Пожалуй, любая другая на месте Ольховской жестоко обиделась бы на Стаса за его бессовестное невнимание. Надо же, каков лысый мерзавец! Недавно клялся ей в любви и уже забыл о ней, готов лизать руки Ириэль! Однако Анна к такому поведению Стаса относилась лишь с улыбкой. Это же Тихомиров! Он всегда такой. И у него всегда такое отношение к красивым женщинам. Особенно для него новым. Он жаждет соблазнить всех. Если сразу не удается затянуть красотку в постель, то он жаждет хотя бы попробовать на вкус дамскую ручку и любую часть тела, до которой способны дотянуться его влажные губы.

Когда Анна впервые пришла в Савойский театр и встретилась со Станиславом Георгиевичем, он вел себя точно так: мигом забыл о всех своих пассиях и набросился на нее. Это Стас, обижаться на него — все равно что обижаться на ветер, который играет твоими волосами. Анна любила Тихомирова. Разумеется, любила как друга или как милую плюшевую игрушку. Еще как единственное существо в огромной труппе Савойского, с которым она могла поделиться самым личным.

И очень хорошо, что сейчас Ольховская могла отдохнуть от обжигающего внимания Тихомирова — его и так выпало слишком много на долю баронессы. Посмотрим, как долго будет терпеть его хетайла. Происходящее на самом деле казалось таким же забавным, как и произошедшее с человеком в черном камзоле, после того как его окутало облако алхимической пыли. Не слушая болтовню Тихомирова и сев на свое место за столик, баронесса положила шпагу на колени, имея сейчас возможность лучше рассмотреть необычное оружие лучше.

Ольховская никогда не видела такой стали или даже не стали… Нет, точно не стали, а странного металла, из которого был создан клинок. Необычным его делал не только голубоватый отлив, но и едва заметные вкрапления, похожие на искры льда. Этот клинок шпагой можно было назвать лишь с большой натяжкой, поскольку его ширина превосходила все шпаги, которые когда-либо держала в руках Анна. Плюс заточка с одной стороны… Такое оружие было чем-то средним между шпагой и мечом с очень узким лезвием, отчасти походило на венгерский кончар. И гарда! Она придавала этому оружию особое великолепие благодаря неповторимо красивым формам — серебристым змейкам, надежно защищавшим кисть руки.

— Элегански! Бардзо Пиенкне! — прошептала полька, переполненная восторгом.

— Этот клинок — тот самый подарок, который я обещала. Имя ему «Яна Лея», — сказала ей хетайла, прервав на полуслове Тихомирова. — Он из особого металла — такого нет в этом мире. Он способен пробить стальной доспех как картон. И лезвие это, хоть и тонкое, без труда рассечет меч из самой крепкой стали, при этом на «Яна Лее» не останется даже мелкой зазубрины. Надеюсь, ты довольна, баронесса. Вам двоим приятного вечера, а мне следует поторопиться — и так задержалась больше, чем расчитывала, — хетайла допила остаток вина в бокале и встала. — Мы еще увидимся. Скорее всего сегодня. Кстати, баронесса, сегодня «Яна Лея» может тебе потребоваться. При чем очень скоро. Будь осторожна.

— Дженькуе бардзо, Ириэль! — выдохнула Ольховская, сжав рукоять так, что побелели пальцы. — Я в восторге! Я благодарна! Очень!

Баронесса сейчас не бралась даже оценить, каково величие этой шпаги — «Яну Лею» она все же решила считать шпагой.

— Ири! Может!.. — Тихомиров вскочил, едва не опрокинув стул.

— Не может! — отвергла Ириэль. — Но ты, великий и неотразимы режиссер, можешь меня проводить до двери. И там, за ней, может… — хетайла, посмеиваясь, наклонилась к Тихомирову. — Может тебе удастся сорвать мой поцелуй.

— Прости, моя девочка! Я должен ее проводить! Ты же понимаешь это надо… — Станислав Георгиевич наклонился к Ольховской, жалобно глядя в ее глаза. — И ты же знаешь, как я тебя люблю! Но Ири я тоже не могу оставить. Тем более, — он перешел на шепот, — она почти согласилась на роль ведьмы Рианы! Ты представляешь, какова она будет в спектакле!

— Особенно на костре! Иди, Стас! Я же знаю, ты стараешься ради искусства! — Ольховская одарила его всепонимающей улыбкой. — Ей даже захотелось поцеловать его в щеку — так забавен был этот волокита с бегающими глазками, блестящей от испарины лысиной и сердцем, разрывающимся между двумя огнями.

Тихомиров и хетайла направились к выходу из зала под липкие взоры и перешептывания множества гостей «L’amour pour deux», а баронесса задумалась, что означают слова Ириэль: «Сегодня „Яна Лея“ может тебе потребоваться». Похоже, приключения сегодняшнего вечера не закончились. И может быть хорошо, что в нем нет Рублева. Хорошо, потому что если бы вместо Стаса ирландец баловал таким вниманием Ириэль, то это бы очень задело душу художницы.

Стас вернулся минут через пять. К тому времени как раз подали горячее: Bœuf bourguignon и лягушачьи лапки с трюфельным соусом. За эти минуты Ольховская устала от обращенных к ней взглядов и еще менее приятных форм внимания: некий купец первой гильдии Рустам Сайфулин передал ей через официанта бутылку «Bouchard Pere» и записку, которую Анна не стала читать. Однако то, что ее особый поклонник в зале — купец, не ушло от внимания баронессы. Более того, этот факт ее серьезно растревожил, потому что ее мысли снова утекли к Рублеву. Анна пыталась ответить себе на вопрос: почему в ее жизни появился именно купец? Ведь ее никогда не влекло к торговым людям — напротив, денежные вопросы, всякое торгашество баронессу отталкивали. Анна считала ниже своего достоинства пытаться сбить цену при покупке нужной ей вещи даже в те периоды жизни, когда ее кошелек был почти пуст.

Отогнать эти мысли не слишком помогло даже изучение рун или надписей по рукояти «Яна Лея». Их прервало лишь возвращение Тихомирова. Появлению режиссера предшествовал ропот гостей слева от столика, где сидела художница.

— Анечка! Ты представляешь! Я не знаю, как это могло получиться! За что⁈ — воскликнул главный соблазнитель театра. — Дева Мария, ну за что⁈ Может, ты подскажешь, Иисус⁈ — Тихомиров проворно вскинул голову к огромной хрустальной люстре.

От смеха удержаться было трудно, но Ольховская смогла. Для этого она встала и выпила несколько глотков бургундского, едва не поперхнувшись им и не сводя изумленных глаз с Тихомирова. Вид Стаса потрясал. Левого рукава его некогда галантного фрака не было. Голую до плеча руку лишь немного прикрывала обугленная и рваная часть костюма. Та же неведомая беда постигла не только левый рукав — правый пострадал в несколько меньшей степени. Грудь, живот режиссера бледно проглядывали в прогорелые дыры в одежде.

— О, Сехмет Огненная! — прошептала баронесса, мигом становясь серьезной, хотя со стороны соседних столиков послышались смешки. Сомнений не было, что попытка обольстить хетайлу у Тихомирова как-то не задалась. — Ожоги сильные? — Анна, отставив стул, шагнула к Стасу, разглядывая его левое плечо.

— Ожоги? — не понял он, испуганно глядя на нее.

— Ожоги на теле есть? — внятней повторила Ольховская, оттесняя даму в синем парике, что загораживала проход.

— Я не знаю, что есть! Анечка, моя девочка! Кажется, теперь самого меня нет! Я сгорел! — он стоял, приоткрыв рот и выпучив глаза. Лицо и лысина были измазаны сажей.

Подбежало сразу два официанта, засыпая вопросами. Подошел старший смотритель зала, зачем-то неся большой кувшин воды. Вокруг Тихомирова и Ольховской снова начала собираться толпа ротозеев. Мажорная мелодия, доносившаяся со сцены стараниями струнного квартета, теперь казалось невыносимо неуместной.

— Так ожоги есть? — в третий раз вопросила баронесса напуганного, до предела сбитого с толка Станислава, подумывая о том, что его следует поскорее доставить к целителям. — Здесь болит? — Анна потрогала красное пятно на его груди, заметное в прогорелую дыру костюма.

— Болит, моя фея! Душа моя болит! — застонал Тихомиров. — И сердце! Умоляю, уедем отсюда! Скорее к тебе!

— Иначе говоря, ожогов у тебя нет и ничего не болит, — заключила баронесса. — Все, заканчиваем с ужином! Лягушачьи лапки отдайте цаплям! Официант, принесите счет! — Анна повернулась к недавно обслуживавшему их пареньку и взмахом шпаги указала на стол.

* * *

— Увы, ты права, Поль. Вряд ли во сне будешь называть имя случайного человека, — согласился я, осмысляя тревожные слова Лебедевой.

Черт дери, как бы ни смешили меня слова Полины, будто я для нее остаюсь мальчишкой, она во многом права! Это даже при том, что я вовсе не прежний Рублев, а другой Саша — Саша Кузьмин, проживший в другом мире 29 лет и хлебнувший немало горького опыта. Мысль, что Анна много значит в моей жизни, я почему-то принял лишь после того, как услышал ее от Полины Борисовны. А ведь она даже не понимает, о ком речь! Прежде от этой мысли я открещивался. Я хотел встречи с Ольховской, хотел объяснений с ней, хотел вечеров, проведенных вместе, поцелуев, тепла в постели, но все это было на уровне обычных хотелок мужчины, запавшего на очередную даму. А сейчас вся эта мозаика, пронизанная ниточками желаний, начала складываться в нечто более значимое.

И какова же ирония! Меня к этому подтолкнула Полина Борисовна, жар объятий с которой еще не отпустил мое тело! Поля, которой это не следовало бы говорить и вообще знать об этом!

— Я хотел рассказать тебе о ней. Думал еще об этом на «Клеосе». Но… — я покачал головой, словно стараясь вытянуть горькие мысли, — не стал, Поль! Побоялся, что такая исповедь сломает нашу поездку и расстроит тебя. Ты вообще должна возмутиться тому, что я посмел взять билеты в Иванград.

— Расскажи мне все, Саш, — попросила она голосом, ставшим тише обычного. — Как есть расскажи. Помнишь, я говорила, что тепло между нами должно быть честным? Еще раз хочу напомнить об этом. Ты любишь ее, да?

— Наверное. Наверное, да. Это все сложно. Я не решился бы полететь с тобой в Иванград, если бы… В общем, я думал, что между мной и ей все хорошо. Наши отношения тогда нельзя было назвать любовью. Просто начавшееся влечение, не слишком горячие поцелуи, и вдруг она стала ко мне холодна. Резко. Это случилось как раз за пару часов до того, как я встретился с тобой у банка «Южный Капитал». И есть важный нюанс: Самгина перед этим побывала у нее, сказала, что я дарю очень дорогие серьги Лизе, намекнула, что я сплю с ней. В смысле сплю с Лизой… — произнес я, глядя на показавшуюся за окном Неву, огромную, серую, унылую в хлеставшем дожде.

— Саша! — Полина Борисовна пронзительно смотрела мне в глаза. — Расскажи все! Все, все! Мы не чужие люди!

— Хорошо, Поль. Все, все… Очень не хочется тебя этим задеть, но если расскажу все, то иначе не получится, — и я рассказал ей совершенно все о знакомстве с Ольховской, о том, кто она и как складывались отношения с ней. Умолчал лишь о внетелесном визите в ее квартиру, Сехмет и о том, что в момент встречи с Полиной в ресторане «Замок Лакрус» в теле Рублева находился не я, а Весериус. Не стал это говорить лишь потому, что это усложнило бы мои объяснения и запутало бы Лебедеву. Закончил рассказ так:

— Мне жаль, Поль, что все это произошло. Не хотелось быть нечестным по отношению к тебе. Я не знаю, что меня ждет по возвращении в Москву. Анна, она очень странная, ее поведение не всегда можно угадать. Мне кажется, мы останемся с ней просто друзьями. Возможно, между нами вместо дружеского тепла будет еще и неприятный холодок. А может, она доделает работу по «АпПельсину» и вообще исчезнет из моей жизни. Очень не хотелось, чтобы было так. Я на нее запал. Очень!

Карета остановилась у Павловского дворца — его хотела показать мне Лебедева, как и многие других прелести Иванграда, которые промелькнули за окном и остались почти не замечены мной из-за неожиданного и трудного разговора. Полина Борисовна пару минут молчала, потом почти шепотом произнесла:

— Какая же она сука! Идем пройдемся. Дождя пока нет, — она открыла дверь кареты, попросила извозчика отъехать к стоянке у сквера.

— Поль, ты зря о ней так думаешь! — не согласился я, поспешив за ней, перепрыгивая большую лужу.

— Не зря! И я о Самгиной! — пояснила Лебедева, направляясь к Неве. — Ясно же, что она, расставшись с Карпиным, решила взяться за тебя! Как же, теперь Саша снова ей интересен! У него уже не «Богатей», а целый «АпПельсин»! И заем на двадцать пять тысяч!

— Поль, подожди с выводами! — остановил я ее. — Не обижайся, на то, что я скажу, но если честно, то Настю тоже можно понять. Вы… Я о тебе, графе Старовойтове, Ирине Степановне, даже моей служанке — все вы видите в Насте корень моих проблем. Замечу, проблем в прошлом! На самом деле, Настя не виновата в моих поступках. При чем здесь она, если я, вместо того чтобы разумно распорядиться наследством отца, лишь прожигал его сбережения да жаловался на несчастную жизнь и неразделенную любовь? Пойми, не Настя в этом виновата! Скажу более: Самгина много раз подталкивала меня заняться «Богатеем»! Она говорила, мол, ей не нужен такой жених, который ленив и в карманах у которого пусто. И она здесь совершенно права. Может быть, именно из-за Насти я наконец взялся за ум.

— Ну, в этом ты где-то прав. Насчет того, что с наследством поступал неразумно. Но все равно она дрянь! — нахмурившись, Лебедева начала спускаться по гранитным ступеням к Неве.

— Поль, я ее простил. И тебя прошу, не осуждай ее слишком! Ты к Насте несправедлива, — я нагнал тетушку у самой воды.

— Я не могу не осуждать. Особенно, после того, что ты мне только что рассказал, — Лебедева, присев на корточки, зачерпнула пригоршню воды из реки, вылила ее, нетерпеливо встряхивая руки. — Как эта стерва ловко отодвинула от тебя Ольховскую! Как же хитра, дрянь! А ты ее принял и простил, вместо того чтобы выставить за дверь и тут же поехать к Анне, поговорить с ней! Сразу снять все недомолвки! Покаялся бы насчет служанки. Это нормально, Саш! Дрыгать хорошеньких служанок, это вообще сейчас нормально, даже модно!

— Ты это серьезно говоришь? — я взял ее руку, поворачивая тетушку к себе, чтобы видеть ее глаза.

— Да, серьезно! Я Николая с этим ловила несколько раз. Поначалу сердилась. А потом думаю, какого собственно черта! Пусть забавляется, лишь бы меня не трогал! Все, пойдем, пройдёмся по скверу — там красиво. Видно, скоро снова пойдет дождь — не успеем прогуляться, — госпожа Лебедева начала подниматься по гранитной лестнице.

— Поль, странный у нас разговор. Вообще, мы говорили об Анне и о том, что я некрасиво поступил с тобой. А ты начала про Самгину. О ней не надо говорить — я сам разберусь с Настей, — я обернулся на больший серебристый быстроход, что шел по Неве с пыхтением и низким гулом, обгоняя суденышки поменьше.

— Как вернемся, тебе нужно сразу ехать к ней. Уж потрудись найти ее в театре, дома или в торговом доме. Ты же умеешь быть настойчивым и убедительным, Саш. Этим ты меня приятно удивил. Тебе нужно вернуть отношения с Анной. Из того, что ты мне рассказал об этой полячке, она мне очень нравится, это при том, что я полячек не люблю. Хочешь, поедем к ней вместе, я постараюсь помочь, заодно открою твоей художнице глаза на Самгину. Так открою, что она уже никогда не станет слушать Настю, — Полина Борисовна остановилась у арки, начинавшей придворцовый сквер.

— Поль, вот этого не надо. Еще не хватало меня за ручку по девушкам водить! — отверг я.

— А вот в этом ты прав. Перед ней ты обязан быть целиком самостоятельный. Быть мужчиной. Кстати, передо мной у тебя это очень хорошо получается, — она медленно пошла рядом со мной по мощеной дорожке сквера, между мокрых от дождя клумб.

На минуту между нами повисла тишина. Я думал, как правильнее тронуть тетушку другим важным для меня вопросом. Спросил так:

— Поль, а ты… Разве тебя не задело, что я так нехорошо поступил с тобой, имея в голове Анну, я пригласил тебя сюда, в Иванград с ясно какими намерениями.

— Да, меня задело. Но, знаешь, мысли отдельно, сердце отдельно. Хорошо, что ты сегодня сказал мне о ней. Если бы потом, через неделю, месяц, наверное, было бы труднее. Давай проявим здравомыслие: то, что есть между нами, должно быть только между нами. Это тайна для всех остальных. Об этом не должна знать ни твоя Анна, ни мой Николай, ни кто бы то ни было еще. Ты сам все прекрасно понимаешь: наши отношения слишком особенные, — стоя в шаге от меня, Полина с полминуты изучала мое лицо своими дымчато-голубыми глазами, потом отвела взгляд. — Не вздумай больше никогда целовать меня при знакомых, как ты это умудрился в «Замке Лакрус»! Да еще при Раевских.

Я проигнорировал это замечание — все-таки вина в том не на мне, а на Весериусе. Взял ее руки и спросил о более насущном для меня:

— И эти отношения, после того, что ты узнала, ты не хочешь прерывать?

— Если ты, не хочешь, то и я не хочу. Мне хорошо с тобой. Очень, — отозвалась она, глядя почему-то не на меня, а на позолоченную статую Игоря Победоносца.

— Я тебя люблю, — прошептал я, притягивая ее к себе и добавил. — Какой-то особой любовью, которую трудно выразить словами.

— Ты ее выражаешь телом, — госпожа Лебедева нежно поцеловала меня в губы и шепнула: — С тобой я кончаю так, что кричит каждая клеточка тела. Я тебя всегда любила, Саш, но теперь эта любовь стала больше и потеряла прежние границы. И сейчас хочу быть пошлой. Самой стыдно, но я хочу, чтобы ты дрыгнул меня в карете.

— Да! — прошептал я, стиснув ее ягодицы и подумав не только о своем напрягшемся бойце, но и дилдо, оставшемся на диване кареты. Как же хорошо, что на эмоциях не швырнул коробку с ним в окно!

— Скажу кучеру, чтобы поехал к Игнатьевскому монастырю. Дорога туда длинная с кочками. Между нами там все случится! — решила она, и меня такое выяснение отношений вполне устраивало.