Пока со сферой видений не получалось. Возможно, причина была в том, что мало крови.

Вспомнилась фраза из прочитанной год назад книги: «Крови много не бывает». Ее обронила вампирша, тихой ночью набросившаяся на городскую стражу. Но это сказка — как известно, вампиры не существуют. Говорят, когда-то очень давно в Древнем Египте жил фараон Хаммутех, которого Сет наградил жизнью после смерти, но тому, чтобы жить, приходилось вставать из гроба и пить кровь. История о фараоне Хаммутех тоже сказка — так считала мама Ларисы, и многие преподаватели в университете. Хотя такие истории считались выдумками, Лариса их любила. Они дико дразнили воображение и заставляли замирать сердце.

Если же вернуться к вопросам крови всерьез, то известно, что кровь — это великая сила и такие же великие возможности. В старых книгах, что хранятся в архивах университета, значится, будто великие маги с помощью крови умели открывать порталы в другие миры. Только для этого им требовалась кровь хетайлов или высших демонов, что, по сути, одно и тоже.

Интересно, Талиар способен открывать порталы в иные миры? Это же так сложно, и нужна огромное сила! Но, наверное, да, Талиар может…

Лариса, размазывая кровь по столу, сама поругала себя за подобные мысли. Да как она, ученица самого магистра шести стихий Талиара Сан Эллура, посмела усомниться в способностях своего мастера⁈ Вот же дура! Конечно, Талиар может открывать порталы в любые миры! Когда-нибудь она отправится вместе с ним в неизведанное! С ним и их ребенком! Самсонова представила это и тут же прервала эти мысли: она уже не раз обжигалась, погружаясь в приятные фантазии, жила какое-то время ими, но потом приходила реальность, а за ней жестокое разочарование.

Магессу Самсонову уже второй час мучил голод. И ужин ее, небогатый — всего-то надкушенный расстегай с картофелем и грибами, лежал возле чаши с остывающим чаем, однако руки ее были в крови, мыть их Лариса пока не хотела. Ведь требовалось скорее закончить ритуал, который позволил бы ей увидеть Талиара. Если это произойдет, то, возможно, тогда она не только определит место, где находится ее возлюбленный, но даже сможет передать ему ментальную волну с призывом помочь ей.

Макнув палец в пепельницу — ее Чайка приспособила под ритуальный сосуд — Лариса принялась выводить вокруг хрустальной сферы новые знаки силы, нашептывая слова заклятий. Такой ритуал обычно проводили ведьмы — большинство магесс даже не подозревали о его существовании и методы работы с магией и тайными силами у магесс были иными. Однако Лариса знала этот ритуал, как и некоторые практики, что достались ей с дневником прабабки. Мама Ларисы прятала от дочери это опасное наследие, но Чайка нашла его около года назад и тихонько изучала. Ведь запретное всегда привлекает больше, чем то, к чему нас подталкивают родители в изучении наук, работе, поведении или получении удовольствий.

Закончив со знаками, Лариса установила большие ритуальные свечи в узлах кровавого рисунка, зажгла их и выключила свет.

После того как темное пространство вокруг хрустальной сферы стало освящено лишь шипящими языками пламени, Чайка произнесла главное заклинание, выкрикивая его слова и протянув руки к хрустальной поверхности. Она трижды произнесла имя магистра, вглядываясь в глубины сферы.

Не происходило ничего. Только сполохи пламени играли оттенками меди в глубинах хрустального шара. Самсонова шептала имя магистра, шептала все известные ей имена Талиара, называя его и Эрлишем Гьюри, и Ирзуфом Хавероном, и Александром Васильевичем Рублевым, и конечно, самим Талиаром Сан Эллуром. И ждала, ждала, вглядываясь в сферу до боли в глазах!

Не происходило ничего. Лишь когда в комнате стало душно от дыма ритуальных свечей, их ядовито-сладких ароматов, Чайке померещилось что глубинах хрусталя появился синеватый туман, и за ним проступили какие-то едва различимые формы. А вот дальше… Дальше магесса не могла ничего разглядеть, как ни старалась. Не хватало еще одного ментального толчка, однако он никак не давался.

Самсонова подумала, что ей способен помочь глоток крови. Этот ритуал вовсе не требовал питья крови, тем более человеческой. Однако Лариса знала, что порой для прорыва в магическом старании требуется сделать что-то необычное, такое, которое может вывести сознание из равновесия и открыть ранее недоступные горизонты. Чайка решилась. Она поднесла к губам флакон с остатком крови. Минуту медлила, чувствуя ее запах, гораздо более слабый, чем запах дыма, но при этом — о, парадокс! — намного более ощутимый, заставляющий сердце трепетать особым образом.

И сделала глоток. Маленький, смочивший губы и разлившийся по языку солоноватой жижей. Сердце затрепетало сильнее. Чайке захотелось закричать от неведомого ранее чувства. Дикой смеси чувств: страха, омерзения и восторга, что она делает это! В голове словно образовалось стекло, которое начало ломаться с хрустом, резать, прокалывать, ее существо.

А затем Лариса увидела, как туман в хрустальной сфере расходится, и за ним проступают видения, от которых замирает дыхание.

* * *

Ехать к целителям Тихомиров категорически отказывался. Стас бывает упрям, из-за чего Ольховская ссорилась с ним много раз. При этом художница немало удивлялась, как в душе такого необычного человека может уживаться столько глупого детства и возмутительно-мужского упрямства. Особо часто Анна ругалась с режиссером из-за разного виденья декораций и сцены. А еще из-за порывов Тихомирова навестить Анну среди ночи. Чаще всего это случалось после того, как режиссера выгоняла какая-нибудь из очередных театральных любовниц.

Сейчас Стас уверял, что им не следует терять время на визит в лечебницу — лучше немедленно направиться к Ольховской в ее уютную квартирку. И зачем всякие целители, если огонь, в котором Тихомиров горел, оказался холодным? Стас уверял, что пламя его души куда жарче того, что спалило его одежду. А то, что вспыхнуло в вестибюле ресторана… В общем, в том странном огне он даже замерз, словно полыхал не огонь, а неведомое колдовство, охватило его жуткими языками со всех сторон.

Ольховская, слышала, будто случается и такое парадоксальное явление: пламя не затрагивает тело человека, но не щадит одежду на нем и предметы вокруг. В этом нет ничего невозможного, если в случившемся замешана хетайла. Однако куда больше баронессу потрясло не то, что случилось со Стасом, а как все это происходило. Хотя Ольховская знала о маленьком приключении Тихомирова лишь из рассказа самого Тихомирова, Анна смеялась так, что обратила на себя внимание гостей «L’amour pour deux».

Оказывается, выйдя с Ириэль в коридор, Стас начал клясться хетайле в любви. Здесь все как обычно: с картинным хватанием за место, где у режиссеров прячется сердце; с отчаянными возгласами восторга и мелкими капельками слюны, срывавшейся с губ; конечно, со слезами, готовыми вот-вот брызнуть из преданно глядящих глазок. Потом, пытаясь обнять и страстно облобзать Ириэль, Тихомиров воскликнул:

— Сгораю по тебе, Ири! Я весь твой, я в огне!

Хетайла, кое-как придерживая его порыв, на всякий случай уточнила:

— Точно ли сгораешь, Стас?

И когда он подтвердил: «Да! Да! Весь горю!» — тогда и вспыхнуло это коварное пламя, испортившее лучший костюм Тихомирова и, похоже, настроение ранимого режиссера.

Стоянка экипажей извоза располагалась в нескольких минутах ходьбы от «L’amour pour deux», и почти сразу, когда Анна свернула с режиссером за угол, у Ольховской возникло ощущение, что за ними кто-то увязался. Пройдя с десяток шагов, она тихо сказала, прерывая бесконечный поток причитаний Тихомирова:

— Помолчи! Иди тихо и не оглядывайся!

— Что случилось, Анечка! Не так что-то⁈ — Стас, как назло, завертел головой. — Конечно, не так! Весь вечер сегодня идет не так! Ну зачем мы поехали в «L’amour pour deux»⁈ Нужно было заказать столик в «Нежных снах» или поехать в «Поль Дам»!

Тихомиров, будто не слыша Ольховской, продолжал болтать, и тогда баронессе ничего не оставалось, как обернуться, теряя момент, который она откладывала до того места, где начинались подстриженные кусты. Анна кое-что увидела… Она не была уверенна, что это так, но что-то ей показалось. Показалось, будто в темноту, которую отсекал угол дома от света фонаря, скользнула едва заметная тень.

— Нужно было забрать лягушачьи лапки! Да! Увезти их с собой! Где мы теперь найдем столь вкусное лакомство? — снова подал голос отчаявшийся Тихомиров. — У тебя же, моя принцесса, нет дома лягушачьих лапок? Наверное, только колпсики? Я так проголодался! Я рассчитывал на чудесный ужин с тобой, и вот что вышло! — он оттянул обгорелую полу некогда элегантного фрака.

— Помолчи, пан Огонь, — художница еще с полминуты вглядывалась в темноту, снова вспоминая слова хетайлы и сжимая рукоять «Яна Леи». Страха не было, но наползала тревога. — Все, шутки кончились. Отвезу тебя домой. Не к себе, разумеется, а домой к тебе! И клопсиков у меня нет! Сыр, шиванские помидоры и черствый хлеб — это все!

— Ань, пожалуйста, не делай наш вечер любви совсем горьким. Ты же видишь, как я пострадал! Имей хоть каплю сострадания! Мы должны поехать к тебе! Умоляю! — он схватил баронессу за руку и опустился на одно колено. — Ты же всегда меня понимала! И сейчас понимаешь: мы не должны расставаться! Клянусь тебе, завтра же порву все отношения с Сафиной!

— Курва… мачь! — с раздражением прошипела Ольховская. — Черт с тобой! Ко мне поедем! Но будешь спать на диване рядом с Сехмет! И не смей расставаться с Сафиной! Оставайся при ней — так всем спокойнее! Всему театру!

— Я ее боюсь! — простонал Станислав Георгиевич, целуя пальцы баронессы. — Нет, не Леночку! Твою львицу боюсь до икоты! Ань, я не смогу там уснуть! Мне кажется, она рычит всю ночь и может перепутать меня с куриной лапкой! Она меня сожрет, Ань!

— Тогда езжай к себе! Идем быстрее, пока есть свободные повозки, — она еще раз глянула в темноту, где недавно померещилось движение, и направилась к стоянке.

Шиковать с выбором транспорта не стали. Хотя возле тумбы объявлений стояла роскошная повозка с замшевым салоном извоза Демидовых, взяли обычную двуколку — она быстрее и разворотливее. И уже когда устраивались на сидении, удобнее раскладывая затертые подушки, Анна увидела, как со стороны Посольской выехала черная карета. Ее несла тройка столь же черных лошадей. Мчалась она быстро, прямо к стоянке. Примерно оттуда, где недавно баронессе мерещилась подозрительная тень, выскочил невысокий человечек и тоже помчался к экипажной стоянке.

— Гони! — сердито крикнула баронесса вознице.

— Вылезайте госпожа! Не поеду с вами! Мне ваше такое!.. — высоким, дрогнувшим голоском запричитал возница.

— Пьердоль шъйэ! — прервала его Ольховская, и острие шпаги ткнуло в спину возницы. — Я сказала, гони! Или поведу я, быдлаку хамски! Вышвырну тебя с повозки!

Это подействовало. Извозчик дернул поводья и резким криком тронул лошадей. Двуколку резко качнуло, понесло с жалобным скрипом.

— Скорее на Павелецкую! Дом семьдесят шесть! — повторила адрес Анна, чтобы возница понял, с какой стороны удобнее подъезжать.

Теперь точно было не до вежливой доставки Тихомирова к его дому — все шло к тому, что Стаса придется приютить до утра. Баронесса не сомневалась, что выехавшая от Посольской карета и человек, со всех ног бежавший к стоянке — все это по ее душу. Вот так аукнулась помощь хетайле! Неизвестно, какие силы этим затронуты, но уже ясно, что непростые и вовсе не миролюбивые.

Сожалела ли о содеянном Анна? Нет! Клинок, подаренный Ириэль, стоил самых страшных приключений. А приключения Ольховская любила. Даже когда где-то рядом маячит старуха-Смерть, Анна все равно любила каждый миг такой жизни. Ведь ощущение опасности гораздо приятнее той холодной пустоты, которая не так давно пыталась ее забрать. Приятнее хотя бы потому, что в такие минуты кровь не остывает в безнадежной тоске, а превращается в жар и даже какую-то необъяснимую умом радость.

Двуколка разминулась с каретой почти у самого выезда со стоянки. Анна пыталась разглядеть, кто в карете — окна той были открыты — но в темноте не смогла. Когда же повозка, уносившая художницу и Станислава Георгиевича, приблизилась к перекрестку, грянул выстрел. Потом еще один и еще. Домкан, мчавшийся по встречной полосе, резко затормозил и свернул в соседний переулок. Двое прохожих, заслышав стрельбу, поспешили скрыться в темной подворотне.

— Быстрее! Быстрее! — торопила Ольховская возницу — ей казалось, что тот недостаточно ловко управляется с лошадями.

— Анечка, нас убьют? — хрипло произнес Тихомиров, прячась в останках костюма от набегавшего ветерка.

— Представь, что все это спектакль! Пока акт первый! Погоня! — отозвалась Ольховская, переложив шпагу в левую руку, правой хватаясь за поручень — от быстрой езды двуколку сильно раскачивало.

Раздался еще выстрел. Придерживаясь за железную дугу, баронесса привстала, оглядываясь назад, на освещенную фонарями мостовую. Карета отставала, и был неплохой шанс добраться до Павелецкой намного раньше, чем туда доберутся преследователи.

— Быстрее! — прикрикнула на извозчика Анна.

— Принцесса моя, ты упадешь! Пожалуйста, сядь! — обняв ее, режиссер попытался усадить Ольховскую на место. — В тебя же может попасть пуля!

— Руки! — сердито прошипела Анна. — Не смей лапать мою задницу!

Сейчас она сожалела, что не прихватила с собой в ресторан «Макса». «Яна Лея» — это прекрасно. Шпага — это высокое искусство. Искусство форм, изгибов и движений. Искусство крови и красивой смерти. А «Макс» — он великолепен по-своему. «Макс» — это двадцать чертей из свинца, хитро притаившихся в стальном барабане. «Макс» — это грохот выстрелов, от которых радостно вздрагивает сердце.

Еще в этот миг, когда встречный ветер развевал волосы и бил в лицо, а сердце стучало в такт копытам лошадей, что неслись сквозь ночь, Ольховская подумала: если бы вместо Тихомирова сейчас с ней был Рублев, то… Тогда бы она непременно отдалась ему под конец этого приключения. Да, да! Пришла же такая безумная мысль! Прежде Анна не пускала ее на порог сознания, но сейчас художница подумала, что больше всего в этот вечер она желает бессовестной страсти с паном Аппельсином. Желает проснуться с ним утром в одной постели. При чем так, чтобы ее тело болело от ночных ласк, и губы были искусаны.

Но не было больше никакого пана Аппельсина — черти забрали его! Вернее, какая-то неведомая чертовка, со своей неуместной заботой увезла в Иванград. И виновата в этом она сама — Анна Ольховская! Ведь она не то чтобы отпустила Рублева, а даже прогнала своими отношением. Наверное, сейчас вспоминать о Рублеве было не к месту, но именно в такие минуты, когда где-то поблизости маячит смерть, начинаешь думать о самом важном. А Рублев — это важное! Как ни печально это признавать!

— Аннушка, поцелуй меня! — Тихомиров вцепился в ее руку. — Если нас убьют, пусть хоть перед смертью будет хоть что-то приятное!

— Будь осторожнее с желаниями! Я насчет смерти! — предостерегла его баронесса, едва устояв на ногах — повозку сильно занесло на повороте за римским посольством. — А то с Ириэль видишь, как вышло.

Похоже, черная карета окончательно отстала. Минутное напряжение Анны вызвал лишь какой-то домкан старой модели, увязавшийся за ними и обогнавший перед Соколиным спуском. Однако, как стало ясно позже, механический экипаж не имел никакого отношения к незнакомцам, преследовавшим Ольховскую.

Примерно через минут пятнадцать уже не столь быстрой езды двуколка выехала на Павелецкую, промчалась мимо северного корпуса госпиталя и подкатила к длинной семиэтажке с номером «76». Анна открыла сумочку, чтобы расплатиться с извозчиком.

— Как же ты можешь лезть в свой кошелек, когда рядом я! — возмутился Тихомиров, придерживая ее руку. — Вообще, богини не платят! Для этого существуют любящие их мужчины!

Поцелуй режиссер все-таки сорвал. Смог увлажнить губы баронессы своими-нахальными.

— Сволочь! — констатировала Анна, улыбнувшись его шалостям, и вылезла из двуколки.

А в следующий миг, схватилась за рукоять «Яна Леи»: послышался приближающийся стук копыт, из переулка, что огибал сад госпиталя, выехала черная карета. Тройка вороных вынесла ее прямо на тротуар. Карета подпрыгнула, злобно скрипнув стальными пружинами, перевалила через клумбу, сминая цветы. Двери ее распахнулись. Из них выскочило пятеро мужчин.

В оранжевом свете фонаря Анне показалось, что все они наряжены в одинаковые темно-коричневые камзолы. Но скорее всего так падал свет, окрашенный кристаллом селенита, и камзолы на них были черными, очень похожими на тот, в который зеленомордый свалился на пол после порошка Ириэль.

На несколько секунд баронесса замешкалась, решая, что делать. Она точно не выстоит против пятерых, даже если у них только холодное оружие. Против пятерых не мог даже Анджей! А если среди них есть магии или кто-то вооружен пистолетом? Запрыгнуть назад в повозку и сказать вознице: «Гони!»? Так нет — не успеет при нерасторопности последнего. Вдобавок еще и Стас! С ним вообще все сложно и медленно. Он болтать еще будет пять минут, вместо того чтобы действовать! Анна прикинула расстояние до дверей своего подъезда, и поняла, что ей туда не добежать даже без Тихомирова. Хотя его она не бросила бы ни при каком раскладе.

Оставалось лишь не быть трусливой дурой и умереть, если это станет неизбежным. Умереть так, чтобы Анджей мог гордиться ей на том свете! И Рублев хотя бы уронил слезу на ее могиле.

Бросив сумочку наземь, перехватив удобнее «Яну Лею», Анна двинулась навстречу врагам. В том, что они враги, и она сейчас умрет, у Ольховской не осталось сомнений: двое крайних навели на нее револьверы, еще двое выхватили клинки, похожие на турецкие палаши. И один, оставшийся у кареты, наверное, был магом — руки его окутало желтоватое свечение. Чего же они так боятся ее⁈ Впятером да с огнестрельным против дамы со шпагой!

— Бросьте оружие, госпожа! — шелестящим голосом повелел тот, которого художница приняла за мага. — Неужели вы такая дура!

— Анечка! Ань! Не ходи туда! — взмолился Тихомиров, нагоняя ее, хватая за рукав платья. — Брось шпагу! Пожалуйста! Убьют же, Аня!

— Спьердалай! Руки прочь! — прошипела она в сторону Тихомирова. — Уходи отсюда! Передашь Рублеву, что я его люблю! И буду любить после смерти!

Прогремел выстрел. Стрелял крайний справа, вскинув револьвер вверх.

— Оружие наземь и на колени! — теряя терпение, процедил маг. Свечение вокруг его пальцев заиграло рубиновыми искрами. — Пока еще мы готовы принять твою исповедь!

— За грязное служение демонице! — добавил крайний справа, наводя на нее револьвер.

На столь неприемлемое требование Анна ответила ругательством на русском, и снова прозвучал выстрел. Теперь уже стреляли не в звездное небо, а сторону баронессы.