Со вчерашнего дня Казимир был вконец раздосадован. Мало того, что полиция прищемила им хвост, выйдя на схему сбыта аполиса, так еще к этому добавился пожар в лаборатории. Пожар случился как бы небольшой. Сгорел только лабораторный стол и малая ректификационная установка, но проблема в том, что огонь прихватил очень дорогие ингредиенты, за которыми Вацлав накануне летал в Иванград. В общем, в последние дни проблемы нарастали, как снежный ком, и начались они ровно с того дня, как в гости к нему пожаловала Кошка. Да еще с просьбой какой идиотской — дать ей взамйы!

— Дрянь! Курва!.. — процедил Малевич, выхватив из пальцев Осипяна зажженную сигарету и поднеся ее ко рту. — Маччч!

— Нашли место, где чадить! Тут и так от дыма можно угореть, — с недовольством процедил Борецкий — он один из всех не опасался высказывать недовольство Казимиру, если тот делал что-то не так.

— Заткнись! Сука, это сколько теперь денег надо! Тысчонок на пять попали! — Ко́зя затянулся густым табачным дымком, едва сдержал кашель.

— У тебя не очень с арифметикой, Ко́зь. Здесь, — Вацлав Борецкий указал на пепелище и обуглившиеся края картонных коробок, — на шесть триста, не считая оборудования. Но это мелочи. Плюс партия ху*ты, — поляк так называл аполис, — еще тысяча двести. И чтобы с цепными замять, тоже нужны денежки. Ведь у Бенедиктова ставки все растут!

— Бля*ь! Бля*ь! Бля*ь! — сунув в рот сигарету, Малевич схватился за голову и крепко зажмурился. Хоть ненадолго опущенные веки отсекли его от враждебного мира.

— Может, это все Кошка? Подставила, бля*ина, нас, — предположил Вацлав, отойдя от друга на несколько шагов — он терпеть не мог табачный дым, тем более от дешевых сигарет Осипяна. Вонь от картонных коробок после пожара и то ему казалась приятнее. — Могла же она? Пошла к цепным и со злости рассказала им все. От злости на тебя, — Борецкий покосился на Малевича.

— Идиот, что ли⁈ — Казимир в ответ сердито глянул на друга. — Спору нет — она курва! Последняя! Но не до такой степени, чтобы иметь дела с полицией. У Кошки есть принципы. Понимаешь, принципы! В отличие от большинства из вас! Я ненавижу ее, задушил бы суку, но все равно я ее уважаю. И в полицию она не пойдет, как бы с ума ни сходила от злости! Она всегда рассчитывает только на свои зубки.

— А что, так бывает? Ненавижу и уважаю… — усмехнулся Борецкий. — Нет, я сам не думаю, что она могла донести, но эта принцесса для нас не в первый раз как бы вестница беды. Помнишь, как мы хотели ее вернуть в лабораторию, так у нас начались кое-какие проблемы. Аполис говенный шел, продажи в лавке упали. Клепс нас кинул. Вот и теперь эта курва точно стала темной вестницей, как в этой… — он щелкнул пальцами, вспоминая название книги, — «Баронессе Ликрид». Чай обе баронессы. И ты же лучше меня знаешь: она ведьма. Говорят, ее даже Анджей побаивался. Руки так и чешутся наказать ее.

— И х*й чешется! — невпопад встрял Ашот, с пыхтением прикуривая новую сигарету.

— Обязательно накажем. И ее, и главное, того скота, что был с ней, — заверил Малевич.

— Рублев он. Точно Рублев, — подсказал Смерд, уже знавший кое-какие интересные сведенья от извозчиков.

— Ага, Рублев. Этот урод в первую очередь не жилец. Но спешить не будем. Пусть они успокоятся. Они должны расслабиться и думать, что мы им все простили. Я хочу все сделать красиво, чтобы получить от этого удовольствие, — Малевич кисло усмехнулся. — Кошку взять легко. Достаточно подкараулить ее у театра или возле дома. Но я хочу поймать их вместе. Тут понимаешь, если по уму, — Казимир стряхнул пепел и носком ботинка перевернул обгоревшую коробку. — Их нельзя брать порознь. Если один соскочит, могут быть говенные неожиданности — ведь Кошка совсем не дура. Она малюет идиотские картины, но в голове у нее бывает такой порядок, что любой из вас позавидует. Я жду, пока Малец выяснит, что из себя представляет тот урод. Их извозчика, кстати, уже нашли. Пока с ним не говорили, может и не будем. Достаточно поговорить с его приятелями.

— У этого, что ногами сильно машет, своя лавка есть, — снова подал голос Осипян. — «Богатей» называется. Напротив нее есть трактирчик, из него удобно следить. Можно там быдлоганов порасспрашивать.

— Порасспрашиваем. Спешить не надо, — недобро прищурившись, отозвался Малевич.

* * *

Я проснулся в восьмом часу. Не могу сказать, что выспался — все-таки с Елизаветой Степановной ночь оказалась коротка — но меня толкало к пробуждению желание испытать спелл Весериуса. И еще опасения, что «маменька» пожалует раньше, чем мы ожидали. Хотя Лиза перед сном на этот счет была спокойна и утверждала, что Марфа Егоровна должна появиться к девяти.

Я повернулся и приподнял покрывало, с улыбкой глянув на упитанную задницу моей служанки. Возможно, в таком виде я увижу ее нескоро, если вообще когда-нибудь увижу. Ведь неизвестно, как сложится жизнь Лизы в Туле, выйдет ли она замуж и сможет ли приезжать в Москву. Грустно, конечно. Елизавета Степановна — очень хорошая девушка: добрая, ласковая, безотказная во всех мыслимых смыслах. Не капризная и не привередливая. Умиляет тем, что она как наивный ребенок, радуется любым мелочам. Иметь такую в любовницах легко, приятно и удобно.

Да, я сейчас мерзавец, что рассуждаю так. Рассуждаю, как порочный потребитель, пекущийся лишь о своих удовольствиях. Конечно, это свинство с моей стороны. Однако я не из тех людей, которые способны отвернуться от человека, когда тот по каким-то причинам отдаляется. Чем смогу, я всегда буду поддерживать Лизу, и, если у нее возникнут какие-то проблемы, я обязательно поспешу решить их. Это я пообещал ей еще перед сном, заслужив за такие слова сотню ее поцелуев и даже немного слез. Ее счастливые слезы тронули мое сердце, и я в тот миг подумал, что люблю Лизу. Если кто не понял, то это несколько иная любовь, в которой нет ревности и сердечных терзаний, но взамен много человеческого тепла и желания сделать близкому человеку что-нибудь приятное.

Мне хотелось шлепнуть ее по полной розовой ягодице, как я делал это вчера, но я сдержался: пусть эта нежная пампушечка еще поспит. Тихо встав с постели, я влез в тапки, накинул халат и отправился в ванную. Вернулся минут через десять. Лиза еще спала. В этой тишине, нарушаемой лишь щебетом птиц за окном, я решил сделать утреннюю разминку и попрактиковать новый спелл.

Разумеется, Весериус показал мне все начальные хитрости. Под контролем магистра я трижды запускал новую, весьма непростую магию. Практически с первого раза мне удалось добиться ограниченного выхода силы: она проявилась едва заметным свечением вокруг пальцев правой руки. Я вам скажу, это круто. Это супер круто! Поначалу я даже не поверил своим глазам и своим сумбурным ощущениям. В тот миг меня пробрал священный трепет, от происходящего сердце замерло и пересохло во рту. Бля, я мог ЭТО делать! Я — маг! И ЭТО не какой-то там «Дергунчик», а нечто серьезное! Весер сказал, что такое способен сотворить далеко не каждый студент, наделенный талантом и учащийся в высоких магических школах!

При этом я понимал, что лично моей заслуги в столь охренительном достижении не так много. На 90% здесь была работа Весериуса. Этот черт долго ковырялся во мне, распознавал, что в состоянии принять мое тело, а что нет. Он раскрывал мои таланты, зарытые, задавленные где-то глубоко в слоях тонкого тела. Что-то делал с энергетическими каналами, работал над моей так называемой областью трансформации. В некоторые минуты меня словно выжигало огнем изнутри, потом трясло так, что казалось, сотрутся суставы и рассыплются кости.

Когда маг закончил меня истязать, то возник вопрос, какой именно спелл в меня встроить. Я не стал мудрить и как бы бесхитростно сказал:

— А давай все — там разберусь!

Аль Пачино расхохотался и тоже вполне бесхитростно показал мне средний палец правой руки.

— Это невозможно, Саш! Даже если бы я очень-очень захотел, то не смог бы дать тебе за один раз больше двух, максимум трех слабых спеллов! В тебе нет для этого ни ресурса, ни места. Ни тем более опыта владения подобным. Но позже и то, и другое может появиться, — магистр лукаво подмигнул мне. — Можно будет что-то добавить, если к тому времени нас не убьет Ириэль. Ты же сам понимаешь, что мы вместе с тобой перешли кое-какие границы.

Не знаю, что мы там перешли. Для меня Ириэль прежде всего на редкость красивая дама — с ней как-нибудь слажу. Из арсенала, предложенного магистром, я выбрал «Калгус Эллирм» — кажется так называется его хрень. Этот спелл должен стать похожим на разновидность электрической магии, которой меня огрел египтянин за несколько секунд до того, как его голова покатилась к моим ногам. Мне эта магия понравилась. Вернее, с рук Косея она мне очень не понравилась, потому как я едва не распрощался с жизнью. А вот если она окажется в руках моих, то я как бы более чем согласен. Я даже представил, как охренеет Ольховская, если я смогу этот спелл освоить. А красавицу-баронессу мне очень хотелось удивить — да, глуповатый порыв мальчишки. Но хочется же!

Весериус предупредил, что любая сила становится реальной лишь тогда, когда ты старательно практикуешь ее. Уж эту истину он повторяет всякий раз, да и я был знаком с ней задолго до появления Весериуса в моей жизни.

Скинув халат, я провел легкую разминку. Прокачал тело «Дергунчиком». Он нравился мне все больше — от него имелась заметная польза в плане прокачки мышц и усиления энергетики. «Камнекожу» я тоже потренировал, намеренно затягивая испытания «Грома Титанов». Именно так я назвал новый спелл — не хотелось ломать язык на изначальном названии, данном магистром. Не спорю, «Гром Титанов» звучит до смеха пафосно, но почему бы не приколоться. Кто играл в Heroes of Might and Magic, тот поймет — было там кое-что созвучное и очень крутое. А кто не поймет, пусть боится.

Как учил Весер, я нашел в себе особую точку, располагавшуюся позади физического тела примерно на ширину ладони. Начинать следовало именно с нее, пуская в себя энергетический поток. По мере практики, как объяснил магистр, все это будет происходить само собой. Но пока именно так, неспешно, с глубокой и точной концентрацией на указанных магистром областях. Едва я почувствовал поток, похожий на шевеление теплого ветерка, я перенес внимание в себя самого, на область в солнечном сплетении. Там поток начал вращение. Кстати, сейчас оно пошло значительно живее, чем в первых упражнениях при магистре.

Ого! Намного быстрее! Я вдохновился. Тело даже затрепетало от нахлынувшей радости. У меня получалось несравнимо лучше, чем вчера вечером. Труднее всего давалось управление зоной трансформации. Как объяснял Весер, эта область едва ли не самая важная. Ведь в ней происходит преобразование безликой силы, растворенной в эфире, в силу выбранной стихии. В данном случае электрического потенциала. Этот процесс магистр называл модуляцией.

Я сосредоточился, прикрыв глаза. В плане управления вниманием я далеко не новичок. Все мои прежние боевки и подготовка к ним — это не только отработка техники ударов и уклонения, но еще и плотное управление вниманием. Умение отслеживать малейшее движение противника, быть готовым уйти от атаки и вовремя нанести точный удар самому.

Как я успел уяснить, магия близка к искусству рукопашного боя, с той лишь разницей, что здесь приоритеты отдаются процессам в собственном теле, как правило, не физическом, а тонком. Поток трансформированной силы, который я сейчас должен был направить в руку, на самом деле шел не по руке, а по проекции руки. Если бы этот поток пошел на самом деле через руку, то я бы нанес удар по собственной руке. Однако, даже при правильно поставленном потоке через проекцию, ощущения передаются физическому телу тоже. Иногда передаются так сильно, что физическое тело страдает самым серьезным образом. Бывает даже так, что у магов руки покрываются волдырями или обугливаются. Все эти нюансы открыл мне Весериус.

«После первого этапа трансформации не удерживай! Сразу отпускай!» — вспомнил я наставления магистра. И почти сразу отпустил. Вот тут случилось нечто неожиданное для меня: энергетический вихрь спонтанно разросся и хлынул в зону трансформации. Охренеть как хлынул! Ворвался в нее неуправляемым потоком. Горячим, вращающимся адской каруселью. Я испугался, что меня сейчас разнесет на части, и взрыв этот случится как раз в зоне трансформации. Я едва успел вскинуть правую руку, понимая, что если меня самого сейчас не порвет на кровавые ошметки, то вся эта магическая хрень попрет из меня. И слава богам, что растопыренную ладонь я отвел от кровати, где еще нежилась Лиза.

Я едва не заорал. Правую руку затрясло, словно каждый нерв в ней, каждый капилляр превратился в проводок, по которому пустили ток высокого напряжения. Вместе с электричеством лютый холод и пламя одновременно. Свечение вокруг пальцев превратилось в яркую вспышку, от которой я на несколько мгновений ослеп. Тут же послышался грохот, словно рядом со мной взорвалась противотанковая мина. С потолка посыпались крупные куски штукатурки, люстра разлетелась вдребезги.

— Что⁈ Барин! — испуганно вскрикнула Лиза.

Я не сразу нашел ее взглядом. Наконец увидел в оседающей пыли: каким-то образом Лиза очутилась на полу вместе с подушкой.

— Ничего, Элиз. Ровным счетом ничего. С магией экспериментирую, — пояснил я, по-прежнему держа правую руку на весу — она как-то не подчинялась мне, не сгибалась, при этом тело наполнила такая слабость, что подгибались колени.

— У вас рука светится, — заметила Булгова, сидя на полу и с изумлением глядя на меня. Затем увидела куски штукатурки на полу, осколки светильников, и вскочила на ноги: — Святые Небеса! Мусора сколько! Ой-е-е! Я бегом за веником! Маменька будет ругаться!

Совершенно раздетая, Лиза поспешила к двери, вышла в коридор и тут же вернулась:

— Маменька здесь! — испуганно прошептала она. — Я в шифоньер!

Не знаю, как Лиза поняла, что пришла Марфа Егоровна. Вроде как до девяти утра еще далековато. Может, Булгова-младшая услышала звук ее шагов на лестнице или хлопок входной двери, но Лиза не ошиблась. Почти сразу, как дверка в шифоньер захлопнулась, раздался стук и голос Марфы Егоровны:

— Что у вас такое, барин⁈ У вас грохотало⁈

— М-м-м… — сказал я, чувствуя, как меня бьет мелкая дрожь. Шла она вовсе не от страха явления грозной «маменьки», а от дикой слабости. — Да, у меня тут немного бахнуло.

И конечно, Марфа Егоровна, распахнула дверь!

Эта скверная привычка! У Булговых это прямо-таки семейная болезнь врываться без спроса! Застала меня Марфа стоящим посреди комнаты в одних лишь трусах, со светящейся до сих пор рукой. Правда, теперь я ее смог опустить, бледно-голубой ореол вокруг ладони постепенно угасал. Булгова, конечно, крепко охренев, вскрикнула и попятилась:

— Свет Небесный! Это что же такое творится!

— Творится несанкционированное проникновение на мою личную территорию, — прорычал я, зная, что служанка не поймет этих слов.

Только сейчас, поведя взглядом в сторону, я обнаружил, что на полу немного правее кровати лежит передник Лизы и ее платье. Это палево! Это пи*дец! Оставалось надеяться, что служанка была потрясена не видом одежды дочери, а кусками штукатурки на полу!

— Марфа Егоровна! Не надо врываться в мою комнату без разрешения! — прикрикнул я, борясь с желанием прямо сейчас опустить задницу на куски штукатурки — так велика была слабость.

— Но у вас здесь!.. — начала она, бледнея и с ужасом оглядывая комнату.

— Дверь закройте! — заорал я, едва найдя силы на крик. — И никогда не входите сюда без моего позволения!

Дверь она закрыла, заохала чего-то, запричитала. Потом извинилась:

— Виновата, Александр Васильевич! Уж не сердитесь на меня: слишком я всполошилась! Я же волнуюсь, а тут такое с утра! И грохот, как гром небесный, и у вас вон что в комнате!

Я немного успокоился. Похоже, ее слова «у вас вон что в комнате» все же относились к осколкам люстры и штукатурки, а не к Лизкиной одежде.

— Вы, Марфа Егоровна, лучше завтраком займитесь. Я скоро спущусь, — отозвался я, спешно затолкав Лизино платье под кровать, задвинув подальше ее тапочки. Перевел дух и наконец опустился в кресло, расслабляя ноги, руки, задницу — в общем, все-все расслабил, типа релаксируя.

— А Лиза где, Александр Васильевич? — не унималась Булгова-старшая, не отходя от моей двери.

— Как где? — я глянул на шифоньер. — Ну, там. Там где-то, — практически не соврав, ответил я, переводя дыхание. — Марфа Егоровна, вы завтраком займитесь, а Лизу как увидите, ко мне пришлите. Пусть тут немного приберет.

Элизабет дверку чуть приоткрыла, испуганно поглядывая на меня, и прошептала:

— Барин… Трусики мои… там, под подушкой.

Охренеть! Трусики! Будто они как-то изменят положение, если она выйдет перед маменькой из шифоньера в трусиках.

Булгова-старшая, кажется, ушла. Заставив себя встать, я подошел к двери, прислушался. Убедившись, что Марфа Егоровна не топчется у моей комнаты, выпустил Лизу из шифоньера и сказал:

— Давай, бегом вниз. Оденься, разумеется. Маменька спросит, где была — говори, мол, в гостевой спала. Скажи, я разрешил, там кровать лучше. Ну и типа как проспала. Только проснулась от грохота.

— Да, барин! — она поцеловала меня, став на носочки и прижавшись полной голой грудью.

Ну как можно не любить эту ласковую пампушечку? Я поспешил к шифоньеру, пока она спешно одевалась, приготовил себе кое-что из вещей: бежевую рубашку, наглаженные брюки, коричневый аскот и легкий сюртук. Затем отсчитал 50 рублей по червонцу и протянул Лизе. В связи с финансовой неопределенностью и огромным долгом по кредиту, для меня 50 рублей тоже приличные деньги. Я же не Весер, чтобы шутя за вечер спустить 250 рублей на вино и всяких сучек. Однако, Лизе мне очень хотелось сделать приятное.

— Это тебе, мой котенок, — шепнул я, сунув ей деньги в карман передника. — На дорогу в Тулу и вообще. Только маменьке не говори!

— Но барин! Мне не надо!.. — она раскраснелась, словно по щекам растерли клубнику. — Я же с вами все это… — она отвела глаза к измятой постели, — просто так. Потому что с вами мне хорошо и интересно. — При последнем слове Лиза проронила смешок.

— И мне с тобой хорошо, — я обнял ее. — Поэтому хочу сделать тебе приятное. Деньги тебе могут потребоваться. Все, беги! А то маменька!

Она побежала. Я же опустился на диван, сидел некоторое время без движения, приходя в себя. Лишь когда слабая дрожь в теле улеглась, и ко мне вернулось немного сил, я встал, неторопливо оделся, поглядывая на потолок. Бахнуло знатно — в потолке зияла черная дыра, и, кажется, там дальше виднелось пятнышко небесной синевы. Если мне не мерещится, пизд*нуло так, что пробило не только потолок, но и крышу. Интересно, если бы так я засадил в египтянина, то его на сколь бы кусков порвало?

Вообще-то я не думал, что электрический разряд способен оставлять такие следы. В моем понимании, электрический пробой должен был уйти в какую-нибудь металлическую конструкцию или в провода, в землю, наконец. Но имеем то, что имеем. И дыры никак не могло быть от электроразряда. Но она была. Магия, бля*ь!

Рука все еще скверно слушалась меня. Она как бы онемела. Все тело я ощущал так, словно только что закончил изнуряющую тренировку. А таких ощущений как бы не должно быть. В общем, сепелл сработал не так — на этот счет не имелось сомнений, ведь Весериус обещал несколько иное. Он говорил, что, запуская «Гром Титанов», в начале я не смогу добиться большего, чем подобие коронарного свечения. Позже, если буду достаточно усердно практиковать, я повышу свою энергетику достаточно, чтобы добиться пробоя на небольшую дистанцию. И уже тогда мне придется учиться контролировать силу разряда и уметь направлять его на цель. У меня же просто ебн*ло! Ебн*ло сразу невероятно сильно! Перун Громовержец, ну я типа как сын твой — принимай!

И как же хорошо, что я успел дернуть рукой, перенаправить разряд! Ведь я мог убить Лизу!

Мне требовались пояснения, как все это могло произойти. Где этот хренов супемаг? В очередной раз Весериус организовал мне серьезную подставу!

— Весер! Весер, появись! — негромко произнес я, понимая, что он не джинн из лампы и не волшебный элементаль — призрак не появится, как бы я его ни призывал.

Весер — не джинн, однако он появился.