свет тот, самый первый сборник рассказов. Мистик Гюисманс, весельчак Алексис, скептик Сеар. Его свита, как называли их завистники, а на самом деле — его немногие друзья.

— Все они очень шумные и, по моему мнению, только докучают тебе.

Он так расстроился, что даже не нашелся что ответить. Но одна маленькая радость у него все же была: ему перестал жать сюртук, и с каждым днем он чувствовал, насколько легче становится дышать.

Тем временем стойкость его подвергалась все более жестоким испытаниям.

— Господин Золя!

Послеполуденный зной лишил последних сил обитателей Медана, и деревня точно вымерла. Александрин спала, как всегда после обеда, а ему дневной отдых казался теперь непростительной уступкой возрасту. Лев Николаевич высунулся в окно: внизу Жанна, источник его адовых мук, по-мужски сидела на велосипеде, опираясь о землю обеими ногами. Он невольно уцепился пальцами за подоконник, словно боясь вывалиться наружу.

— Я еду на станцию, господин Золя. Забрать для вас почту?

— Да, — не сразу отозвался он, раненный увиденным в самое сердце. — Благодарю вас, Жанна.

Она кивнула, на долю секунды приподнялась в сиденье и укатила, только спицы замелькали серебристыми иглами. Жара была ей нипочем: Жанна точно находилась внутри волшебного купола свежести и прохлады, а ему оставалось только мечтать хоть ненароком приблизиться к ней, чтобы урвать хоть глоток воздуха из-под этого купола.

Разозлившись на себя окончательно, он почти бегом рванул вниз по лестнице, вывалился в сад и, не снимая рубашки и брюк, окатился холодной водой, чего не делал ни разу за десять лет своего пребывания во Франции. Сердце захлестнуло давно забытым ощущением собственной смелости и бесшабашности. Представив себе реакцию Александрин («Ты простудишься! У тебя заболит спина!»), он поставил ведро на место и поспешно вернулся в дом.

Тем же вечером он предложил супруге почаще бывать в Париже и отметил про себя, что на парижских знакомых, в особенности не являющихся писателями, утомляемость Александрин не распространялась.

— Я рада, что ты наконец полюбил Париж, — прочувствованно сказала она.

Он не признался ей, что это не любовь, а расчет: в Париже он сможет наконец постричься и купить приличный светлый костюм — нынешняя его одежда уже безнадежно ему велика. И перчатки, ему необходимы элегантные перчатки. И кроме того, он задумал совершить еще одну покупку, но о ней Александрин пока лучше не рассказывать. Пусть это будет… сюрпризом. Да, сюрпризом.

С сюрпризом, по правде сказать, вышло не очень.

— Велосипед? Но зачем?! — поразилась Александрин. Изумление она выразила одним лишь голосом; сосредоточенно морща лоб, она отмеряла по каплям лекарство, которое по предписанию врача принимала перед каждым приемом пищи.

— Это полезнейшее физическое упражнение, — бодро объяснил Лев Николаевич. — Оно прекрасно развивает мышцы и способствует лучшему кровообращению. Ты могла бы хотя бы попробовать, — предложил он, глядя в ее кислое лицо. — Если тебе понравится, я закажу второй, и мы сможем кататься вместе.

— Я?! На велосипеде?! — ужаснулась Александрин. — Может быть, по твоему мнению, мне еще и брюки надеть, как мужчин а? Да будет тебе известно, коли уж ты так интересуешься медициной, что для женского здоровья езда на велосипеде очень вредна. Умолчу уже, что это не вполне прилично для дамы моего возраста и положения. И для господина твоих лет — тоже.

— Неприлично? — обескураженно повторил Лев Николаевич. — Отчего же? Англичане до преклонных лет ездят на велосипеде.

— Хорошо, Эмиль, — устало процедила она. — Делай что хочешь, только не показывайся никому на глаза — засмеют, пожалуй. И когда ты свернешь себе шею, вспомни, что я предупреждала тебя.

— Непременно, — обещал Лев Николаевич.

— Постой же! Ты хотя бы умеешь ездить на велосипеде?

— Нет. Но что же с того? Я уверен, что это не так уж сложно. Хотя ты права: было бы разумно сперва потренироваться под надзором более опытного ездока, — задумчиво проговорил он без всякой задней мысли, подразумевая кого-нибудь из знакомых мужского пола, кого ему удалось бы уговорить стать его велонаставником, но Александрин уже приняла решение:

— Жанна прекрасно ездит на велосипеде. Попрошу ее проследить за тобой.

— Жанну?! — Он задохнулся то ли восторгом, то ли паникой. — Что ты, ей, верно, скучно будет возиться с таким стариком, как я!

— «Скучно», — фыркнула Александрин. — Любая почла бы за счастье оказать услугу столь знаменитому и ученому человеку. Притом здесь она не так загружена работой, как в Медане, и много бездельничает. Нет, не возражай. Мне будет спокойнее, если она будет кататься с тобой, коль уж ты от своей причуды не откажешься. — И тут же загудела этим своим зычным басом: — Жанна! Подите сюда!

Пение в глубине дома прекратилось — Лев Николаевич уже так привык к нему, что даже не замечал, — и за дверью послышались быстрые легкие шаги.

— Да, госпожа Золя?

Сегодня она была в черной блузке, отчего казалась бледной и хрупкой, однако ни следа усталости или печали не было на ее юном лице: она всегда была весела. Ее сердце не знало страха.

— Господин Золя приобрел велосипед и желает учиться кататься на нем, — объявила Александрин. Таким же участливо-снисходительным тоном она могла бы сообщить: «Господину Золя везде мерещатся черти». — Я хотела бы, чтобы вы сопровождали его, пока он не почувствует уверенность в своих силах, и дали ему первые уроки. Только выбирайте для занятий пустынные места, чтобы никому не помешать. И ровные и сухие дороги. И пожалуйста, следите, чтобы он не перенапрягался, это может ему повредить.

Хорошо еще не сказала: «В его-то возрасте», подумал Лев Николаевич.

Жанна широко улыбнулась, блеснув белыми крепкими зубами, и склонила голову набок.

И вот осуществилось то, чего он со всем его хваленым писательским дарованием не мог даже вообразить, сочтя бы эту мечту чересчур смелой или вульгарной: он идет по Парижу рядом с Жанной и она уверенной рукой катит велосипед («мне ловчее будет, господин Золя» — он не посмел сопротивляться).

— Ездить на велосипеде не сложнее, чем на лошади, — объясняет она. — Вы любите лошадей, господин Золя?

— В юнос… раньше я много ездил верхом, — проклиная себя за случайно вырвавшееся упоминание о возрасте, отвечает он. — Так что, если эти занятия действительно похожи, вам не придется долго нянчиться со мной.

Она смеется:

— Что вы, господин Золя! Даже если бы вы никогда не катались и на лошади, езде на велосипеде можно обучиться быстрее чем за неделю. И потом, я очень люблю кататься.

— В следующий раз возьмем и ваш тоже, — предлагает он. — Дайте мне срок, Жанна, и мы помчимся наперегонки!

В первый раз у него ужасно устают ноги от постоянного вращения педалей, ему трудно ехать в горку и поворачивать, не заваливаясь набок. Но она не смеется над ним, нет! Она терпелива и сочувственна, она всегда рядом, и вовремя подхватывает готовый уже упасть с ним вместе велосипед, и дает ему советы («Чем быстрее едешь, тем легче держать равновесие. Попробуйте ехать быстрее, господин Золя!») своим чудесным певучим голосом.

Потом они стали брать на занятия два велосипеда, потом она перестала за ним присматривать и начала подбадривать, даже подзадоривать: «Ну что же вы, господин Золя? Разве вы не сможете скорее меня доехать вон до той арки?» — и вот уже они катаются вместе почти по всему городу, начисто забыв предостережение Александрин, что их могут увидеть. Они вдвоем, как две стрелы, проносятся по Булонскому лесу, и шины мягко шелестят по сочной летней траве.

Подумать только, еще два месяца назад он не любил Париж! О, теперь он без ума от Парижа, он обожает этот город. Он напишет о нем роман, несколько романов — взамен того счастья, что дал ему этот город, он готов до конца жизни писать только о Париже! Он как будто впервые видит эти набережные, мосты, фонтаны, арки, церкви. Брусчатка под колесами приводит его в восторг. Строящаяся к открытию Всемирной выставки трехсотметровая металлическая башня вызывает негодование почти у всех его знакомых, возглавляемых неутомимым Вальмоном-Мопассаном, и кажется ему чудесным символом обновления. Париж — лучший город на свете.

Безоблачная эйфория влюбленного велосипедиста Золя отягощена лишь двумя обстоятельствами: во-первых, Александрин продолжает болеть и делает это с растущим удовольствием; во-вторых, он по-прежнему ничего не пишет. Ему жаль тратить время на вымучивание новых строк, не имеющих ничего общего с тем, что сейчас составляет весь смысл его существования. Иногда они катаются с Жанной, иногда гуляют пешком. Он купил перчатки и трость и мимолетно оглядывает себя в витринах магазинов. Она увлеченно рассматривает прекрасные дамские наряды. Он скупил бы для нее их все и мучится тем, что не может этого сделать, пока не замечает, что мода для нее лишь источник новых впечатлений; в одежде она скромна и проста, и эта ее черта мила ему так же, как и все остальные.

Перед отъездом из Парижа в Руай ан Александрин все же решила ненадолго заехать в Медан, и, разумеется, к ее несказанному раздражению, туда немедленно заявился Поль Алексис. Лев Николаевич ценил его за чувство юмора и неиссякаемый оптимизм, в первую очередь в отношении натурализма и его перспектив; меж тем самому ему было очевидно, что натурализм уже идет на спад, уступая дорогу новым течениям. Художник должен быть шире школы, но Алексису, обладавшему весьма скромными писательскими талантами, рамки натуралистической школы не были даже тесноваты. А нынче он и вовсе вообразил, что, не снискав известности сам по себе, может еще принести миру пользу подробным жизнеописанием — кого бы вы думали? — Эмиля Золя!

Увы, не ему одному пришла в голову эта благодарная идея. Ко Льву Николаевичу теперь часто приезжали самоназванные биографы, вооруженные списками самых идиотских вопросов во вселенной. Сперва он тяготился этими визитами и опасался их — так и ляпнуть что-нибудь недолго, и легенда развалится в единый миг, да поди еще упомни, что ты кому из них рассказывал. Но потом он понял, что биографы эти головой вовсе не думают и даже его не слушают, хотя в глазах — преданное внимание, подобострастие даже. Потихоньку он начал вворачивать в свои ответы откровенные глупости — их проглатывали не жуя, с готовностью, только перья носились над блокнотами сумасшедшими трясогузками. Тогда он вошел во вкус и перешел к откровенным издевкам; тут главная хитрость состояла в том, чтобы выдавать их с необычайно важным, а лучше скорбным видом. Журналисты от этого приходили в полный восторг, редакторы радостно пропускали всю эту чепуху в печать, а публика… да что говорить.

— Господин Золя, вы любите Париж?

— Люблю ли я Париж?! — патетически повторял Лев Николаевич, воображая, что бы он ответил на этот вопрос хотя бы год назад. — Париж не просто моя любовь! Он безмолвный свидетель всей моей жизни, дум и стремлений. В горькие дни моей юности я жил на чердаке, откуда открывался вид на город. Этот великий Париж, неподвижный и безразличный, казался мне трагическим поверенным моих радостей и печалей. Я голодал и плакал перед ним; перед ним я любил и пережил самое большое счастье.

— Голодали, господин Золя? — сочувственно переспрашивала какая-нибудь дамочка, невольно косясь на круглый животик признанного мэтра французской литературы.

— Да, бывало, что по нескольку дней у меня не было ни краюшки хлеба и ни единого су в кармане. — Тут на ум ему приходила давняя выдумка покойных Тургенева с Флобером, и он бесшабашно, по-хлестаковски фантазировал: — Изнемогая от голода, я соорудил силки для охоты на птиц. По утрам я расставлял их на крыше, ловил воробьев и жарил их, нанизав на прут от занавески. — Глаза у дамочки становились круглыми, точно циферблаты часов на ратуше, а безжалостный натуралист Золя, не щадя ее скудного ума, вдохновенно продолжал: — Потом я ел их, да, там же, на крыше, на глазах у равнодушного Парижа, и читал… м-м… Монтеня, у меня всегда был с собой томик Монтеня. Он поддерживал во мне мужество.

— И так вы пришли к идеям натурализма, господин Золя?

— О да, — с готовностью соглашался Лев Николаевич. — Как сказал мой друг депутат Жиар, естественные науки — вершина всего, что создано человеческим разумом. Вы читали «Введение в экспериментальную медицину» Клода Бернара? Как не читали?! Прочтите обязательно, это величайшая научная работа наших дней. И еще «Трактат о наследственности» доктора Люка — это вещь, которую я планирую положить в основу одного из будущих моих произведений.

А то заставить ее читать «Трактат о наследственности»? Вот прямо теперь усадить в кресло, выдать ей «Трактат» и засечь, сколько времени ей понадобится, чтобы уснуть или взмолиться о пощаде?

— Господин Золя, а «Нана»…

Господь всемогущий, когда же они забудут о «Нана»?!

— … на самом деле существовала?

— Разумеется, — строго отвечал он (бедная, бедная Александрин!). — Я знаком со всеми куртизанками Парижа, это удивительнейшие создания, знающие все тайны человеческой души. Например, молодые куртизанки румянят себе мочки ушей…

То-то, верно, развлекаются агенты обер-прокурора Синода, вынужденные по долгу службы читать всю эту чушь.

Только один раз он запнулся — когда его спросили… его спросили:

— Как вы относитесь к России, господин Золя?

— Я… — Они еще могут спрашивать! — Я очень благодарен своему покойному приятелю господину Тургеневу за то, что он устроил мне сотрудничество с русским журналом, — отвечал он ровным голосом. — Ни одно издание не принимало меня, я умирал с голоду, в меня бросали грязью со всех сторон. В это тяжелейшее время Россия вернула мне веру в себя, предоставив мне трибуну и публику, самую образованную и отзывчивую.

Поль Алексис был доверчив. Стоило ему услышать сагу о воробьях, глаза его загорелись шальным мальчишеским огнем и он предложил Золя повторить этот опыт — сделать силки и изловить в них хоть кого-нибудь. Лев Николаевич с достоинством отвечал, что ему слишком тяжело вспоминать об этом периоде своей жизни и его дорогой друг Алексис может сколько угодно ловить птиц на крышах Парижа, но он участия в этом принимать не станет. Тот не обиделся, но о результатах своего эксперимента умалчивал с самым таинственным видом.

При этом Алексис водил тесное знакомство с доброй половиной парижских социалистов. За три года до приезда Льва Николаевича во Францию его даже арестовывали, приняв за коммунара, и хотели заключить в тюрьму, но вездесущие Тургенев с Флобером, коего Алексис был большой почитатель, успели вмешаться и тут, повесив собственное анонимное покровительство на несуществующего Золя. («Какой из него коммунар, — брюзжал Флобер. — Просто такой же идиот, как все натуралисты».) Благодарный Алексис был готов для Золя на все. Когда Лев Николаевич писал «Землю», он устроил ему приглашение на собрание секции рабочей партии и познакомил с Гедом, одним из первых марксистов во Франции. Столь горячей симпатии, как у Поля, у Льва Николаевича Гед не вызвал, но он был честен, горяч, увлечен. Хороший будет персонаж для романа, решил Лев Николаевич. Только, конечно, Гедом его звать не следует; пусть будет, например, Меж.

Теперь же Алексис явился, румяный и оживленный, с тем, что в ближайшем будущем собирается жениться на некой Мари. Лев Николаевич вслух горячо одобрил эту затею, про себя отметив, что будущая госпожа Алексис должна обладать характером поистине ангельски терпеливым, поскольку в мужья ей достанется жуир и бабник не хуже Стивы Облонского.

— Да! — вдохновенно повествовал тем временем объект его размышлений. — Она так прекрасна и нежна, что я сгораю от нетерпения, и ваше одобрение очень много значит для меня. — Лев Николаевич благосклонно покивал, но тут мимо прошла Жанна, и тон счастливого жениха моментально изменился: — У вас новая служанка? Миленькая.

— Жанна занимается бельем, — холодно отвечал Лев Николаевич. — Она из Парижа. Александрин просила меня взять ее с собой в Руай ан, поскольку ей трудно обходиться без прислуги.

— Так она еще и трудолюбива? — ухмыльнулся Алексис. — Как знать, может быть, я слишком тороплюсь с женитьбой?.. Но вы что-то хмуритесь, дорогой мэтр. Прошу, не воспринимайте мои слова всерьез. Я знаю, вы ярый семьянин, но не всем, увы, дарована от природы такая добродетельность! Ладно, для вас я готов на жертвы: и пальцем не трону вашей служанки, сколь бы прелестна она ни была.

— Вы слишком несерьезны, — буркнул Лев Николаевич, еще минуту назад готовый броситься на лучшего друга с кулаками.

— Что поделать, — развел руками Алексис. — Верно, поздно браться за мое перевоспитание… Госпожа Золя сказала, будто вы теперь ездите на велосипеде?

— Да, и вам рекомендую. Превосходное физическое упражнение, — процедил Лев Николаевич, все еще недовольный.

— Глядя на то, как вы помолодели и постройнели, я готов в это поверить. Неужто все дело в велосипеде?

— Определенно. — Голосом Лев Николаевич поставил решительную точку в опасной дискуссии. — Определенно, в велосипеде.

Лирическое отступление

ОДА НАТУРАЛИЗМУ

(Полю Алексису посвящает ЛГ/КМ)

Быть может, «самым знаменитым произведением» Алексиса оказалась его телеграмма критику Жюлю Юрэ, который в 1891 г. обратился к литераторам со своей известной анкетой по поводу судеб натурализма. Алексис телеграфировал Юрэ: «Натурализм не умер. Подробности письмом».

1885, Санкт-Петербург

Рачковский, новый шеф заграничной агентуры в Париже, Константину Петровичу не понравился сразу. Был он человек нечистый и безыдейный и до отвращения напоминал покойного Головина. Вроде бы между этими двумя мало было общего. Головин получил должность в канцелярии, продвигаясь вверх по чиновничьей лестнице, как тысячи других амбициозных молодых людей и до него, и после. Рачковского взяли на компромате, на связях с революционерами, — на первом же допросе этот господин с энтузиазмом сообщил, что всю жизнь мечтал работать в агентуре, чем несказанно удивил собственных дознавателей, не привыкших к такой, прости господи, гибкости. На Рачковского не давили, его не уговаривали — он действительно вызвался работать на полицию сам. Всего за шесть лет он достиг на новом поприще таких ошеломительных успехов, что ему доверили всю внешнюю разведку Российской империи. Как будто этому господину в принципе можно было доверять, морщась, думал Константин Петрович. Очевидно, корни успеха Рачковского крылись ровно в отсутствии у него каких бы то ни было принципов, совести и морали.

Головин был гением пропаганды. Рачковский был гением провокаций. Общего мало.

Но то ли глазки у нового шефа заграничной разведки так же нехорошо бегали влево-вправо, то ли вот это глумливое выражение лица, вызывавшее у Константина Петровича почти физическую брезгливость, — для него эти двое были похожи как близнецы.

Приходилось терпеть.

— Вы будете жить в Париже, — произнес Константин Петрович скучным голосом, лишь бы что-нибудь сказать.

— Точно так, — радостно согласился Рачковский. — Как вам известно, штаб заграничной разведки находится именно там. Хотя революционеры сейчас в основном бегут в Женеву и Лондон, и мне представляется разумным…

— Свои соображения вам следует докладывать не мне, а главе Департамента полиции, — перебил его Константин Петрович. — А я буду получать копии ваших отчетов о положении дел в революционной среде за границей. Если меня заинтересует какой-либо вопрос, находящийся в вашем ведении, вы незамедлительно узнаете об этом из моих ответных писем. Но у меня будет к вам еще одно секретное поручение. В Париже проживает человек, находящийся под негласным надзором…

— Кто вас интересует? — с нехорошей лакейской интонацией уточнил Рачковский. — У меня есть списочек наших эмигрантов, извольте взглянуть…

— Благодарю, список эмигрантов меня не интересует, — процедил Константин Петрович, сдерживаясь из последних сил. — Этот человек — француз. Эмиль Зола, известный писатель. Читали?

— Нет. А стоит?

— Не думаю, — дернул плечом Константин Петрович. — Длинно, скучно и к делу отношения не имеет.

— Понял, — кивнул Рачковский, хотя что он мог понять?

— Отчеты о деятельности Зола вы будете присылать лично мне. По неофициальным каналам, разумеется. Главное, что меня интересует, — его связи с социалистами и более всего — его связи с Россией. — Рачковский продолжал кивать как заведенный. — И еще одно. Если в ответном письме либо в телеграмме вы получите от меня фразу — какую-нибудь кодовую фразу, сейчас придумаем… ну допустим, attends ton tour[11], да… так вот, вы будете считать ее приказом сделать так, чтобы этого человека не стало. По любой правдоподобной причине.

— Несчастный случай, — снова кивнул Рачковский. Похоже, поручение его нисколько не удивило. В жандармской среде поговаривали, что организация таких «несчастных случаев» тоже была одним из коньков нового главы российской агентуры.

— Я хочу оговорить, — строго добавил Константин Петрович, — что с моей стороны это только мера предосторожности. Вполне возможно, за все время пребывания вашего на этом посту вы так и не получите от меня подобного распоряжения. Но даже если оно поступит через пять лет или через двадцать пять…

— Я вас понял. — И как у него только голова до сих пор не отвалилась, подумал Константин Петрович с раздражением. — Будьте покойны: через пять или через двадцать пять — оно будет исполнено тотчас же.