Азу в Варином исполнении есть было совершенно невозможно, а вот картошка у них получилась вполне даже приличная. Ольга нарезала овощи, Варя достала сыр, колбасу и оливки, ЛГ/КМ почти идеально настроил гитару и спел что-то из репертуара «Гражданской обороны». Вторая бутылка вина закончилась, открыли третью. Приехал True Лёвчик, очень юный, черный, как галчонок, такой же тощий, как СФ, замерзший и уставший. Зато он привез Ольге новенький серебристый «Асус».
— Спасибо, — робко поблагодарила она. — А моя входная дверь?
— Замки уже меняют, — успокоил ее СФ. — Новые ключи привезут сюда через пару часов. Но, Оля, лучше бы тебе сегодня все-таки переночевать у Вари. Я понимаю, тебе это не очень удобно…
— Дело не в этом, — перебила она. — Насколько это удобно самой Варе?
И почему у Вари? Почему не у тебя?
Но он не собирался отвечать на ее незаданные провокационные вопросы и коротко сказал, закрывая тему:
— Варе удобно.
— Пап, браузер какой ставим? — спросил Лёвчик из-за стола. Упоминание о том, где ночевал СФ, его, как и всех остальных, кажется, совершенно не волновало. Одной рукой он держал вилку, которой наворачивал картошку, другой клацал в новом Ольгином ноутбуке.
— Спросил бы у Ольги Владимировны, — спокойно ответил СФ. — Это же ее компьютер, а не мой.
— Ольга Владимировна…
— Хром, если можно. Спасибо.
— Понял. Варь, дай пароль от сетки.
— Ты же его сам ставил, — изумилась Варя. — Думаешь, я меняла? Оль, пойдем, я тебе спальные места покажу.
На выбор Ольге предлагались две одинаковые солдатские койки в двух одинаковых комнатках — налево и направо по коридору.
— Давай вот эту, тут почище. — Варя махнула рукой налево, хотя, с Ольгиной точки зрения, разницы между ними не было вообще никакой. — Пошли, я тебе постельное белье достану.
— Слушай, — нерешительно начала Ольга. — Я хотела у тебя спросить…
— Про Сергея, что ли? — засмеялась Варя. — Как ты его терпишь, ума не приложу! Нет, он очень умный, конечно, и богатый, что вообще прекрасно, но пиджаки эти! Галстуки! Ни пылинки, ни складочки! Мне рядом с ним все время кажется, что у меня либо тушь размазалась, либо лямки от лифчика видно. Робот, а не человек.
— Ну уж и робот, — пробормотала Ольга, вспоминая обе прошедшие ночи разом и краснея, кажется, до кончиков ушей. — Но я вообще-то хотела спросить про другое. Про этих… невидимых врагов.
— А, про толстовцев, — понимающе кивнула Варя. — Тут мне тебя утешить нечем. Их много. Раньше они просто перекрывали нам доступ в архивы, сочиняли отписки какие-то. Особенно вредный там товарищ Бибиков, профессор, я вот все думаю — не родственник ли? Тот-то Бибиков, что в Ясной Поляне при двойнике жил, был стопроцентный агент Третьего отделения. Их там два агента было, Бибиков и Алексеев. Еще тетка одна есть музейная, тоже чокнутая совсем, Кулемина… или Кулямина? Нас с Мартинькой однажды из дома-музея в Хамовниках с охраной выставили, до реконструкции еще — Сергей не рассказывал? Митеньке они привод в участок организовали — ну это он сам подставился, перформанс ему там втемяшилось устроить… но в квартиры не ломились. Что такого секретного было у тебя в ноутбуке?
— В том-то и дело, что ничего! — в отчаянии воскликнула Ольга. В ее подставленные руки свалилась стопка разношерстных и довольно мятых простынь и полотенец. — Ничего там секретного не было! Только работа, точно такая же, как у любого учителя литературы. И личное.
— Что-то там должно быть, — убежденно сказала Варя. — Что-то реально важное. Вспоминай.
С большим удовольствием, но что? Таблицы Инги Николаевны? Понравившиеся Ольге стихи давно умерших поэтов? Список целей на 2020 год (хороший был год, эпичный, из десяти не удалось выполнить ни одной)? План поездки с восьмыми классами в город Мышкин?
На кухне за время их отсутствия обстановка явно ухудшилась. Лёвчик встревоженно клацал. СФ расхаживал из стороны в сторону, сдвинув к переносице соболиные брови, и был похож на ястреба, высматривающего добычу. ЛГ/КМ перешел с Башлачева на «Сектор Газа» и теперь замогильным голосом выл что-то вроде «нас ждут из темноты».
— Сайт лег, — коротко сообщил Лёвчик, не отрываясь от экрана.
— Какой сайт?
— Наш, — пояснил СФ. — «Полянка».
— Кому понадобилась наша «Полянка»?
— Кому вообще понадобились мы? — иронично поинтересовался СФ. — Олин ноутбук? Моя квартира? Что, черт его дери, случилось с Мартовым, что он так невразумительно слился? Вы никак не поймете, насколько все серьезно. Лев…
— Быстро не выйдет, — покачал головой Лёвчик. — Я ж тебе сразу сказал, что ломанули. К утру, может, и отвоюю. Только мне нужна моя машина, а не эти дрова. — Он снисходительно помахал рукой в сторону Ольгиного ноутбука.
— Но чего они хотят? Зачем им ломать «Полянку»? Это же просто игра!
— Можем спросить, конечно, — пожал плечами СФ. — Только вряд ли мы услышим с той стороны что-то новое. Будет опять: остановитесь. Замолчите. Перестаньте. Рискну предположить, что обрушение «Полянки» — это очередная демонстрация возможностей. Практического смысла в этом никакого. Нас просто запугивают.
— А я знаете о чем подумала, — вдруг вспомнила Ольга. — Может, это глупость, конечно… но до того, как я получила приглашение в ваш клан…
— В наш клан.
— В наш клан, да, — исправилась она. — Так вот, до этого мне пришло приглашение еще в один клан, он назывался «Ясная». Там прям много было народу, человек пятьдесят. И я теперь думаю: может, это были они?
— Они и есть, — кивнула Варя.
— А почему вы туда не вступили? — заинтересовался Лёвчик.
— Да глупость, если честно… там такой персонаж был, Crazy Ozolin, он меня почти сразу убил на дуэли. И когда я увидела его среди членов этого клана, подумала: вдруг он опять явится отношения выяснять. Может, ему ник мой не нравится или еще что-то в этом роде. Кто их знает, этих крейзи…
— В общем, не судьба, — догадался Лёвчик.
— Что-то в этом роде. Только, выходит, они и себе самим игру обрушили?
— Выходит, да. Но, как и для нас, для них это всего лишь игра. Существует куча других способов оставаться на связи.
— Так что же нам делать? — растерянно спросила Варя.
— Забить! — с энтузиазмом предложил ЛГ/КМ. — Забить и нажраться, немедля и в хлам!
Амфибрахий, машинально отметила Ольга. Третья пустая бутылка покатилась в сторону мусорки, но в двух метрах от цели бессильно покачалась и осталась лежать на полу. Не предпринимая никаких попыток ее убрать, Варя потянулась за четвертой.
— Вообще разумное предложение, — согласился Лёвчик, осторожно поглядывая на СФ. — Сию минуту мы все равно ничего сделать не сможем.
Варя молча поставила перед ним стакан. ЛГ/КМ с готовностью протянул ему свой, чтобы чокнуться.
— Тост! — провозгласил он. — За Лёвку, юного гения! За Серёгу, старого гения! За Варьку, у которой всегда есть вино! За Мартова, который скотина и не пришел! За Аврору, которая симпатичная блондинка, что само по себе приобретение! И за меня. Потому что я лучшее, что у вас есть.
— Это точно, — согласилась Варя. — Лучше тебя, Митенька, даже трудно придумать. Давайте действительно за нас, за клан «Революция»!
Четыре стакана со звоном сдвинулись вместе. СФ улыбнулся краешком рта.
— Делать будем вот что, — негромко сказал он. — Варя оставит у себя Олю хотя бы до понедельника. Я спущусь в супермаркет, куплю Оле зубную щетку, расческу, зарядку для телефона и что ей там еще может понадобиться для того, чтобы немного пожить в гостях. Я же принесу ей новые ключи от ее квартиры. Оля попробует понять, что в ее ноутбуке могло так заинтересовать похитителей. Лёва попробует завтра поднять сайт. Вы все попробуете не слишком напиться, хотя тут, кажется, надежды мало.
— Вот сейчас ты прав как никогда! — заверил его ЛГ/КМ. Четвертая пустая бутылка приземлилась неподалеку от третьей. — Оставь надежду всяк отсюда выходящий. Иди в свой супермаркет и не мешай мне учить молодежь плохому.
— Не надо нас учить! — запротестовал Лёвчик. — Мы сами умеем!
— Не хочешь — как хочешь, — немедленно обиделся ЛГ/КМ. — Сиди трезвый.
— А ты давно в клане? — спросила Ольга у Вари, пока эти двое с жаром выясняли отношения.
— Месяца четыре, — охотно ответила та. — Пришла, как и ты, через «Полянку». Оказалось, с ними так весело! Сергей очень умный, Митенька талантливый, Лёвчик тоже большой молодец… Мартинька… — Тут она, казалось, немного задумалась и даже погрустнела. — Мартинька у нас скептик. Жаль, что его сегодня нет, он такой голос разума. С ним спорить здорово. Ну или если подумать об кого-то надо…
— А чем ты занимаешься, кроме «Полянки»? Ну в смысле, кем работаешь?
— Я все ругательные слова сразу, — засмеялась Варя. — Фрилансер, копирайтер, чуточку вебдизайнер. Эсэмэмщица еще, но эту часть я не очень люблю. Раньше брала проекты от безденежья, теперь стараюсь не брать. А ты преподаешь, да? Здорово. Наверно, много всего знаешь про Толстого.
— Не так уж и много, как выясняется, — вздохнула Ольга. — А ты на самом деле веришь в этого двойника в Ясной Поляне?
— Конечно, — убежденно кивнула Варя. — На самом деле, именно тогда, когда ты знаешь, как все было на самом деле, все, что ты читаешь о Толстом, воспринимается совершенно иначе. То есть ты это, может, и раньше читал, только не понимал, что именно ты читаешь! Особенно про этот так называемый духовный переворот Толстого, когда он к Богу пришел. Как раз в 1878 году он явился в Петербург и виделся там со своей тетушкой, графиней Александрин. И знаешь, что он ей говорил? Отрицал божественность Христа и спасение через него! Она там чуть не плакала от отчаяния. Хороший поворот к Богу, да? Она была в таком шоке, что все письма, которые он писал ей в то время, сожгла в камине. А те, что не сожгла, отдала — угадай кому?
— Победоносцеву?
— Почти. Достоевскому! — Варя победно чокнулась с Ольгой и залпом допила содержимое стакана. — Практически что своими руками отнесла в Третье отделение. И вот так вс ё: читаешь историю и видишь, что это совсем другая история. Интересно же!
— Интересно, — согласилась Ольга. — Но, судя по всему, опасно.
— А ты не бойся! — легкомысленно засмеялась Варя. — Мы их все равно сделаем! Я же рассказывала уже, как нас с Мартинькой из музея выгнали за то, что мы за ленту влезли?
— За какую ленту?!
— Ну за ограждение! Он там хотел страницы какие-то переснять. Сейчас фотки покажу. — Варя извлекла сотовый телефон и стала быстро перелистывать снимки в галерее. — Умора, мы прямо с этой тетенькой зловредной и сфоткались. У нее там лицо — чисто ядовитая жаба из южноамериканских джунглей… вот, смотри!
— Это ты… и Мартов? — медленно спросила Ольга, едва взглянув на фотографию с неизвестной зловредной тетенькой.
— Ну да, и жаба эта! Даже язык высунула, ты видишь?
Перед Ольгой на стол упали ключи, а рядом плавно приземлился пакет из супермаркета.
— Готово, — сообщил СФ откуда-то сверху. — Оля, что у тебя с лицом?
— Это он, — прошептала Ольга. — Это ваш Мартов. Папа Дуни Ефремовой. Это он приходил в школу и угрожал мне.
— Мартинька?! — расхохоталась Варя. — Зачем?!
— Затем, — жестко сказал СФ, и внезапно вокруг наступила тишина — притихли и ЛГ/КМ с Лёвчиком. — Я последние полтора часа не могу до него дозвониться. Такое впечатление, что я в блоке. Варя, попробуй ты.
— Ну и попробую, — с вызовом согласилась Варя и включила громкую связь. Пошли гудки. Четвертый… пятый… восьмой… — Да может, у него связи сейчас нет! Телефон потерял! Диарея прихватила! Что его, сразу в предатели?!
— Ты же слышала, что сказала Оля, — напомнил СФ. — Он потому и не приехал сегодня: я же всех предупредил, что привезу ее, и он сразу понял, что она его узнает.
— А ты почему его не узнал? — по-прежнему шепотом спросила Ольга. Ее до сих пор трясло. — Ты же сам спрашивал меня, как выглядел тип, который приходил в школу!
— Я виноват, — согласился СФ. — Я сравнивал твое описание с внешностью известных мне толстовцев. Мне и в голову не пришло, что надо было сравнивать его… с нашими.
— Все равно не верю. — У Вари в глазах застыли упрямые слезы. — Этого просто не может быть. Чтобы его просто купили, и все?!
— Я тоже, — мягко сказал СФ. — Скорее всего, его и не купили, а чем-то пригрозили. Шантажировали или угрожали кому-то из близких… родителям, детям… не знаю.
— Ну и пофиг, — неожиданно трезвым голосом сказал ЛГ/КМ. — Даже если угрожали, он же мог просто написать об этом любому из нас. Ну Серёга зверь, конечно, но есть же я, Варька. Написал бы: так и так, ребята, извините, дальше с вами не могу, прижали меня крепко. Воля ваша, как-то это… бесчестно.
— Так в том-то и дело, что бесчестно! — с несчастным видом крикнула Варя. — Мы же о друге говорим! Разве он мог…
— Кто-то работает на ту сторону, либо он, либо Оля, но ее рассказ пока полностью подтверждается: она была на субботнике, в ее квартире все перевернуто вверх дном, ее бывший муж действительно с кем-то дрался у дверей этой самой квартиры. Да и, кроме того, я сам позвал ее в клан. Она по этому поводу не проявила ни малейшего энтузиазма.
— Ты все уже успел проверить? — тихо спросила Ольга.
— Конечно. Голословные обвинения не мой профиль.
— А ведь ему все про нас известно, — внезапно подал голос Лёвчик. — Явки, пароли, имена, планы… все, что мы успели накопать.
— Да, — кивнул СФ. — Ты прав, ситуация хуже некуда. Все, что знает Мартов, теперь знают и они.
— А у него нормальное имя есть? — спросила Ольга.
— Так он на самом деле Мартов, Виктор Леонидович. А на «Полянке» был, если ты помнишь, Мистер Миддл Марч. Лев, наверно, надо его из всех наших групп повыкидывать.
— Изи! — откликнулся Лёвчик.
— Я не буду его блокировать, — упрямо сказала Варя. — Вдруг все-таки все не так… как вам кажется.
— Хорошо, — неожиданно легко согласился СФ. — Так даже лучше: если он у кого-то из нас и объявится, это точно будешь ты. Тут два варианта: либо он позвонит тебе или напишет, либо явится лично, вот прямо сюда. Дай мне слово, что ты ему не откроешь, Варвара. Разговаривать, переписываться — сколько угодно, даже интересно, что он скажет. Но никаких личных встреч.
— Ладно. — Она посмотрела на него исподлобья. — Слово.
— Завтра проснетесь — наберите мне. Пока у меня нет нового плана, но я надеюсь что-нибудь придумать. И давайте уже расходиться, господа хорошие. Нам всем надо отдохнуть. Лев, собирайся, я отвезу тебя к Нике.
Лёвчик нехотя поднялся и двинул в прихожую по какой-то не очень очевидной траектории. ЛГ/КМ, кряхтя и шатаясь, последовал за ним.
— Что ж я убрался-то так, — пробормотал он. — Говорила мне бабушка: не жри, Митенька, дамских вин! Будь мужиком, пей хреновушечку…
— Ты куда едешь-то? — перебил его Лёвчик. — На Курский?
— Я ночую на вокзале! — радостно сообщил ЛГ/КМ. — Поминай теперь, как звали… о, стихи!
— Правда на вокзале? — спросила Ольга несмело. — В коробке из-под торта «Муравейник»?
— Он и тебе это прогнал? — Варя засмеялась. — Не верь только, умоляю. Он действительно живет недалеко от Курского вокзала, но уж точно не в коробке.
— А дальше как завернуть? — Разноцветные глаза испытующим взглядом уперлись прямо в Ольгу.
— Упустили, опоздали? — предложила она.
— …И чего-то, и ушел! Молодец! — Он радостно засмеялся и с размаху хлопнул ее по спине. — Это у нас будет сказка про Колобка. Я по дороге досочиняю и Варьке для тебя пришлю.
— Мить, давай я тебя подвезу, — предложил СФ, и вот это просительн ое «давай», так разительно отличавшееся от его обычного приказного тона, поразило Ольгу. Но реакция ЛГ/КМ была еще изумительнее: он просто отмахнулся — отмахнулся от всесильного СФ с его запонками, будто от мухи какой! — подхватил в одну руку гитару, в другую — недопитую бутылку и исчез за дверью.
— Напиши, когда доберешься! — заорала Варя ему вслед.
— Думаешь, напишет? — с сомнением спросила Ольга.
— Думаю, нет, — вздохнула Варя. — Но, как ты могла заметить, я предпочитаю верить в людей. Может, и напрасно, но иначе жить совсем тошно.
Тот вечер, когда Иван Ильич впервые почувствовал внутри проклятую молотилку, он помнил почти по минутам, хоть и прошло с тех пор уже более двух лет. То был великий, исторический вечер: наше новое Величество принимало Самого в Аничковом дворце, чтобы решить судьбу Манифеста о незыблемости самодержавия, а значит, и судьбу России, — и, поскольку Величество испытывало по этому поводу известные колебания, Сам — пан или пропал — решил поведать ему о проекте «Борода».
Потому Иван Ильич, хоть к высочайшей аудиенции, конечно, допущен не был, но сопровождал Самого до приемной и преданно ждал, готовый к ответу на любой вопрос. Пока никто за ним не посылал и ни о чем не спрашивал. Что ж, еще не время. Иван Ильич не сомневался, что совсем скоро он будет лично представлен государю как человек, полезный государственному делу, и тогда перед ним откроются такие перспективы, о каких он сейчас не смеет и мечтать. И поскольку судьбоносная встреча не за горами, необходимо как можно скорее побороть тучность, и если уж приходится ночами напролет составлять документы, так хоть булок с изюмом при этом хорошо бы не жевать.
Булки с изюмом виделись Ивану Ильичу чем-то вроде социалистов: подлежали немедленному уничтожению.
Дело было в том, что, пока Сам шел от кареты к дверям, он развил неожиданную прыть, скорее подобавшую кузнечику, нежели государственному лицу. Поспешая следом, Иван Ильич изрядно запыхался, взмок, волосы его прилипли ко лбу — в общем, вид он имел неавантажный, для высочайшего взгляда никак не подходящий. И сердце стучало.
То ли дело Сам: сухой, быстрый, строгий, в скромном мундире. А в том, что мундир на локтях протерся и галстучек всегда будто засаленный, есть даже известный шик: сразу видно человека, который за красивостями не гонится, думает лишь о судьбе отчизны. Вот с кого надо брать пример. Только такой безупречный ревнитель государства и способен убедить Величество подписать Манифест, и тогда — прощайте, наконец, трусливые, бездарные высокопревосходительства! После долгих лет блуждания по зыбкой либеральной почве Россия выйдет на твердый путь самодержавия и будет процветать всем на зависть, и ни один крысеныш-социалист не посмеет даже пикнуть — удушен будет моментально.
Как те пятеро. Жаль, что не шестеро.
По правде сказать, стоило бы поблагодарить их за труды, хмыкнул про себя Иван Ильич, и вот тут понял, что сердце-то его как начало молотить еще перед входом в Аничков, так до сих пор и не успокоилось, и будто пульсирует, и больно, а ведь минуло уже не менее получаса. По давней своей привычке всем вокруг давать новые имена, будто он Адам на только что сотворенной Земле, Иван Ильич и этому скверному явлению подарил название: что за молотилка, подумал он раздраженно. Так и осталось — «молотилка». Встретившись с ней впервые, он отмахнулся от ее пакостного стрекотания и, чтобы отвлечься, стал думать о террористах. Правда ведь: нелюди, но не закидай они царя бомбами, останься живо покойное Величество, и пришлось бы нашей многострадальной стране жить по конституции Лорис-Меликова, с представительными выборами. Вот тогда уж ничего было бы не спасти.
Почему? Это просто. Много разных слоев в российском обществе, у каждого своя сила и своя слабость. Сила слоя проявляется, когда участники его общаются между собой, в своем кругу — все одинаковы, все друг друга понимают, завязываются нужные связи, слой укрепляется: и крестьяне в общине, и купцы на торгах, и дворяне на великосветских обедах.
Стоит разным слоям столкнуться между собой — вперед вылезают слабости. Уездное дворянство не считает денег и интересоваться ими не желает, пока они не закончатся, а интересуется лишь псовой охотой, вистами да арфистками. Купечество отлично считает, но не ценит культуры и не понимает никакой государственной нужды. У интеллигентов есть знания, но отчего-то нет совести, будто и то и другое в их чахоточных организмах не помещается. Чиновники выглядят в глазах крестьян сущими идиотами, не знающими жизни, а крестьяне в глазах чиновников — дубинами, не способными связать двух слов. Вот и вообразите себе представительное собрание, в котором они все встретились. Крепость цепи, как мы знаем, зависит от крепости самого слабого ее звена. Хороша ли будет цепь, в которой одно звено латунное, второе — веревочное, третье — железное, но насквозь проржавевшее, а четвертое — соломенное? Ей-богу же, есть вещи, которые лучше не представлять.
И выборы были еще не единственной гениальной идеей наших высокопревосходительств. Они выносили на заседания кабинета министров предложения сделать все суды открытыми и упразднить цензуру, и, кабы не вмешательство Самого, с них бы сталось эти предложения принять. Как же не благодарить террористов, если и министры наши вслед за покойным Величеством дружно посходили с ума? Нижайший вам поклон, господа бомбисты (и дамы, тут же вспомнилось Ивану Ильичу — и молотилка вновь напомнила о себе), горите в аду, и пожарче.
Заливаясь слезами на погребальной службе по государю, Иван Ильич, чтобы проще было делать постную рожу, вспоминал про себя похороны Фёдора Михайловича. Вот это была истинная потеря, и все, кто нашел в себе силы в ледяной темноте пройти весь путь до Невской лавры, уж наверно, были ведомы не государственным долгом. А людей было — много тысяч! Вытянутое лицо Самого от скорби казалось еще длиннее; и хоть Иван Ильич и не испытывал чувства настоящей тяжелой утраты, частичка искреннего горя Самого передавалась и ему, и если он был печален, то без всякого притворства.
Иногда он будто ловил на себе пристальный взгляд безутешной вдовы, но, может быть, ему казалось — как только Иван Ильич поднимал голову, выяснялось, что рядом с Анной Григорьевной Полонский, или Майков, или Григорович, невесть почему распоряжавшийся тут, и на него она вовсе не смотрит. С Самим и его супругой вдова держалась почтительно и тепло.
В общем, то были настоящие народные похороны, а провожая в последний путь наше покойное Величество, Иван Ильич про себя ликовал — как же вовремя закончилось бездарное и безвольное его правление! Слава богу, для нового Величества Сам — не скучный ушастый крючкотвор, а друг, советчик и доверенное лицо. Выборов не будет.
Иван Ильич до того даже расхрабрился, что попросил у Самого дозволения, чтоб Борода для привлечения сумасшедших написал царю безумное письмо: пощадите, дескать, заговорщиков, не казните, ибо противно это заповеди «Не убий», и получил бы ответ, блистательный и твердый. Тут бы и противники казни нелюдей прибежали все к Бороде, и разумные люди убедились, какой наше новое Величество орел, и обрадовались, особенно на контрасте с предыдущим. Двух, так сказать, зайцев. Но Сам лишь поморщился:
— Не забывайтесь, Головин. Не стоит нам, скромным слугам государевым, вовлекать Его Величество в обман. И уж тем более не стоит расстраивать его чтением крамольных писем, каких ни один человек в здравом уме не посмел бы написать государю.
Значит, боится, что наше новое Величество все-таки помилует бомбистов, догадался Иван Ильич.
— Я и помыслить не мог о таком, — выкрутился он. — Пусть Борода напишет свое письмо, но до адресата оно, конечно, не дойдет. Лишь бы слух пошел, что Толстой выступал против смертной казни. Передаст через Страхова в канцелярию, а там…
— Ненадежно, — перебил Сам скрипучим голосом. — В канцелярии сидят такие же олухи, как везде. Дадут письму ход по головотяпству, и что тогда?
Иван Ильич склонился виновато.
— Ладно, — внезапно смилостивился Сам. — Пусть Страхов передаст письмо лично мне. Надо бы, действительно, чтоб защитники убийц высунули свои змеиные головы на свет и показались явно. Тут письмо о помиловании будет нам на пользу. Но учтите, Головин, если что-то пойдет не так…
Ну а как же, вздохнул про себя Иван Ильич. Голову с плеч. А когда было иначе.
Письмо нашему новому Величеству он сочинил за ночь и лично отвез текст в Ясную. Дел-то там было на час, только переписать, но Борода неожиданно разволновался:
— Я царям до сих пор писем не писал. Вы свой текст оставьте, а я уж сам над ним поработаю.
— Что значит «поработаю»? — вскинул бровь Иван Ильич. — Тут за вас уже поработали. Вам, милейший, осталось поставить под ним графскую подпись, и вы вольны дальше сочинять, что вам угодно.
— Ну нет, — заартачился Борода. — Стиль мой писательский хорошо известен и должен быть соблюден, это раз. И подпись под ним будет, как вы верно заметили, моя, это два. И письмо ваше какое-то неуважительное, это три. И милосердие вам, вы уж не серчайте, несвойственно, а это сразу чувствуется. Вот я сам напишу, а вы уж у Страхова прочтете и, ежели что не так, поправите.
Скажите пожалуйста! И ведь неделю еще протянул, все правил что-то, добавлял писательского стиля! Но Иван Ильич был если не милосерден, так, во всяком случае, справедлив: и, прочитав взятое у Страхова письмо, был вынужден признать — у Бороды вышло лучше, чем у него.
Его письмо заканчивалось так: «Путь христианского царствования, на который предстоит вступить вам, уничтожит зло, которое точит Россию». Письмо Бороды имело другую концовку: «Как воск от лица огня, растает всякая революционная борьба перед Царем человеческим, исполняющим закон Христа».
Красиво. Величественно. Нет, он не ошибся в Бороде.
А бомбисты, разумеется, отправились на виселицу. Все пятеро. Ах, как жаль, что не шестеро!
Шестая была жидовочка. Очень красивая, совсем не похожая на постную широколобую Перовскую, с невероятными глазищами под густыми ресницами, с волосами такими блестящими, что под светом ламп голова ее казалась не черной, а золотистой, с мягкими капризными губами, с тонкой талией. Все мужчины в зале нет-нет да и смотрели искоса в ее сторону, даже Сам! Но Сам ее не помнил, а Иван Ильич признал сразу, потому что несколько лет назад, на «Процессе пятидесяти», ее вели в зал под конвоем, а он как раз пробирался к своему месту и споткнулся о ее презрительный взгляд. Молотилка тогда, правда, промолчала (что ж ей теперь-то не уняться, но нет). Зато он почувствовал, что краснеет, и корил себя за это, пока не заметил, что красота жидовочки на всех мужчин действует одинаково. После процесса совсем размякший Полонский сочинил нехороший стишок, «Узницу», и в писательских кругах живо обсуждали, кто же из социалисток произвел на Якова Петровича такое сильное впечатление. Та ли, что с чахоткой? Та ли, что из Киева? Полонский хранил тайну, но Ивану Ильичу его признание и не требовалось. Другой такой девушки не было на свете.
Ее не казнили. Она заявила, что ждет ребенка, а беременных в России доселе не вешали. Подумаешь, захлебнулся про себя Иван Ильич, в России вообще женщин не вешали, что ж теперь, и Перовскую помиловать?! Нет, оказалось, что будущее жидовское дитя в смерти государя неповинно, а значит, пока бомбистка беременна, вешать нельзя. Может, родит и тогда повесят, с надеждой подумал Иван Ильич, чувствуя, как сильнее стучит чертова молотилка, а ведь только что стала затихать. Это было бы хорошо.
Увы, жидовочку так и не повесили. Не прошло и года, как она благополучно померла от какого-то послеродового осложнения. Но тогда, в апреле восемьдесят первого, Иван Ильич еще этого не знал и совсем уже погрузился в мечтания о будущей казни, как мимо него стремительно пролетел Сам — довольный, помолодевший, едва ли не светящийся, — и Иван Ильич, невзирая на молотилку, был вынужден снова догонять его чуть ли не бегом.
— Едем на Литейный! — скомандовал Сам. — Нас ждут дела, Головин. Манифест одобрен, — добавил он быстрым полушепотом. — И проект наш одобрен, только…
— Что? — не утерпел Иван Ильич.
— После, — еле слышно бросил Сам.
От Аничкова до Литейного ехать было всего ничего, и, пока они тряслись в карете, Сам так ничего важного и не сказал, радовался по совершенно дурацкому поводу.
— Неисповедимы пути Господни. — Голос его звучал почти весело. — Представьте себе, Головин, лишь только Его Величество услышал, какого человека мы с вами искали в кандидаты, так сейчас и сказал: а ведь я знаю как раз такого! Из прекрасной дворянской семьи, конногвардейский офицер, всего два года назад вышел в отставку, и церковными вопросами весьма интересуется, и пишет складно, и притом беззаветно предан монархии. Нынче рекомендуют его мне во флигель-адъютанты. А? Каково?
— Но как же… — растерялся Иван Ильич. — Ведь Борода уже три года работает, и его успехи…
— Занервничали, Головин? — Сам, казалось, едва удержался, чтобы не похлопать Ивана Ильича по плечу. — Не переживайте, он не подходит по возрасту — ему не исполнилось еще и тридцати. Но, думается мне, не быть ему флигель-адъютантом. Его в агенты надо, пока запал не растерял… Что вы кислый такой?
— Тургенев в Петербурге, — выкрутился Иван Ильич, не желавший признаваться Самому в истинных своих чувствах к неведомому выскочке. — И опять вокруг него шумиха и круглосуточные чествования. Он же от оваций растекается весь как лужица.
Своего он добился: Сам стал сиять чуточку меньше.
— М-да, — огорчился он. — Это скверно. И Фёдора Михайловича нет уже с нами, вот несчастье! Попросил бы его передать этому бесноватому, чтоб ехал скорей в свою деревню и оставил нас, грешных, в покое… напишу Полонскому, — решил он. — Тургенев нам тут совсем некстати.
Так-то Полонский и побежал тебе выслуживаться, язвительно подумал Иван Ильич. Все они одного поля ягоды: и он, и Григорович, и злополучный Тургенев. Но промолчал, и Сам, погрузившись в государственные размышления, скрючился и замер и снова стал похож на нетопыря. В таком же застывшем состоянии он выбрался из кареты, зашел в дом, поздоровался с Екатериной Александровной и пролетел в свой кабинет — невидимые кожистые крылья просвистели за его спиной, вызвав сквозняк в комнатах.
— Ну вот что, — сообщил он с привычной сухостью, глядя куда-то вниз. — Благодарение Господу, Его Величество осознаёт всю важность проекта «Борода» и по милости своей принял в нем живое участие. Советы его мудры и дальновидны, и это внушает мне радость и надежду, что в царствование его Россия обретет то величие, какого заслуживает.
Буммм, внезапно шарахнула изнутри чертова молотилка, и Иван Ильич не согнулся пополам и не скривился в ответ на эти прочувствованные слова лишь благодаря немыслимой силе воли. (Отчего она не помогает, когда дело доходит до шоколада или до булок с сахаром? Оттого, что это дела мелкие, не государственные, а Иван Ильич — человек большого масштаба. Однако как же ребра болят!)
— Его Величество, — продолжал Сам рассказывать чернильнице на своем столе, — справедливо полагает, что в деле борьбы с революционерами наш главный фронт — это города. В городах социалисты знакомятся, сбиваются в кучки, организуют демонстрации. По фабрикам ходят. А графская усадьба — в деревне, — укорил он чернильницу. — И не каждый имеет возможности и средства до нее добраться. Посему Борода должен хотя бы несколько месяцев в году жить в городе. А уж задача Третьего отделения — переписывать и брать под надзор его посетителей.
— Он должен жить в Петербурге? — уточнил Иван Ильич, также обращаясь к чернильнице.
— Боже упаси. — Сам дернул плечом и перекрестился. — Так близко к Его Величеству?! Вы что же, Головин, воображаете, что я пытаюсь выдворить отсюда Тургенева, приехавшего на несколько дней, и при этом поселить здесь Толстого на несколько месяцев в году? Нет, конечно. Только Москва.
Хрен редьки не слаще, вздохнул Иван Ильич. Чем дальше, тем более Борода проникался сознанием собственного величия и принимался прямо-таки артачиться. Иногда Ивану Ильичу даже казалось, что мелкопоместный господин Крыльцов уже и не помнит, что не родился ни графом, ни писателем.
Так и вышло, как в воду глядел. Услышав царственное распоряжение (о том, что оно исходит от самого нового Величества, Иван Ильич, разумеется, умолчал), Борода ощетинился, сверкнул маленькими острыми глазками и заявил:
— Никуда я не поеду.
— Поедете, — скучно сказал Иван Ильич.
— Нет, — азартно возразил Борода. — Москва ваша — громада неискоренимого зла, адская клоака, которая…
— В Петербург хотите? — хмыкнул Иван Ильич, прекрасно осведомленный, что существует лишь одно место, которое Борода ненавидит больше Москвы.
— Нет, благодарю, — буркнул Борода. — Но вы же знаете, мне негде жить в Москве!
— Не страшно, подыщем вам что-нибудь. Со временем обживетесь.
— Но, правда же, Иван Ильич, как вы не понимаете! Невозможно жить в Москве душевно развитому человеку!
— А вот графиня полагает иначе. Вашим детям нужно учиться, а в деревне это невозможно. Татьяну Львовну пора вывозить…
— Татьяна Львовна, — фыркнул Борода, — легкомысленна и тщеславна. У нее и так в мыслях одни офицеры да танцы. Хорошо бы если замуж выйдет, то не за светского человека. Всякому же ясно: если кто мазурку хорошо отплясывает, значит, ни на что не годится. И вы мне предлагаете в Москву ее везти!
— Не я, а ее мать. А я вам предлагаю не забывать, что мы с вами не в бирюльки играем. На кону дело государственной важности. И коли вам говорят: будете жить в Москве — значит, будете жить в Москве! Или вы не офицер? России не присягали?
На этот раз Борода промолчал, хотя лицо у него стало необычайно выразительное.
— Ну и славно, — подытожил Иван Ильич ласково. — И не держите на меня зла, ваше сиятельство. Ей-богу, у вас такой вид, будто мне страшную месть готовите.
— А что ж, — согласился Борода. — Может, и готовлю.
И посмотрел на Ивана Ильича с хитрецой.
Внутри снова заработала чертова молотилка. Что еще Бороде пришло в его дурную голову? Тут как раз постучалась Татьяна Львовна, предложила кофею, но Иван Ильич наотрез отказался.
— Вы это бросьте, — с тихой угрозой сказал он Бороде. — Не то до старости не доживете.
Тот ехидно, тоненько рассмеялся:
— Вы что, вообразили, что я вас отравлю, что ли? Будто не знаете, что я убежденный противник всякого насилия. Не бойтесь, Иван Ильич, я вас не убью. — И снова захихикал чему-то своему.
На всякий случай Иван Ильич тут же, не покидая Ясной, тихонечко переговорил с Алексеевым, чтобы не только графские дневники, но и любые черновики, заметки, записки тут же копировал и отправлял в Петербург. Несколько месяцев ничего полезного не вылавливалось из этой мутной писанины, да и Борода вроде бы присмирел и, подгоняемый довольной графиней, присматривал жилье в Москве. Алексеев в сопроводительных записках начинал все отчетливее ныть, что переписывание всякой ерунды занимает много времени и вызывает вопросы и нельзя ли хоть очевидно бесполезные записи не копировать. Никак невозможно, строго отвечал Иван Ильич, продолжайте. И вот наконец несколько месяцев спустя, уже к осени, когда Иван Ильич читал очередную порцию черновиков Бороды (и ел булку с маком, который все же полезнее изюма), в глаза ему бросилась фраза: «Иван Ильич умер». А дальше следовало длинное и очень неприятное описание мертвеца: как лежал, как согнута была его голова, какой у него был желтый восковой лоб, и прочее в том же духе.
Иван Ильич вцепился в листок и пробежал его глазами, но фамилии покойного Ивана Ильича не нашел. Торопясь, он схватил следующий и увидел там именно то, чего и ожидал: Иван Ильич Головин был чиновником из Петербурга и умер страшной, болезненной смертью, чувствуя лишь удары своего сердца.
Отомстил-таки проклятый старикашка!
— Ну, пакостник, — прорычал Иван Ильич, решительно отодвигая тяжелый казенный стул, чтобы встать, кликнуть курьера и сию же минуту написать, приказать, припугнуть проклятого так, чтобы у него на всю оставшуюся жизнь отшибло всякую охоту сочинять что угодно, кроме религиозных воззваний. Но от этого простого движения — левой рукой назад — в середине груди у него что-то заклинило, а затем резко заболело, будто ребро сдвинулось с места и уперлось перпендикулярно остальным. Иван Ильич попробовал поднять руку, чтобы вернуть непослушное ребро на место, но проклятая молотилка взвизгнула и застучала с невиданной ранее силой — очень больно, очень! — перед глазами у него закрутился золотистый вихрь точек, и Иван Ильич, так и не успев никого позвать, тяжело, как куль, повалился на ковер.
У обер-прокурора Синода Константина Петровича Победоносцева был секрет: он ужасно не любил писателей. Он ясно понимал, что должен с ними общаться, что нет другого пути спасти Россию, иначе как держать всю эту братию под контролем, — а все-таки не любил. Он ценил чистоту, простоту и строгость: всех этих качеств писатели лишены начисто.
Оказавшись без помощи Головина, он загрустил.
Да, Головин тоже был отвратительный — с мерзким курчавым пушком на малиновых щеках, с потными теплыми ладонями. Хитрый, жадный, неопрятный человек. Но Головин брал на себя самую грязную часть работы с писателями. Он не чаи с ними распивал, он шпионил за ними и их провоцировал, а где надо — и шантажировал. Такой человек был ему нужен. А более всего был нужен куратор в Ясной.
Благодаря их с Головиным усилиям Борода стал влиятелен. И близился тот день, когда он мог стать опасен. Да, за ним присматривал Алексеев, но он был всего лишь шпик, доносчик. Он не управлял Бородой — а нужно было именно управлять, незаметно, но твердо. Борода уже начинал проявлять ложное упрямство, которое в атмосфере всеобщего преклонения укреплялось в нем все сильнее.
Хоть меняй его опять на нового, в отчаянии думал Константин Петрович. Предлагал же Его Императорское Величество тогда того молодого офицера, что не подошел по возрасту, — Третье отделение давало ему блестящие рекомендации, и, кажется, в более поздних отчетах мелькало его имя, тоже с самыми положительными характеристиками. Умен. Предан. Предприимчив.
А если его в кураторы?..
Константин Петрович позвонил в колокольчик. На пороге кабинета появился секретарь и почтительно замер.
— Пошлите сейчас в Третье, — распорядился Константин Петрович. — Мне срочно, сию минуту нужно дело агента по фамилии Чертков. Запомнили? Чертков Владимир Григорьевич.