С тетей Полей магистр меня ничем особо не удивил: наглый поцелуйчик, небольшие возмущения содеянным с ее стороны и разговор без свидетелей на улице. Я опасался, что между ними вышло нечто более возмутительное.

— Друг мой, могу точно сказать: тетушка ведется, — хитровато заметил он после того, как я закончил с расспросами. — Да, да! Она точно неровно дышит к… Назовем так это существо: к тебе. Уж я несравнимо старше тебя и умею понимать женщин. Как говорил мой друг: я их, блядей, насквозь вижу! Но я так не скажу! — призрак расхохотался. — Нет, нет! К женщинам я отношусь с уважением и любовью. К красивым женщинам — с особой любовью. А тетушка Поля прямо-таки королева. Дураком будешь, если такую упустишь.

— Давай ты не будешь лезть в мои отношения с ней! — сказал я может излишне резко, но Весер задел меня излишним вниманием к Лебедевой. — И я настаиваю: не смей с ней заигрывать, иначе я разозлюсь. У тебя как бы есть магесса Самсонова — вот с этой птицей резвись как заблагорассудится, можешь хоть перья ее повыщипывать. Кстати, появись перед ней в облике призрака. В самом деле, Весер, сделай так. Это было бы полезным и тебе, и мне. Сразу бы сняло некоторые проблемы. А они вполне могут возникнуть, если Чайка проявит нетерпение и найдет меня.

— Да, может, так и сделаю. Чуть наберусь сил и сделаю. Ну-ка, смотри на меня, — маг отлетел к середине комнаты и…

Вот здесь он меня удивил: его полупрозрачное тело начало преображаться. Не прошло секунд десяти–пятнадцати, как маг превратился в существо, довольно похожее на меня.

— Вот же мерзавец! — беззлобно возмутился я. — Мало того, что ты меня так подставил в физическом теле, так ты еще в призрачном меня изображаешь. Вот этого не надо: твори беспредел в своем облике! — тут мне пришли кое-какие мысли, я смягчился и попросил: — Слушай, а научи меня такое делать. Этим вот превращениям. В обычном теле я могу изменить хотя бы физиономию на пять минут?

— Это сложно. Не сможешь, — тут же отклонил маг. — Никак не сможешь. Те из магических навыков, которые ты можешь легко схватить, с таким я в состоянии помочь, но перевоплощение — это магия непросто дается даже в тонком теле. В физическом так это вообще верх искусства. На такое способны лишь единицы.

— И ты один из них? — полюбопытствовал я с легкой издевкой. Маг, не смутившись, кивнул, и я сказал: — Ладно, тогда… Ты же в курсе, с какими сложностями я столкнулся во время дуэли? Этот пидор, которого выставил Карпин, оказался магом. Знал бы, что он так жестко воздействует лишь одним касанием, я бы вел себя по-другому. Я бы ему не дал дотронуться до себя.

— Знаю, что он оказался магом и не совсем понимаю, почему вы сразу не остановили бой, — магистр отлетел к окну. — А ну-ка вспомни основные моменты поединка и покажи их мне. Я должен понимать, в чем была его хитрость и какие техники он использовал.

Вспомнить происходившее в бою с египтянином для меня не составляло труда — уж слишком свежи и ярки были события, едва не стоившие мне жизни. Сложнее оказалось передать картинку боя Весериусу, но маг направил меня, помог раскрыть те уголки памяти, в которые он хотел заглянуть. Затем заключил:

— Тебе повезло, мой друг. Могу точно сказать, что этот черный гандон в самом деле непростой маг. Он обладает знанием старых школ, тех, которые сейчас забыты, а те, кто их исповедует, держат эти знания в тайне. Такие есть в Египте, немного в Шиванской империи и в Папуа. Как правило, их контролируют высшие жрецы, и они пресекают доступность этих знаний.

— А что такое Папуа? — перебил я призрака.

География этого мира для меня во многом оставалась белым пятном. О Шиванской империи я уже слышал, и уяснил, что это по сути Индия со Шри-Ланкой и Пакистаном, Непалом и частью других земель. А вот Папуа — хрен его знает, что это и где.

— Это Австралия и все близлежащие острова, включая часть Индонезии, — пояснил Весериус. — Так вот, к твоему противнику-магу: если бы он перешел на бесконтактные удары, то ты бы никак не смог ему противостоять. Тут, видишь, пока ты достанешь такого кулаком, он тебя пять раз успеет познакомить со смертью.

— И «Камнекожа» не помогла бы? — озаботился я.

— Разумеется, нет! «Камнекожа» хороша против кинетического воздействия: удары кулаками, отчасти холодным оружием и кое-как огнестрел она отражает. А против атакующей магии стихий «Камнекожа» малополезна. Так что, мой драчливый друг, старайся не злить магов. По крайней мере, магов сильных, — он подмигнул мне и рассмеялся, будто этим утверждая свое куда более привилегированное положение.

— Весер, я к такому, мягко говоря, не привык. Я всегда мог дать сдачи, даже если на меня в драке выходили с ножом. Пойми правильно, быть беспомощным в любой заварухе, это как бы не мое. А здесь я оказался как ребенок. Причем во второй раз стал беспомощным младенцем. Первый с Сехмет и вот теперь с этим супер-негромагом. Ведь фактически его Ириэль успокоила, а не я. Сам знаешь, я часто встреваю в неприятности. И буду в них встревать — уж такая у меня натура. Поэтому прошу: научи меня твоей атакующей магии, — еще больше распалившись, я вскочил с кресла и подошел к нему. — Мне это нужно! — как можно более убедительно сказал я. — Нужно, для пользы нашего общего дела. На благо «АпПельсина»! — вот здесь я, пожалуй, сильно загнул. «АпПельсин» здесь, конечно, ни причем, но получить толковые боевые спеллы мне очень хотелось. Хотя бы какой-нибудь гребаный фаерболл, чтобы им можно было зарядить мерзавцу по еба*у, когда не дотягиваются кулаки.

— Друг мой, а что я получу взамен? У нас же взаимовыгодные отношения? — темные глаза Аль Пачино хитро посмеивались надо мной.

— У нас дружба, бля! Сам же сказал! Светлая и бескорыстная дружба! — я попытался схватить его за грудки. Разумеется, не получилось.

* * *

Анна отложила кисть. Картина, пожалуй, удалась. Если не считать некоторых деталей, то художница отразила все так, как задумывала, и замысел был раскрыт. Даже корявая надпись, оставленная Рублевым «Аппель…» органично вплеталась в полотно. Она словно стала продолжением замысла Ольховской, важным штрихом сюжета.

— Ирландец… — едва слышно произнесла баронесса. В ее голосе угадывалось едва заметное страдание.

Не отрывая взгляда от картины, Ольховская вытряхнула из примятой пачки «Госпожа Алои» сигарету. Четвертую или пятую за сегодняшний вечер. Давно художница не курила так много и так часто. А ведь еще неделю назад она собиралась расстаться с этой скверной привычкой, которой обзавелась из-за Малевича.

Щелкнула зажигалка, оранжевый огонек вырвался из стального углубления и лизнул кончик сигареты. По комнате поплыл ароматный дым с нотками лаванды и жасмина. По сигарете, поднесенной к губам, Ольховская заметила, что у нее дрожит рука, и выругалась на польском.

— Как же быть с тобой? Как быть⁈ — произнесла баронесса, глядя на полотно, по-прежнему размещенное на мольберте.

Художницу снова посетил порыв: макнуть кисть в черную краску и со злостью замазать ей лицо пана «Аппельсина». Покрыть черными как ночь мазками его всего, и все, что вокруг него — превратить эту картину в совершенно черный прямоугольник. Но она не могла поступить с ирландцем, потому что он стал ей дорог. И именно этой тяжкой причине Ольховская хотела поступить с ним так! Противоречие? Глупость? Идиотизм? Но разве жизнь не состоит из бесконечной череды глупостей, ведущих нас по пути страданий?

Ольховской захотелось захныкать, как это делала она, когда была совсем маленькой девчонкой и жила еще в родовом замке, стоявшем у обрывистого берега Вислы. Охоту хныкать к пяти годам ей отбил Анджей. Она очень хотела быть похожа на брата и старалась во всем подражать ему. Анджей никогда не плакал. Казалось, во всем мире нет человека более прочного, сильного и надежного. Анна старалась быть равной ему — уж упрямства у нее хватало. И, кажется, после пяти лет, ни одна слезинка не скатилась с ее глаз, даже когда Анне было очень больно.

— Что же с тобой делать, чертов ирландец? — снова задалась она вопросом, понимая, что закрасить образ Рублева на картине она не сможет. Уж тем более черной краской! Надо признать, сделать такой шаг — это был глупый порыв.

Рублев вошел в ее жизнь — туда, куда она никого не хотела пускать. Она даже обещала себе, что там, в святая святых ее сердца, больше никого никогда не будет. Тихомиров, Лазарь Елисеевич, виконт Лоцерс и некоторые другие, которые иногда оказывались рядом и всячески старались добиться ее расположения и кое-чего большего, Ольховскую не беспокоили. Ведь они просто существовали рядом и мало чем нарушали ее сердечный покой. Она могла шутить и играть с ними, но при этом никто из них не мог переступить ту грань, которую Анна провела. А вот Рублев смог, и этим он ее очень беспокоил.

Она чувствовала, что все получается не так, как ей того бы хотелось. Чувствовала это так же верно и полно, как ощущение от дыма сигареты, густо наполнившего ее легкие после слишком жадной затяжки. Признак того, что Рублев перешел проведенную ей грань проявился сегодня, когда Самгина с неожиданным нахальством дала понять, что ее отношения с Сашей еще не закончены. Отвечать ей Анна сочла ниже своего достоинства, но баронессу это неожиданно зацепило. Тронуло так, что даже испортилось ее настроение. Ольховская понимала: то, что переживала она, есть нечто большее, чем обычный эгоизм, свойственный любой самке, любой суке — себя она не стеснялась причислять к сукам, и даже немного гордилась этим.

Как бы то ни было, Рублев каким-то образом умудрился войти в ее жизнь и вполне обосноваться там. Было даже такое ощущение, что он занял там место еще более видное, чем статуя Сехмет в ее творческой мастерской. Ольховская не понимала, как это могло случиться так быстро. Невероятно быстро и без особых на то причин! Теперь освободиться от него будет очень трудно. Хотя еще можно попытаться, если реже встречаться с ним и настаивать на том, что они просто друзья.

Затушив сигарету о старую палитру, баронесса вернулась в спальню. Хотела взять шпагу и поупражняться с ней, отрабатывая выпады против воображаемого противника. Такая тренировка не давала много пользы, но зато успокаивала ее, растворяя дурные эмоции. Однако взгляд Анны остановился не на холодном блеске клинков, а на открытом сундучке. Он так и остался на столе, после того как баронесса пожелала добавить запись в хранившийся там дневник.

В этом сундуке, очень старом, доставшемся ей от Анджея, Анна хранила свои самые ценные вещи. Их набралось немного: тот же дневник, папка с ее детскими рисунками, серебряное колье, подаренное Анджеем и бронзовый браслет с заговором. Египетская статуэтка, ритуальная чаша и жезл фараона — они достались ей тоже от брата. Анджей с юности увлекался мистическим знанием, особенно тем, что пришло из Древнего Египта, хотя у него самого не имелось магических способностей, как и ни у кого в их семье. Здесь же было два очень древних магических свитка. Если верить магу, оставившему Ольховской статую Сехмет, то эти свитки были подлинные и несли в себе огромную силу. Там же лежал сборник алхимических рецептов — они были переписаны ей из старых книг, скрижалей и древних папирусов. Часть рецептов Анна перевела, а часть так и оставила на древних языках, которые она с немалым трудом освоила, еще учась в Варшаве.

Сев на кровать, Ольховская начала листать этот сборник, не совсем понимая, чего она желает найти. Пожалуй, ей требовалось просто занять свой ум чем-нибудь достаточно сложным. Например таким, как египетские иероглифы и ковыряние в своих университетских записях.

* * *

Лиза, конечно, расстроилась.

Той «не очень хорошей новостью», о которой она говорила, оказался ее скорый отъезд в Тулу к старшей сестре. И там, в Туле, над Лизой нависла серьезная угроза: в скором времени ее собирались выдать замуж за какого-то мастерового из оружейных цехов. Многие девушки только и мечтают о подобном, пусть не о женихе из оружейных мастеровых, но хотя бы об обычном принце, пусть даже без коня. Лиза же в этом вопросе оказалась не как все: ее вполне устраивала Москва вместо Тулы, и вполне устраивала работа служанкой в моем доме.

Булгова-младшая, как могла, сопротивлялась такому излому своей вполне приятной жизни, но… Но, маменька. Маменька, которая Марфа Егоровна, по своему усмотрению решала будущее дочери, не слишком считаясь с мнением Элизабет. И здесь я ничем не мог Лизе помочь, поскольку лезть в их семейные дела с моей стороны не стоило даже в плане советов Марфе Егоровне. Лиза даже всплакнула у меня на груди, прижимаясь своими полными и горячими грудями к моему голому животу. Я нежно гладил ее волосы и молчал.

— Я буду приезжать сюда, барин, — пообещала она. — Как смогу, сразу в Москву и к вам. Вы же примете? Вот только маменька… Она может серчать, что я возле вас верчусь. Уже говорила мне и ругала, что я вам надоедаю. Я же не надоедаю? — она подняла голову.

— Нет, — с полной искренностью ответил я и провел пальцем по ее пухлым губкам.

Она тут же лизнула его. И сделала это так возмутительно, что у меня там, под простыней тут же снова зашевелилось.

— Хотите еще, да? — спросила она, моргнув длинными ресницами и глядя на меня с такой умилительной непосредственностью, что мне захотелось ее поцеловать. — Элизабет… — простонал я. — Ты — милое создание. Знаешь, как мне с тобой хорошо? Хорошо очень. А главное, легко. Так легко, как не было еще ни с кем, — я тут же вспомнил, про Ольховскую. И подумал, что с ней тяжело. И если быть честным, я никогда не выбирал легкую жизнь. Я могу ненадолго расслабиться, как это делал сейчас, но по большому счету мне жизненно необходимо идти крутыми жизненными тропами, преодолевать трудности и чувствовать вкус настоящих побед.

— Вы меня балуете, барин, такими словами. Теперь буду думать о них в Туле. Еще буду думать, как приехать хоть ненадолго к вам, — ее ладошка, погладила мой вздыбившийся отросток.

— Элиз, но у тебя же будет муж. Если не к средине лета, то к осени точно будет, — я знал об этом, слыша разговоры Марфы Егоровны со Сбруевым. — Ты представляешь, что такое семейная жизнь? — спросил я, позволяя ей подразнить меня еще.

— Нет, покажите, пожалуйста, — попросила эта хитрунья.

— Показать, да? — я откинул простынь и повелел Булговой: — Ну-ка на четвереньки, Елизавета Степановна! Быстро!

Быстро не получилось. Лиза сначала легла на животик, лишь потом согнула колени и выпятила свой роскошный розовый зад. Я шлепнул ее по ягодице — знаю, Булговой так нравилось. Моя ладонь оставила бледный след, а встревоженная ягодица служанки соблазнительно задрожала.

— Семейная жизнь такова… — я провел пальцем по мокрой щелочке моей бесстыдницы, сминая жесткие волоски. Затем углубился в нее, вошел в норку двумя пальцами, играя ими и чувствуя, как зреет желание поскорее погрузиться туда отвердевшей плотью.

Лиза застонала:

— Я сейчас кончу, барин! От такой жизни кончу!

— Терпи! — потребовал я. — Не все так просто… — моя свободная рука дотянулась до открытой склянки с мазью, что стояла на тумбочке.

Макнул в нее палец, набрал побольше. Затем этот же палец направил между ягодиц Елизаветы Степановны, неторопливо нашел им узенькое отверстие и погрузился в него.

— Только медленно, барин! Пожалуйста! — запричитала Булгова, пыхтя и сама старательно раздвигая ягодицы.

Она сладенько вскрикнула от первого проникновения. Сжала головку моего бойца так туго и так приятно, что мы вдвоем застонали от острых ощущений. Я медленно погружался в Лизу, одновременно лаская ее мокрую и трепетную киску. Иногда позволяя подразнить ее пальцами там, нежных глубинах; иногда потирая язычок ее крупного клитора.

Лиза не обманула — кончила. Неожиданно и очень быстро. Протяжно застонав, она сжала колечко сфинктера и отчаянно задергала бедрами. Причем так размашисто, что едва не оторвала мой член. За эту проказу я наказал ее, прижав Булгову к кровати и беспощадно вонзая своего бойца в ее зад. Почти тут же взорвался, смяв ее огромные груди и зарычав от наслаждения.

— Ну, барин, вы прямо изнасиловали меня! Ай! Моя попа… — простонала Элизабет, приходя в чувство. Выбралась из-под меня и набросилась с поцелуями.

Уснули мы с Лизкой далеко за полночь, порядком измяв постель, дважды приняв душ, вместе, и отдав друг другу столько сил, что сон свалил нас, будто быстрая и нежная смерть. Я даже не смог испытать новый спелл, хотя, раздираемый любопытством, очень хотел это сделать. Этим спеллом все-таки наградил меня Весериус после долгих торгов, разговоров о дружбе и стоимости аренды моего тела.

Столь упорно магистр сопротивлялся потому, что опасался, будто магия, переданная мне, достаточно серьезна. А раз так, то его подарок может стать слишком заметным вмешательством в естественный ход событий, что разозлит Ириэль. Но все же под моим хитрым нажимом, моей игрой в соблазны старый прохвост сдался.

Но ладно, к новому спеллу я вернусь утром. Посмотрим, велика ли его мощь и выдержат ли ее стены моей комнаты

Шутка. Почти шутка.