— Поль, чего ты такая? — с улыбкой спросила ее Мария Архиповна, неторопливо разрезая столовым ножом лангет. — Неужели снова мысли о Николае Сергеевиче?

— Чур меня! — усмехнулась Лебедева, все еще держа в руках бокал. — Чего мне о нем думать? Я так рада, что смогла улизнуть от него. Надеюсь, до самой осени или даже до зимы. Ведь он же хотел приехать в июне, как решится вопрос с уходом за виноградниками. Еле его отговорила. От мужей, Маш, надо иногда отдыхать. Знаешь ли, долгие годы замужества начинают…

— Полина Борисовна! — шутливо возмутился муж ее подруги, перебивая ее. — Да как вы можете! Тем более Сергей Николаевич — сама душа! Разве можно с ним заскучать, тем более пожелать скрыться от него из солнечного Крыма в Москву!

— Вы не совсем хорошо его знаете. С ним в самом деле становится тяжело. Он почти на семь лет старше меня. Последнее время вечно всем недоволен, стал тяжелым в разговоре, сварливым, точно хворающий старик. Нет, меня это мало касается, в основном страдают наши приказчики и работники в цехах, но все равно, я устала от его ворчания и него самого. Только, Захар Матвеевич, без передачи! — Полина Борисовна шутливо погрозила Раевскому пальцем и со вкусом пригубила вино из тяжелого хрустального бокала.

Вообще, ее не слишком пугало, если муж Марии Архиповны при случае передаст ее слова Лебедеву. Отношения Полины с мужем последние два года портились, давно пропал их прежний взаимный интерес как супругов. Сергей стал мрачным, полностью погруженным в дела мебельных цехов, вдобавок очень недовольным, как складываются эти дела, а она… Она еще полгода назад задумалась, что ее жизнь мог бы скрасить какой-нибудь легкий роман, потому как жизнь в Феодосии, особенно в холодное время года, стала для нее слишком скучной и серой. Полина едва удержалась, чтобы не ответить на тонкие ухаживания виконта Зиновьева, который вертелся возле нее последние два месяца. Устояла лишь потому, что виконту, при всей относительной привлекательности, уже исполнилось 47. Если допустить роман, то к чему ей такой поживший кавалер? Хотелось бы видеть рядом мужчину ее лет или еще моложе.

Слушая милую болтовню своих подруг, веселые реплики Раевского, Полина Лебедева изредка поддерживала разговор, улыбалась, шутила, в то время как из головы ее не выходил Саша Рублев. Ясно, что с мальчишкой случилось что-то странное. Он изменился так, как она не могла даже представить. Повзрослел за этот год и превратился в очень привлекательного мужчину. Поменялась не только внешность, что-то неуловимое, но важное, изменилось в его глазах и голосе. От него так и веяло уверенностью и силой — тем, чего раньше в нем и в помине не водилось.

Но главное, откуда в Саше — этом мальчишке, которого она когда-то нянчила, носила на руках — такой интерес к ней как к женщине? Ведь ясно, что все произошедшее между ними за две короткие встречи не могло быть лишь неверно истолкованной случайностью. То, что он несколько выпил сегодня перед их встречей в ресторане, тоже не слишком много меняло. Ведь вино лишь обнажает в мужчине то настоящее, что есть в его глубине. А Саша Рублев явно хотел ее. Хотел как женщину — Полина Борисовна видела страсть в его глазах. И эти поцелуи! Наглые, упрямые, жаркие! Едва вспомнив о них, Полина почувствовала мучительно-приятное ощущение внизу живота и свела ноги, словно этим пытаясь защитить свое женское естество.

Делая глоток вина из хрустального бокала, Лебедева будто снова ощущала вкус молодых и жадных губ этого мальчишки, чувствовала, как прижимается к ней его крепкое тело. Полина несколько раз ругала себя, запрещая об этом думать, но опасные мысли с темным коварством прорастали в тайных закоулках ее сознания. Она допила остаток вина в бокале и что-то ответила Римме Платоновне на похвалы продукции их винодельне и повернулась, поглядывая на столик, где ужинало несколько молодых мужчин. Один из них ей показался похожим на Сашу. Выпитое вино принесло ей вовсе не покой, напротив, лишнее волнение.

Лебедева вспомнила, что обещала Рублеву посетить его в ближайшие дни и собиралась строго поговорить с ним о его излишне вольном поведении и его новой подруге — той барышне, с которой он уехал в «Ночные Сады». Полина Борисовна собиралась быть строгой к нему как мать, но теперь она потеряла уверенность, что у нее такое получится.

Уже вернувшись в свой московский особняк и устроившись на кровати с книгой, госпожа Лебедева с изумлением обнаружила, что роман, купленный перед посадкой на дирижабль, рассказывает о запретной любви сестры и брата. Мария Магдалина! Бессовестный инцест, черти его дери! Ну зачем она взяла именно эту книгу! Полина хотела убрать ее подальше, на верхнюю полку книжного шкафа, но что-то сдержало ее. Быть может, попросту не захотелось вставать с кровати, а может сдержалась потому, что ей подумалось: «запретное и тайное… почему же оно влечет так сильно? И кто придумал эти запреты? Отчего они есть?». Полежав некоторое время с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе, Полина Борисовна продолжила чтение порочной книги.

* * *

Мне удалось избавиться от преследования Сехмет лишь у берега Василькового моря. Львица-египтянка попросту растаяла за моей спиной. Когда я обернулся, то увидел, как чудовище превратилось в огненное облачко — оно быстро расселось в ночной темноте.

Надо заметить, что мир, невидимый для человеческих глаз, не был совершенно пустым, если не считать меня и моей недавней преследовательницы, в нем имелось еще нечто. С недавних пор я начал замечать туманные слои и тонкие нити вокруг. Едва уловимые для зрения призрака, они появлялись тогда, когда я как бы менял фокус этого зрения, смотрел, не собирая внимание на чем-либо в материальном мире, но старался охватить все разом. Помимо этих слоев и нитей мне попадались структуры всевозможной формы, небольшие, редко превосходящие размерами меня самого. Дважды я встречал нечто похожее на полупрозрачных птиц, появлявшихся из темноты и снова растворявшихся в ней. Быть может, нематериальный мир, о существовании которого подозревают далеко не все люди, живет своей жизнью и по своим законам. Исследования его могли бы стать интересными, но не в моем нынешнем положении.

Окончательно убедившись, что Сехмет исчезла, и мне больше ничего не угрожает, я снова перенес внимание на привычный мне плотный мир. Слева от меня плескалось Васильковое море. Его черные воды, пошедшие мелкой волной, серебрила луна. Где-то вдали виделись огни кораблей: парусников и быстроходов, может быть, огни островов — их в ночи я не мог разглядеть даже более проницательным зрением бесплотного существа. Справа от меня возле сквера возвышался храм Сварога — Отца всего сущего, как значилось на позолоченном фронтоне. Подлетев к святыне еще ближе и немного опустившись, я увидел четыре крупных статуи, стоявшие по обе стороны ступеней: Перуна и Иисуса, по другую сторону Девы Марии и Марии Магдалины.

Право, чудесны дела твои, господи! Как я уже говорил, я очень далек от вопросов религии, совсем не разбираюсь в них, но на мой легковесный взгляд, боги в этом мире соединились как-то странно. Помимо этих четырех величественных изваяний ближе к портику виделись еще статуи — поменьше. Разглядывать их я не стал, приметил лишь, что на пьедестале одной из них значилось «Чур», и там лежало больше всего подношений. После чего я воспарил над святилищем, обогнул высоченный купол, двинулся в обратный путь, старясь вспомнить те улицы, которые привели меня к берегу Василькового моря от квартиры пани Ольховской.

Уже на следующем перекрестке, освещенном низкими фонарями и фарами двух домканов, я понял, что заблудился. Я не знал, над какой улицей лететь дальше, чтобы вернуться на Павелецкую. Когда я удирал от огненной львицы, мне было как бы не до таких глупостей, как мысленные метки обратного пути. А вот теперь я испытывал серьезные сложности. Подлетел к табличке с названием широкой улицы, у края которой припарковалось два домкана и стояла компания молодых людей. Прочитал: «Щурская» — не знаю такой ни в прежнем мире, ни в этом. Пересекавшая ее называлась улицей барона Лопарева — это мне тоже ни о чем не говорило. По луне сориентироваться не получалось, поскольку она висела почти в зените.

Решил двинуться над Щурской. Поскольку она раскинулась шире, над ней висело больше фонарей, имелись подозрения, что Щурская может привести к центральным кварталам столицы. Некоторые улицы в центре Москвы я знал после поездок со Сбруевым по самым видным одежным лавкам. И если добраться до столичного центра, что возле Зарядья или Красного Дворца, то там мой взгляд наверняка зацепился бы за что-то знакомое. Тогда бы с большей вероятностью нашел дорогу к Слободскому району. Как мог быстро, я понесся над широкой улицей, поднявшись выше деревьев и краснокирпичных пяти-семиэтажек, и еще выше, чтобы оглядывать окрестности, освещенные медово-желтым светом магических фонарей.

После того, я пролетел еще два пересечения улиц, впереди показалось нечто странное: то ли какая-то башня, то ли иная высотная конструкция, освещенная множеством огней. В какой-то момент померещилось, что там возвышается группа гигантских подъемных кранов над огромной стройкой. Не знаю, стоило ли лететь туда. Меня не покидало ощущение, что дальнейшее путешествие по Щурской лишь уводит от моего дома. Весериус наверняка вернулся и ждал меня, беспокоился, а я из-за чертовой Сехмет и глупого желания поиграть с Ольховской попал в скверную ситуацию.

Подумав, что завтра у меня крайне сложный день, самой важной отметиной которого должна стать дуэль с Ряхой, я выматерился. Что, если я не найду дорогу домой до утра? Что, если я буду всю ночь метаться над Москвой, впустую растрачивая силы? Здесь, кстати, проступила еще одна проблема. Не то чтобы она была новой — ее я ощущал с первых минут бегства от Сехмет — однако сейчас она стала заметнее. Те части моего тонкого тела, которые зацепило египетское чудовище, начали ныть. Это нельзя назвать обычной болью. Скорее, нечто отдаленно похожее на тянущую боль — не могу подобрать более точного сравнения, ведь в призрачном теле как бы нет привычных нам ощущений, но есть нечто на них похожее. И еще мне показалось, что я слабею. Будто садится некая несуществующая батарейка, все чаще хочется остановиться, безвольно повиснуть под звездным небом; быть может, впасть в спячку.

Все же я продолжил путь над Щурской. Решил долететь до странного объекта, освещенного множеством огней. Минут через пять полета я разглядел дирижабли. Они лежали на обширном поле, освещенные сверху и по бокам. Подъемные баллоны двух были спущены, серая обшивка сморщилась, и оранжевые надписи на ней стали нечитаемы. Один, скрытый наполовину высоченным ангаром, наверное, готовился к полету. На его туго надутом теле красовалась надпись «Свиридов — Воздушные дороги». За ним виднелась еще пара летающих монстров — каждый размером едва ли не с городской квартал.

Здесь же на приличную высоту поднималось несколько стальных вышек, освещавших посадочное поле и выполнявших какие-то технические функции — на каждой имелись длинные площадки с ограждениями, к ним вели трубы. На трехэтажном здании, к которому сворачивало ответвление от Щурской, виднелась тускло освещенная надпись «Воздушный Порт Борис-Соколово». За этим зданием начинались длиннющие ангары, склады со множеством подъездов и огромная стоянка для домканов и лошадного транспорта. По другую сторону я разглядел четыре ряда железнодорожных путей и огромную арку моста.

Вот тут я и вспомнил… Сбруев же говорил про Борис-Соколово! Точно! Это все тот же Зеленопрудный район. А раз так, то Павелецкая выходит прямиком на площадь между воздушным портом и железнодорожным вокзалом. Теперь осталось лишь найти эту площадь, с нее я легко попаду на Павелецкую.

Домой я добрался лишь к половине второго ночи, порядком измотанный и все же радостный. Радостный от того, что мое безумное приключение кончилось не так печально, как могло бы.

Однако радость длилась не долго. Весериуса дома я не обнаружил. Я облетел весь дом, заглянул в комнату, где обычно спала Лиза. Его нигде не было! Ублюдок! Ведь время! Время почти два ночи, а у меня на завтра столько дел с самого утра! Мне нужно пораньше к Ольховской! От нее со статьями по газетным издательствам! Нужно отдать долг графу Старовойтову и заплатить гильдейский сбор с набежавшим штрафом! Завтра первый день распродаж в «Богатее» — там я тоже должен появиться пораньше! Ах, да, еще чертова встреча с подрядчиками по вопросам ремонта. И еще такая смертельная мелочь, как дуэль!

Я обессиленно опустился на пол. Да, именно так, словно был не невесомым призраком, а обычным человеком, окончательно выбившимся из сил.

* * *

В Лунном храме сегодня было суетно, точно в субботу. Обычно в будние дни гостей здесь собиралось гораздо меньше, и госпожа Самсонова не понимала причины сегодняшнего оживления. Однако оно ее только радовало, как радовала встреча с Леонидом Слуцким — пусть он и все их общие знакомые знают, с кем теперь она. Лариса не хотела делать больно своему бывшему парню намеренно — просто так получалось, и этого нельзя избежать. Как же прав Талиар Сан Эллур! Как он сказал: жизнь — штука сложная, и она не всегда поворачивается так, как нам хочется! Именно так: жизнь в этот вечер к кому-то повернулась не самым приятным местом. И этому «кому-то» нужно с таким поворотом просто смириться.

Оркестр на невысоком подиуме играл венецианский вальс; ниже на широкой площадке между колонн танцевали пары, причем многие из юных дам и кавалеров скрывали лица масками. Кто масками самыми простыми, прикрывавшими лишь линию глаз; кто изысканными, необычными видом, закрывавшими большую часть лица, украшенными разноцветными перьями и ярким бисером. Хотя вечеринки в «Ночных Садах» нельзя было счесть маскарадом, скрытые лица здесь давно перестали считаться чем-то особенным. Поначалу маски здесь надевали лишь те, кто желал утаить свою слабость к этому месту — ведь в высоком обществе оно считалось не совсем приличным. Позже многие гости «Садов» маски начали надевать без каких-либо причин — это стало чем-то вроде игры, интриг и озорства.

Помимо танцев и выступлений артистов в Лунном храме имелись иные развлечения: бильярд и азартные игры на террасе. Справа между статуй из италийского мрамора тянулся ряд фуршетных столов. Возле них так же было людно.

— Нам в винный погреб, — шепнул Весериус своей очаровательной спутнице, приподняв маску, слишком давившую на синяк, выделявшийся на его скуле. — Как в него пройти?

Конечно, вопрос заключался не очередных возлияниях: после первого вальса, еще больше разогревшего молодую кровь, магистр жаждал увести свою Чайку подальше от посторонних глаз и уже там сполна насладиться этой юной прелестницей. Она уже совсем потеряла стеснение и льнула с нему, словно веселая шлюшка из таверны.

— Туда сегодня не пройдем, — отвергла Самсонова, глядя на него из прорезей маски из бардового бархата. — Видишь, там стоит Голиаф, — она указала кивком на здоровяка в синей ливрее — он почти на голову возвышался над другими. — Это еще та скотина. Тупая и грубая. Он точно не пропустит. С ним… видишь там справа — это Федор Луцкий. Вообще строгий идиот. Умеет испортить вечер.

— Черт их дери. Здесь душно, моя волшебница, идем тогда в сад. Найдем свободную беседку, — решил Весериус, стянув мешавшую ему маску. Схватил Ларису за руку и решительно повел ее за собой.

Он не успел дойти до двери, как всего в нескольких шагах перед собой увидел Анастасию Самгину. Поначалу Весериус хотел сделать вид, что ее не заметил. К чему тратить драгоценное время на разговоры с ней. Однако Настя сама задела его:

— Теплого вечера, Александр Васильевич, — с заметной язвительностью сказала она, при этом ее глаза так и светились изумлением. — Решили перед дуэлью развлечься танцами, набраться сил вином? — Самгина почувствовала, что ее бывший жених слегка пьян.

— О, коварная госпожа-лиса! Как же приятно, что вы обо мне печетесь! Отчего одна? Где ваш трусливый лис? Никак променял вас на очередную дурочку? — держа одной рукой ладошку магессы, наступал на Самгину Весериус с колючими вопросами. — Если это случилось, передайте ему еще раз, что он мерзавец!

— Если вы о Евгении Филимоновиче, то он отошел всего-то ненадолго. И здесь, где-то рядом, ваш завтрашний противник — Ряха. Так что поосторожнее в словах, господин излишняя самоуверенность, — ядовито отозвалась Анастасия Тихоновна. Подковырки Рублева, его неожиданно вызывающее поведение ее всерьез задели. Но особо возмутил Самгину взгляд его спутницы: даже через маску глаза незнакомки смотрели на Настю с возмутительным высокомерием, и ярко накрашенные губы неприятно кривились. — Шлюха! — едва слышно прошипела Самгина, и хотела было отойти.

Однако Весериус дал понять, что разговор не окончен. Он отпустил руку Ларисы и поманил пальцем Самгину, явно собирался шепнуть ей нечто такое, что не предназначалось для посторонних ушей.