У Сбруева есть одно полезное свойство: он часто появляется в тот момент, когда может стать полезен. Про его вредные свойства лучше не вспоминать — они проявляются куда чаще полезных, но в целом Ильич хороший человек и местами надежный друг.

— Тимофей Ильич! Тимофей Ильич! — крикнула Настя, завидев его повозку, сворачивавшую на Санную.

Ильич обернулся на ее оклик и придержал лошадей.

— Как хорошо, что тебя увидела! Уже хотела к площади идти! — сказала Самгина, подходя быстрым шагом к извозчику. — Ильич, отвези, пожалуйста, к лавкам на Боровицкой. Там одежные хорошие, — Настя взялась за поручень, поглядывая на Сбруева и щурясь от солнца — оно делало ее улыбку веселее, а волосы вовсе рыжими.

— Ну так… Я думал в Дмитровский съездить. Дела там есть, — извозчик был уже недоволен, что остановился: Самгина еще та лиса: денег вряд ли заплатит, а если в повозку сядет, то может и до вечера не вылезти. Было такое, что он злясь и тихо матерясь, провозил ее полдня в поисках барона Карпина. И получил за это только расстройство Александра Васильевича.

— Ильич, пожалуйста! Мне это для Рублева надо — не для себя же стараюсь! Он тебе все оплатит. Можешь даже потребовать в двойном размере. Скажешь, я так сказала, — дожидаясь согласия извозчика, Настя устроилась на мягком сидении. — Ты же знаешь, мы с Сашей снова вместе. Саша без меня не может, а этот Карпин мне совсем не нужен. Гадкий он человек.

— Давно было понятно, Анастасия Тихоновна. Карпин — это точно не ваше, — с пыхтением отозвался Сбруев, понимая, что он попал: высадить Самгину он не сможет — нехорошо это как бы. А придумывать что-то, врать, будто ему куда-то надо ехать, так такое тоже не сильно поможет, потому как она поедет вместе с ним — такое уже было. Хотел он ей сказать: «А чего же ты на этой подлейшей дуэли стояла не возле Саши, а на стороне Карпина». Хотел, но не стал омрачать себе настроение.

— Ты же знаешь, Сашей мы помирились, — продолжила Настя. — Я его простила за прежние глупости. Если так подумать, я тоже была не права, но все это в прошлом. Было по глупости, злились друг на друга. Хоть теперь поняли, что нам двоим так нельзя. Теперь мы вместе занимаемся торговым домом. Вернее, модным домом — будем продавать самые роскошные в Москве одежды. Кстати, если не слышал, будет называться «Ап-пельсин»! Необычно, правда?

— Так это да, я знаю, — кивнул сбитый с толка Сбруев.

То, что Самгина приезжала к Рублеву, он видел своими глазами, и Марфа с огромным возмущением рассказывала, как барин любезничал с Настеной. Но вот то, что Александр Васильевич теперь вместе с ней занимается доходным делом, для извозчика было в диковину. Он даже кепку снял, запустив пятерню в седоватые волосы: и чего это барин так? Ясно, что Сашка стал совсем странный. Его теперь не поймешь, с кем он любовь крутит, а с кем дела делает. То аж с самой баронессой-полячкой, то что-то непонятное у него с такой серьезной госпожой как Полина Борисовна. И вот на тебе: снова Настена. Как это все понимать⁈

— Так едем? Чего стоишь, Ильич? — вывела его из замешательства Самгина. — Мне надо посмотреть платья. Я же должна посмотреть и подумать, что больше подходит для нашего «Аппельсина». Сам понимаешь, Саша в этом не разбирается. Так что такие деликатные вопросы, как модные одежды, теперь на мне.

— Да, барыня, — Ильич кивнул и тронул лошадей. — Если для такого дела, то едем.

— Ты его, кстати, сегодня не видел? — положив на сидение кружевную сумочку, Настя проводила взглядом промчавшийся рядом домкан с кожаным откидным верхом. Кажется, это был «Гончий Пес» Зиминых — за время, проведенное, с бароном, Самгина немного научилась разбираться в таких машинах, да и в людях, ими владеющих. Еще Настя всей душой надеялась, что когда-то у нее появится свой домкан. И если все пойдет хорошо, то он появится скоро.

— Сашку что ли? То есть Александра Васильевича, — торопливо исправился Сбруев и, объезжая рейсовый дилижанс, направился по Черниговской. — Как бы я его видел, Настенька, он же того — в Иванград улетел.

— Как в Иванград⁈ — Самгина несколько удивилась, и сейчас она больше всего не хотела бы услышать, будто Саша полетел туда с Ольховской. Все же спросила: — Сам полетел? — и ожидая ответа, даже смяла край юбки.

— Не сам, — нехотя и не сразу отозвался, Сбруев. — Было ему с кем. Александр Васильевич стал серьезным человеком — много у него всяких дел. Иной раз вожу его с утра до вечера, а дела не кончаются.

— Я не про дела спрашиваю. С кем полетел? Ильич, ты мне все говори! Я же теперь вместе с Сашей и мне положено все знать, — Настя подалась вперед, дожидаясь ответа и больше не глядя по сторонам.

— Говорю же… По серьезным делам… С одной важной госпожой, — еще с меньшей охотой произнес Тимофей Ильич.

— С какой еще важной госпожой? С Ольховской, что ли? — продолжила расспрашивать Самгина. — Ты же знаешь ее: художница с Варшавы. Мы с Сашей ее наняли, как оформителя торговых залов.

— Ее милость, баронесса, большой человек. Она в театре Савойском художественные дела решает. Уж ее знаю очень хорошо. Любит она со мной поболтать как и ты, — сообщил извозчик, покачиваясь на козлах. Колеса загремели по выбоинам неровной дороги.

— Тимофей Ильич, я тебе что, чужая? Ну почему я должна из тебя каждое слово вытягивать! Ильич! — Настя потянулась к нему и положила ему руки на плечи, а потом в шутку сжала его шею и потребовала: — Быстро признавайся, с кем Саша полетел в Иванград! И говори, зачем! Я же в его деле! У меня акция на «Аппельсин» именная! Ты знаешь, что это такое? Говори немедленно, с кем он полетел! — ее нежные пальчики сильнее сдавили шею извозчика.

— С Полиной… — выдавил Сбруев и осекся. Нет, он помнил, что Рублев предупреждал не болтать на этот счет. Но так вышло. Вот вырвалось и все тут! Как это говорят, мол, слово не воробей. Воробей или не воробей, но бывает так, только рот открываешь, а оно сразу из тебя.

— С Полиной? С Полиной Борисовной… Ох, ты черт! — тихо выругалась от неожиданности Самгина. — Почему он с ней полетел⁈ — задалась Настя вопросом, который ей самой показался странным, да и вряд ли Сбруев мог здесь что-то прояснить.

— Как зачем, Анастасия Тихоновна… — Сбруев почувствовал, как его макушка потеет под кепкой. И что говорить теперь этой лисе, везде сующей свой нос? — Дела у них, понимаешь ли. Всякие серьезные дела по этому важному бизнесу. Акции они вместе делали, может именные, и всякое такое. Раз он тебе не сказал, значит не надо было говорить, — пропыхтел извозчик. — Точно, это говорить было не надо. Это тайна, Настя! Понимаешь? Барин предупреждал! А ты все спрашиваешь! Хватит уже спрашивать! Но, Машка! Но! — он дернул поводья, словно стараясь уехать поскорее и подальше от Настены, которая сидела у него за спиной и сжимала пальчиками его шею.

— Ах! Еще и тайна! Интересные дела теперь вокруг Саши! — усмехнулась Самгина, откинувшись на спинку сидения. — То он со мной мирится, прощенье просит, целоваться лезет! И тут со своими тайнами в Иванград! — наигранно вспыхнула она, надеясь этим еще больше повлиять на Сбруева.

— Насть, миленькая, ты ему не говори, что я так сказал. Барин на этот счет будет очень сердит. — попросил извозчик, оглядываюсь. — Ляпнул я, старый дурак, чего не надо бы!

— Ладно, не скажу. Я не предам, Ильич — за это не волнуйся. Если потребуется, могу лишь сказать, что сама видела его возле воздушного вокзала. Со Спасского улетали, да? — спросила Настя и не дожидаясь ответа, добавила. — Могу даже сказать, что его моя мама видела в Иванграде. Да, мама видела и сообщила мне, когда говорили по визирису.

— Лучше не надо ничего говорить. А то очень неудобно получается, — с тяжким вздохом сказал извозчик.

Дальше почти всю дорогу до Боровицких Тимофей Ильич держался молчком. Взамен Настю наоборот прорвало: она рассказывала ему о больших планах по модному дому «АпПельсин». Сама имея лишь смутное представление, многое додумывала, фантазировала. Когда повозка покатила по широкой Боровицкой, полной домканов и лошадного транспорта, Настя попросила Сбруева высадить ее поближе к торговом палатам у Стрельни и ждать на стоянке.

Туда она стремилась потому, как слышала от самого Льва Самойловича, будто сегодня в одежную лавку «Царевна Лебедь» поступит новая партия особо модных платьев с его фабрики. Посмотреть их было бы полезным не только для самой Насти, но и Рублева. Уж если Саша решил всерьез заняться своим модным домом, то Самгина знала, как и чем ему помочь.

Взбежав по ступенькам, Настя направилась к подъемнику, который со скрежетом и скрипом вознес ее на третий этаж. И там, немного пройдя по коридору, у витрин «Царевны Лебедь» Самгина увидела самого Дарвинского Льва Самойловича. Анастасия Тихоновна еще больше расцвела: какая своевременная и полезная встреча! Теперь лишь оставалось выяснить, не врал ли этот старый черт насчет прелести платьев новой коллекции.

* * *

— Все, что вам нужно знать, вы скоро узнаете! — остановившись, Ириэль повернулась к собравшимся у клумбы зевакам и двум полицейским. Левая рука ее шевельнулась, пуская незримую волну. — Эти люди затеяли здесь перестрелку, когда мы проходили мимо. Перебили друг друга. Жаль. Наверное, такая у них судьба. Вам все ясно? — хетайла внимательно оглядела собравшихся, задержав взгляд на старшем уряднике. — И запомните: мы к этому не имеем никакого отношения!

— Да, госпожа. Вы к этому не имеете отношения… — будто зачарованный, проговорил урядник. — Люди в черных камзолах… Они…

— Догадливый мальчик. Они виноваты во всем, — усмехнулась Ириэль и направилась следом за Ольховской. Тихомирова, одолевавшего вопросами, хетайла угомонила сердитым возгласом: — Еще одно слово и у тебя отнимется язык! Довольствуйся тем, что я позволяю тебе слушать вещи, о которых следует знать не многим!

Это подействовало, режиссер замолчал, и Анна забеспокоилась: не на совсем ли.

— У меня как всегда мало времени, поэтому про Орден Эргонта скажу кратко, — продолжила она, когда они подошли к двери в подъезд. — Изначально так называлось община магов, основанная полторы тысячи лет назад в другом мире. Все они вышли из школы одного… — дверь в подъезд открылась, желтоватый светильник осветил лицо хетайлы — оно казалось недобрым. — Назовем его… человеком, — продолжила Ириэль, переступая порог. — Имя этого негодяя Астерий. О нем не хочу вспоминать — все это прошлое. Увы, в нем моя непростая память. Да, я умею переживать. Может даже острее, чем ты, — на миг глаза Ириэль и глаза Анны встретились.

Ольховская не думала, что в холодном взгляде хетайлы может быть столько человеческого, чего-то чувствительно-тонкого, за которым будто звенят растревоженные нервы.

— Так было. Теперь в этом ордене, как ты убедилась, не только маги, — продолжила Ириэль, поднимаясь по ступеням к квартире баронессы. — Их интересы давно вышли за рамки Антары. Примерно сто лет назад Орден Эргонта пробрался в этот мир, а еще раньше на Марс. Они наши враги, пани Ольховская. Враги хетайлов, в особенности клана Аурлу, и особенно меня лично. Именно я их цель уже много веков. Они называют меня демоницей и распространяют ложь обо мне, привлекая на свою сторону людей, одурачивая ложным учением. Прикрываясь обманом, будто Орден Эргонта борется с демонами, на самом деле они имеют другие цели. Они всего лишь желают получить больше власти и влияния. На Марсе им это удалось.

— На Марсе на самом деле живут люди? — удивилась Анна, открывая дверь. — Я слышала, в какие-то особые приборы ученые смогли разглядеть там города или что-то такое, похожее на них.

— Госпожа Ири!.. — Тихомиров что-то хотел сказать, но осекся, вспомнив угрозу хетайлы. Теперь он начал понимать, что эта красавица вовсе не обычная магесса, и его страстные порывы к ней были подобны игре с огнем, что и отразилось на его одежде.

— Да, на Марсе живут люди. Они там появились еще раньше, чем на Земле. И там живут не только люди. Еще оренсы. То существо, которое ты присыпала пылью илшар, и есть оренс. В определенное время — время довольно редкое — их маги могут открывать порталы и попадать на Землю. Здесь они преследуют свои интересы, у них есть кое-что общее с Орденом Эргонта. Не то, чтобы они дружили между собой, но кое-какие общие цели они имеют. К примеру, предмет, который я забрала у того существа, должен был оказаться в Ордене Эргонта. В нем опасная магия, способная нанести серьезный ущерб любому из хетайлов, — пояснила Ириэль, проходя в зал квартиры Ольховской.

Она замолчала, остановившись напротив статуи Сехмет, выставив перед собой левую руку и исследуя статую.

— Она опасна, прелесть моя, — шепнул хетайле Тихомиров, снова забыв об угрозе или не смогший вынести слишком долгого молчания.

— У меня к тебе предложение, баронесса, — после минутной задумчивости произнесла Ириэль. — Тебе оно должно понравиться. Если примешь, то я награжу еще более ценным подарком, чем «Яна Лея».

— Если ты о моей Сехмет, то эта статуя теперь моя. Она останется со мной, — отозвалась Ольховская. Ей сразу не понравилось, как хетайла смотрит на каменную египтянку.

— Разумеется, останется с тобой. И мое предложение никак не касается твоей львицы. Оно намного серьезнее, — Ириэль подошла к столу, на котором лежала недавняя картина Ольховской с подписью, оставленной Рублевым и весьма специфическим изображением самого Рублева. Взяла ее и повернулась к художнице.

— Во-первых, мое предложение касается этого человека, — Ириэль постучала пальцем по картине. — Он тебе не пара, пани Ольховская. А во-вторых, если ты согласишься служить мне — всего лишь выполнять мои нечастые поручения, как это было сегодня — то награда станет очень щедрой. После смерти ты сможешь продолжить жизнь рядом со мной. Вечную жизнь, Анна! Это очень щедрое предложение! — добавила хетайла, видя, как меняются глаза хозяйки квартиры.

— Извини, Ириэль, но нет. Баронесса Ольховская не продается, — твердо сказала Анна, слегка помрачнев.

— Ты кое-чего не поминаешь, что я… — начало было хетайла, тоже мрачнея.

— Подожди! — прервала ее Анна. — Я еще не все сказала. Возможно, я очень многого не понимаю, но в данном случае я понимаю себя — этого достаточно. Во-первых… Нет, сначала, во-вторых: мои отношения с паном Аппельсином касаются только меня — это вообще не обсуждается. А во-первых: я никому и никогда не буду служить. Все, что я делаю в этой жизни, лишь следствие моих желаний и движений моей души. Так, что извини, при всем уважении к демонессе или богине, но нет! Если угодно, могу вернуть «Яну Лею» и будем считать, что мы даже не встречались.

— Какая же ты стерва! — Ириэль рассмеялась, с минуту она расхаживала по залу, поглядывая на картины на стенах, переступая куски картона, измазанные краской. — Упрямая стерва! Блондинка с глазами, которые могли бы очень понравиться Альхиору. Он любит заглядывать в такие глаза.

— Ань, ну зачем тебе Апельсин? — подал неожиданно слабый голос Тихомиров. Он тихо сидел на табурете в углу. Казалось, сегодняшний вечер выжал из Станислава Георгиевича все эмоциональное буйство досуха, и теперь он был неподвижен и тих. Лишь его влажные глаза с вожделением поглядывали на голые ноги Ириэль.

— А мне нравится! — неожиданно продолжила хетайла. — Нравится твое упрямство, баронесса! И то, что ты не продаешься, нравится еще больше! Мне продаваться не надо. И это твое… «пан Аппельсин» мне тоже нравится. Как выйдет с ним у тебя, посмотрим. Держи его, если только сможешь.

— Ты, вижу, ревнуешь? — Ольховская слабо улыбнулась.

На душе было тревожно. Она ясно до мелочей помнила появление хетайлы за обедом с Рублевым. Помнила, что именно Ириэль спасла жизнь пану Аппельсину и восстановила справедливость в той дуэли, хотя это должна была сделать Анна. И помнила, как Ириэль намекала, что некий Альхиор — ее брат, должен заинтересоваться ей. Какого черта! Какого черта, эта бессмертная сука вообще влезла в ее жизнь⁈ Анне захотелось немедленно бросить подарок демоницы — для себя баронесса, решила считать ее демоницей — к ее ногам и сказать: «Убирайся со своей „Яна Леей“! Разговор окончен!»

— Я? К Рублеву? — Ириэль возвела взгляд к потолку. — Милая девочка, ты же знаешь, кто я. Дело вовсе не в какой-то там ревности. А в том, что мне не нравится, как складываются события, после того как он заинтересовался тобой. Ладно, давай не будем говорить о том, кого ты называешь Аппельсином. Мне нравится это прозвище, и на этом остановимся. А насчет службы мне. Я же от тебя не требую присяги. Даже договор подписывать не надо. Ты могла бы, как сегодня, иногда выполнять мои просьбы. Это исключительно по твоему желанию. Как ты там сказала: «движение твоей души»? Вот именно по движению твоей души. Согласна?

— Может быть, — вытряхнув сигарету из пачки, лежавшей на мольберте, Ольховская прикурила. — Ири, моя душа такова, что я не всегда ее понимаю. И я не знаю, каким будет мой следующий каприз. Сегодня я была не против пошалить в «L’amour pour deux». Быть может, и другая шалость тоже найдет отклик в моей душе. Только это не значит, что готова всегда ввязаться в подобные приключения.

— Ты мне нравишься. И дым твоих сигарет приятен, — рассмеялась Ириэль. — Видишь, мы можем найти общий язык. Назовем это «милые отношения без обязательств». В знак понимания и взаимного расположения подари мне эту картину, — попросила хетайла, снова взяв со стола полотно, на котором был изображен Рублев.

— Ири… — неожиданно подал голос приунывший Станислав. — Может, поедем к тебе? Я боюсь Сехмет, а Аннушка оставит меня на ночь с ней, — он покосился на статую египтянки, у ног которой лежала куриная лапка.

— Ко мне⁈ — дочь Малвии изогнула бровь. — Интересная мысль. Почему бы тебе не набраться впечатлений перед следующей постановкой в Савойском? — хетайла рассмеялась и повернулась к Ольховской: — Так ты не ответила. Картину с паном Аппельсином подаришь?

— Мы же решили больше не говорить о нем. Мне она очень дорога, — художница, стряхнув пепел с сигареты, подошла к Ириэль и, указывая на угол полотна, где виднелось несколько корявых букв «Ап–Пел…», сказала: — Эта надпись оставлена им при очень необычных обстоятельствах. Рублев был здесь, но я его не видела. Он будто был призраком и каким-то образом смог макнуть палец в краску и написать это. Но если тебе так хочется получить ее…

— Когда это было? — прервала художницу Ириэль. — Вспомни, когда это было! Это важно!

— Сейчас не вспомню, — Анна пожала плечами и выпустила струйку дыма. — Точно не вспомню, хотя прошло всего несколько дней. Время для меня стало течь странно: проходит день, а будто прожила неделю. А что такое?

— Это было в ночь перед тем днем, когда вы обедали в польском ресторане и появилась я? В день дуэли! Да? Ты еще пыталась наброситься на меня! — все больше распаляясь уточняла хетайла.

Теперь для нее начало все проясняться: отчего клан Гульхар снизил активность, а Фархус все меньше интересуется «Урал-трансом», и почему начала меняться мозаика вероятного будущего. Все могло выйти так, что ставка ее клана на Рублева окажется пустой, и тогда проблемы с Орденом Эргонта станут сущей мелочью.

— Говори же! Так⁈ — поторопила баронессу Ириэль.

— Да, — нехотя признала Ольховская, не понимая, отчего так волнуется хетайла, но прекрасно понимая, что ее ответ сейчас очень важен. Если бы Анна знала, что последует дальше, то соврала бы не моргнув, но она понятия не имела, что в данном случае лучше: ложь или правда. — Да, в ночь перед дуэлью.

— Негодяй!.. — медленно произнесла Ириэль и вспыхнула, взорвалась: — Я убью его! Убью твоего проклятого Аппельсина!

Вот теперь все становилось на свои места. Теперь дочь Малвии понимала, что на самом деле произошло.

— Я убью их двоих! — хетайла задрожала от напряжения, открывая портал. — Подлый негодяй! Весериус! Это его бесконечная дурь!

— Ириэль, постой! Ириэль! — попыталась остановить ее баронесса, лихорадочно думая, как откатить сказанное назад; понимая, что Рублеву теперь грозит нечто страшное. Только неизвестно за что.

Анна метнулась к демонице, но та исчезла в остывающей вспышке света.