— Немедленно остановите! — требовала Ольховская. — Вы, барон Карпин, негодяй! Сейчас же отзываете своего скота! Или я застрелю его и вас!

Я не слышал, что ответил Карпин и ответил ли вообще. Кажется, где-то лязгнул метал, ропот собравшихся перешел в крики.

«Что ж, если совсем нет правил и чести, то можно и так…», — решил я.

Не без усилия моя малоподвижная правая рука смогла сделать кое-что полезное. Пробравшись под тунику египтянина, она нашла его яйца. В багровой злости мои пальцы сжали нежные побрякушки мага. Сдавили сильнее, чем стальные тиски. Да, с моей стороны такой прием большая подлость. Никогда прежде я даже не думал о подобном. Однако, первым на подлость пустился мой противник, и я имел право отплатить той же монетой!

Сквозь темную пелену я видел, как глаза Косея поползли куда-то наверх. Всплыли к небесам так, что остались лишь одни вытаращенные белки. Из его свернутого носа поползли кровавые бульбы, и в туже секунду маг, раззявив рот, издал сумасшедший вой. Я ни разу не слышал, чтобы люди издавали подобные звуки. Лев, практически кастрированный, смог вырваться, оставив обрывок туники — прочная льняная ткань осталась в моих сжатых пальцах. Маг откатился к краю вытоптанной площадки. Его вой прервался несколькими всхлипами, и он попытался встать с четверенек на ноги.

Я тоже заставил себя встать. Вернее, приподняться, опираясь на левую руку. Увы, тело почти не слушалось.

Народ орал. Кто-то со стороны повозок проклинал египтянина. Кто-то требовал, чтобы я скорее встал и разделался с темнокожим. По-прежнему, вроде без всяких причин, ржали лошади. Я едва смог подняться, когда увидел, что южанин приближается ко мне, полный жажды свести со меной счеты. Его красные глаза сверкали безумием, а вокруг напряженных пальцев зачалось фиолетовое свечение.

Вдруг он замер и приоткрытым ртом. Глаза его остановились, глядя куда-то левее меня. Я повернул голову и увидел Ириэль. Из полупрозрачной дамы хетайла в один миг материализовалась в даму вполне земную, но не менее опасную. В правой руке ее сверкнул меч. Длинные, черные волосы шевельнул ветер. В миг наступила тишина. Странная тишина, с каким–то жутковатым ощущением — ощущением близкой смерти.

— Как же верно сказано… Вы, барон Карпин, мерзавец! — голос Ириэль звучал тихо, но чудесным образом слышался настолько ясно, будто хетайла говорила где-то в сердцевине сознания. — В этот раз я готова согласиться с баронессой Ольховской, — продолжила Ириэль, приближаясь к застывшему статуей Косею. — Вижу, пришла пора решить исход этой дуэли по справедливости! Справедливое решение таково!

Меч в руках Ириэль описал сверкающую дугу. Клинок легко перерубил шею египтянина, даже хрустнувшие позвонки не задержали его. Голова Косея в миг отделилась от туловища, отчего-то подскочила вверх. Через секунду тяжело упала на пыльную площадку и покатилась к моим ногам. Глаза поверженного льва остывали, пусто глядя на заходящее солнце. Тело стояло еще несколько мгновений. Из рассеченной шеи ударил фонтан багровой жижи. Лишь потом тело мага пошатнулось и упало.

Снова справа появился не в меру отважный приятель Карпина. Трясущейся рукой он поднял эфирограф и сделал несколько снимков, стараясь захватить в них демонессу, меня и отрубленную голову. Если это во всей дикой красоте запечатлеет кристалл сапфирита, то газетные издания дорого дадут за такие снимки.

— Бесспорно, победа принадлежит господину Рублеву! — утвердила Ириэль, повернувшись ко мне произнесла: — Ап–пельсин! — потом обвела взглядом толпу и добавила: — Запомните это слово!

После чего хетайла исчезла, легко растворившись в воздухе. О ее недавнем явлении говорила лишь отрубленная голова египтянина и его истекавшее кровью тело.

Тишина после всеобщего потрясения длилась не долго. У повозки, где занимались ставками на бой, поднялся гвалт голосов, большей частью радостных, но слышались и рассерженные. Как бы утверждая итог дуэли, Ольховская подбежала к Фелисову и сказала:

— Надеюсь, вам в голову не придет оспорить победу господина Рублева? А то несложно понять, что случается с некоторыми людьми, напрочь лишенными совести!

Фелисов, стоявший шагах в десяти от меня, коротко и брезгливо глянул на лужицу крови и голову египтянина, затем на револьвер в руке баронессы и сказал:

— Мы не знали, что он маг. Мерзавец, конечно. Как же он посмел попрать все правила и поставить под сомнение честность Евгения Филимоновича! Оспаривать не будем, но последнее слово за бароном!

— Вы не знали⁈ Честное имя барона⁈ Как интересно! — рассмеялась Ольховская и перешагнув через труп Косея, обратилась к Карпину: — Ваша бессовестная милость, неужто вы не знали, будто человек, выставленный вами на поединок чести, маг и на самом деле чести не имеет? Можете не отвечать, барон. Потому как ваш ответ теперь уже не имеет никакого значения. Вы трус и негодяй! Вы жалкое быдло, не имеющее права считаться дворянином! Я вызываю вас на дуэль! Здесь и сейчас! Оружие — шпаги!

— Я пришлю к вам секунданта, — ответил Карпин, отвернувшись и, что-то негромко сказав человеку в темно-вишневом кафтане, направился к домкану.

— Здесь и сейчас! Как женщина, я выбираю место и время! — настояла Ольховская, но Карпин не обернулся.

Все это очень напоминало позорное бегство. Народец вокруг него приуныл. Некоторые с нескрываемым любопытством поглядывали в мою сторону. Пожалуй, с еще большим интересном на Ольховскую. Только Самгина удивила. Она подошла, стараясь не смотреть на лужу крови и мертвую голову, и сказала:

— Ты, Саш, так часто меняешь девушек. Ведь вчера был с другой. И вообще, я переживала за тебя.

Я рот открыл, но сразу не нашел, что ей ответить. Какого хрена она это сказала? Да, Весериус, упоминал, что встретил Настю, и, наверное, в тот момент вокруг него кружила эта магесса — Чайка. Но зачем это было вываливать перед Ольховской? Моя бывшая невеста решила мне нагадить? К чему тогда эти неуместные слова «я за тебя переживала»?

— Если ли бы ты за меня переживала, то стояла бы не с бароном Карпиным, — ответил я.

— Я потом это объясню. Заеду к тебе, нам нужно поговорить, — Самгина виновато улыбнулась и подняла взгляд к Ольховской: — Саша Рублев — мой жених. У нас с ним немного не сложилось, хотя мы дружим много лет и полагаю эта дружба не закончится, — сказала она, и за этими словами мне будто слышалось в сторону баронессы: «А ты здесь кто такая?»

Прерывая ненужный разговор, я взял Ольховскую под руку:

— Ань, пойдем отсюда. Здесь неприятно.

Художница не стала возражать и ни словом не ответила Самгиной, лишь одарила ее насмешливой улыбкой, и сказала:

— Тело черненького бретера не забудьте убрать — по протоколу это только ваша проблема, — затем повернулась ко мне и с неожиданной заботой произнесла: — Как ты, пан Аппельсин? Я, честно говоря, испугалась. Мало того, что с их стороны верх подлости, так еще и мага поставили очень сильного!

— Уже нормально. Как бы отпустило. Несколько минут назад не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, — я свернул к дальнему краю изгороди, где осталась моя одежда.

— Если бы не появилась твоя Ириэль, я бы начала стрелять! Уже курок взвела! — признала баронесса. — Вынуждена признать, твоя хетайла не такая уж скверная знакомая. В этот раз она мне понравилась куда больше. Только хват клинка у нее поставлен неправильно. А этот Карпин! — здесь Ольховская язвительно усмехнулась: — Каков трусливый скот! Секунданта он ко мне, видите ли, пришлет! Наверное, в мокрых штанах ушел гаденыш!

— Он имеет право еще на одну дуэль со мной. Кажется, такие правила, раз он дворянин, а я тут так себе? — уточнил я, снимая камзол со штакетины.

— Нет. На второй бой он имел право, но должен был обозначить его сразу после этого поединка. Завтра у него такого права не будет. Они уезжают, — убирая револьвер в сумочку, Анна кивнула в сторону домкана барона.

Я видел, что Карпин устроился за рулем. Рядом с ним сел какой-то важный видом господин. Самгина устроилась на заднем сидении.

— Она была твоей невестой, да? — спросила художница, вытаскивая из пачки длинную сигарету.

— Была. Сама видишь, теперь между нами ничего нет, — неторопливо я застегивал пуговицы.

— И ты на самом деле так часто меняешь женщин? А, господин Аппельсин? — Ольховская прикурила.

— Самгина не в счет. Она ушла к Карпину, польстившись на его деньги. А я не поменял пока еще ни одной, — я опасался, что она начнет расспрашивать дальше, о шалостях Весериуса в моем теле.

— Поменял или не поменял, тебе виднее. Мы же просто друзья, — Анна выдохнула тонкую струйку ароматного дыма.

— Сейчас на ужин в ресторан. Надо отметить эту маленькую победу, — сказал я, понимая, что для меня победа вовсе не была маленькой. Я выжил чудом. Чудом святейшего явления демонессы.

— Нет, — баронесса покачала головой. — С Ильичом отметь. Он, наверное, много заработал на ставках. Смотри, счастливый какой! — она указала на Сбруева кончиком дымящей сигареты. — А я домой. Очень много работы. Я и так провела с тобой целый день.

— Ань, ну пожалуйста. Работа подождет, — я хотел обнять ее, но Ольховская отстранилась.

— Нет, пан Аппельсин, — отвергла она. — Я еду домой. Не смей меня отговаривать. Ты должен давно уяснить, я очень не люблю излишнюю настойчивость. И еще… — она затянулась, выдохнула дымок с цветочным запахом. — Тот поцелуй ничего не значит. Это я к тому, чтобы ты не воображал слишком много.

С баронессой вышло как-то не очень хорошо. Меня переполняла благодарность за все, что она сегодня сделала. Участие Анны в моих делах было огромным. Не представляю, как я решил бы все это, начиная от денежных проблем, написания и подачи статей в газеты, и прочих вопросов, касаемых моего шаткого бизнеса! Уж тем более кончая серьезными проблемами с дуэлью! Я хотел отблагодарить художницу хотя бы приятным вечером, проведенным вместе в ресторане, но Ольховская отвергла все мои устремления, отвергла мое тепло.

Когда мы прощались у ее дома, она была немногословна и нарочито холодна. Не знаю, что на нее нашло. Даже не позволила себя обнять. Неужели Анну так задели слова Самгиной? Так по поводу Насти, неуместно влезшей между нами, я объяснился сполна. Сказал, что между мной и этой рыжей сучкой давно ничего нет, а раз так, то как бы должно быть повода для капризов со стороны Ольховской.

Еще меня очень напрягала беспечность Анны относительно ее бывшего дружка — Казимира Малевича. Очень вряд ли он забудет то, что произошло на заднем дворе лавки «Божественные снадобья КМ» и позже, в попытке догнать нашу повозку на домкане. Не могу утверждать точно, но Анна, стреляя в их домкан, скорее всего, повредила дорогую машину Малевича и подстрелила одного из его товарищей. Уж я-то знал негодяев подобных Казимиру — в прежней жизни очень плотно общался с такими. Люди, вроде Ко́зе никогда не прощают свое унижение. Тем более унижение, нанесенное публично при их дружках. И даже если сам Казимир по каким-то причинам остынет с мыслью о мести, то в его окружении наверняка найдутся такие, которые не пожелают с этим смириться. Для них это как бы жесткий принцип.

Несколько раз я трогал эту тревожную тему перед Ольховской, но баронесса отмахивалась, мол, Казимира она не боится, и если что, то Сехмет хранит ее покой. Мне даже казалось, что ее раздражает любое мое упоминание о том поляке. А меня несколько злила ее реакция, потому как мне казалось, что в прошлом отношения Ольховской и Малевича были не только приятельскими.

Отъезжая от приметного дома на Павелецкой, отягощенный мыслями о баронессе, я загрустил. Тоскливо стало на душе — вот такие невероятные коллизии вместо того, чтобы беситься от радости, что выжил и так благополучно завершился поединок. Ах, да, еще Ириэль рекламу сделала то ли мне, то ли моим деловым начинаниям: «Ап–Пельсин!». Такое со стороны хетайлы да при шумной людское тусовке, наверное, дорого стоит. Не знаю, считается ли слово «аппельсин», произнесенное Ириэль, и отрубленная ей голова вмешательством в естественное течение земных дел, но, полагаю, демонице виднее, что можно делать, а что нет.

Дорогу к моему лому Сбруев все восхищался ходом поединка, помахивал кнутом и едва ли не покрикивал от накатывавших эмоций. Радовался выигранным деньгам. Оказывается, верная ставка утяжелила его карман на семьдесят три рубля. Торжество извозчика понятно — для него это приличные деньги. Спрашивал меня насчет Ириэль, мол, не привиделась ли эта красотка, и правда ли она хетайла, или это такая непонятная магия в ответ на жульничество негра.

Я отвечал неохотно, мол, египтянин вовсе не негр, и хетайла вовсе не магия, а существо вполне реальное. Лишь ближе к дому Сбруев умолк, понимая, что я не настроен на беседу.

— Вы, барин, выпейте под ужин как следует. Душевно рекомендую! — пожелал мне Ильич, когда я выбрался из повозки. — Я ж вас понимаю, все это большие нервы. Сам за вас переживал так, что желудок сводило. Так что хорошенько выпейте — это будет на сегодня самым правильным.

— Ты завтра часам к десяти подъезжай, — сказал я ему, игнорируя его совет. — С утра жду людей насчет ремонта, а потом нужно будет, как обычно, поездить.

— Как прикажите, Александр Васильевич! — Сбруев пальцем поднял козырек кепки и прищурившись добавил: — Удивляете вы меня! Столько интересных вещей вокруг вас творится, о которых раньше и подумать не мог! А ваша Настена, вижу, к вам опять липнет. Или показалось мне?

— Не знаю, — я безразлично пожал плечами.

— Вы только не променяйте ее на баронессу! Ради Девы Марии! Настена хитрющая девка, а ваша полячка честная и очень благородная — держитесь за нее, — высказался он и поспешил добавить: — Уж извините, что лезу в сердечные дела. Мне туда, конечно, негоже.

Сбруев тронул лошадей, а я только сейчас заметил, что чуть поодаль под березой стоит очень знакомый экипаж. Знаком он был прежнему Рублеву, и по виду этого экипажа я догадался, что меня ожидает весьма желанная гостья.

С огромным нетерпением меня дожидалась не только тетушка Поля, но и обе Булговых. Ведь и Лиза, и Марфа знали, что сегодня должна была состояться дуэль. Последнюю попытку отговорить меня Марфа Егоровна предприняла утром, когда я торопливо поглощал оладьи, запивая их глотками остывшего кофе. Хотя я и пытался внушить служанкам, будто предстоящий поединок не более, чем незначительная драка, и не грозит ничем, кроме нескольких синяков, обе Булговы страшно волновались за меня. И очень похоже, что кто-то из них посвятил в эту тему госпожу Лебедеву.

— Иисус Хранитель! Саша! Как же ты мог! — набросилась на меня тетушка, едва я переступил порог. — Почему ты вчера не сказал мне ничего⁈

Я уже догадывался, о чем речь, но на всякий случай разыграл легкое непонимание:

— Поль, а добрый вечер? И о чем ты сейчас говоришь? Вчера я вроде как ничего не утаил.

— Про дуэль, Саш! Про дуэль! Негодный мальчишка! Знаешь, как хочется тебя отшлепать! — вместо того, чтобы крепко приложить руку к моей заднице, Лебедева жарко обняла меня, а я снова ощутил прелесть ее полной груди.

Да, я как бы не должен думать об этом. Облико морале, черт его дери! Но я не мог не думать! И как можно не думать, когда ты Это Чувствуешь! Чувствуешь там… И там… В общем везде. Мозг в такие минуту далеко не всегда имеет право голоса.

— Как же тебя разукрасили! Я сейчас заплачу! — Лебедева отпустила меня, даже слегка оттолкнула, оглядывая мое лицо.

— Полина Борисовна, он такой вернулся после ночи! — ситуацию с ночными похождениями с готовностью спалила Булгова-старшая.

— Марфа Егоровна! — я покачал головой.

И Лиза тут же заступилась за меня:

— Маменька, не надо так! Барин сам знает, что говорить… Не надо, маменька!

— Моя защитница! — рассмеялся я. — Спасибо, Лиз! С меня торт!

— Значит, ночью… С той девицей? Да, Саш? — Полина Борисовна стала еще серьезнее и повернулась к служанкам. — Вы пока занимайтесь ужином. Саша, конечно, голодный. Да еще после такой дуэли! Зубы хоть целые? — она заглянула мне в глаза.

— А как же. Мне же они нужны, раз вы мне угрожаете вкусным ужином, — отшутился я.

— Хорошо. Мы подождем в Сашиных покоях, — сказала тетя Поля, обернувшись к Марфе Егоровне.

Память прежнего Рублева подсказывала мне, что тетушка распоряжалась моими слугами как своими. Это завелось с тех пор, когда Поля, присматривая за мной, жила некоторое время у нас, пока мои мать и отец были в разъездах.

— Так ты мне не ответил, — напомнила госпожа Лебедева и едва ли не за руку ведя меня за собой.

Я едва не рассмеялся: иногда она в самом деле обращалась со мной как с мальчишкой. Наверное, сила привычки не отпустила ее даже после переезда в Крым.

— Бить будете по попе? — полюбопытствовал я, все еще сдерживая смех.

— Саша! — она остановилась посреди коридора. — Я вижу, тебе и так много досталось. Расскажешь мне все. Если бы я только знала, что у тебя эта дурацкая дуэль, я бы этого не допустила! Я бы поехала к Карпину и поломала ваши планы! Я бы привлекла его сиятельство графа Старовойтова или Германа Степановича — они бы точно вправили вам мозги на место!

— Поль, но все же разрешилось. И разрешилось хорошо. Мерзавец барон как бы наказан, — я открыл дверь в свою комнату, пропуская ее и в тоже время думая, что нихрена мерзавец не наказан. Ведь из-за идиотских дуэльных правил морду барона Карпина не украсила ни одна царапина. Ладно, хоть морально он пострадал — все увидели его низость. Думаю, даже Самгина в этот вечер поняла очень многое.

— Рассказывай, как провел эту ночь и что с твоим лицом. Смотрю на тебя, и мне самой больно, — Полина Борисовна провела кончиками пальцев по моей щеке, осторожно повторяя контуры припухлости.

— Намажешь мне кремом? Вроде хорошо помогает, — я включил свет и взял со стола склянку с алхимической мазью. Понимая, что она ждет ответа на недавний вопрос, сказал: — Да как провел… С одной стороны весело, с другой не очень. Поехали в «Ночные Сады», — устроившись на диване, я кратко пересказал то, что донес до меня Весериус. При этом не забывая опускать ненужные подробности.

К тому моменту, как я закончил вовсе не свою историю о ночных похождениях, появилась Лиза и пригласила:

— Ужин готов! Александр Васильевич, Полина Борисовна, прошу к столу!

— Вы и на меня рассчитывали? — удивилась тетушка. — Лиза, это совершенно зря! Я же говорила, что у вас не задержусь. Меня к девяти ждут, так что с ужином сами.

— Как прикажите, барыня, — Булгова-младшая, отвесив поклон, вышла, украдкой глянув на меня.

— Ты чего, тетушка? До девяти еще полно времени — можно два раза поужинать, — весело заметил я.

— Два! О, нет! Во-первых, не соблазняй меня этим, иначе я могу пополнеть, — она рассмеялась, откинувшись на спинку дивана и напомнила: — И, во-вторых, не называй меня тетушкой! Уже говорили об этом. Саш, разве я такая старая?

Я понимал, чего она ждет. Пожалуй, этого ждет любая женщина, едва у нее появляются первые морщинки и даже намного раньше их появления.

— Поль, ты великолепная. Ты молодая, даже юнцов способна свести с ума, — сказал я, любуясь ее на самом деле очень свежим, красивым лицом.

— А знаешь… — она отвела взгляд. — Я сожалела, Саш. Сожалела, что не поехала с тобой в «Сады». Конечно, неловко было бы расстаться с Раевскими, но можно было что-то придумать. Сожалела об этом даже вчера, еще не зная, что там с тобой случилось. Если бы вместо той девицы была бы я, то с твоим лицом точно было бы все в порядке.

— Без сомнений, моя дорогая, — я улыбнулся ей, но при этом подумал: как же все-таки хорошо, что ты не поехала. Ведь в «Садах» был вовсе не я, а Весериус. От одной мысли, что магистр мог заигрывать с тетушкой, да еще и добиться кое-какого успеха, мне стало неуютно.

— Хочу тебя спросить кое о чем, — нерешительно произнесла Лебедева. — Зачем ты это сделал, Саш? Ты же понимаешь, о чем я?

Я мотнул головой:

— О чем?

— Поцеловал меня… Помнишь как? Да еще и при Раевских! Я чуть со стыда не сгорела. Но это ладно, — она тяжело вздохнула. — Уже не важно, что при них. Мне интересно другое: зачем? Ты был сильно пьян или?..

На слове «или» она остановилась, будто ожидая, что я продолжу ее мысль. А я не совсем понимал, как ее следует продолжить. Я не знал, что произошло в «Замке Лакрус» между ней и Весериусом, но сейчас, судя по эмоциям Полины Борисовны, ее словам и недосказанностям, я почувствовал, что произошло что-то значимое. Большее, чем просто встреча в вестибюле ресторана.

— Поль… — я подсел к ней ближе, откидывая мешавшую подушку. — Да, я был немного пьян, но что ты имеешь ввиду под «или»? Разве я сделал что-то нехорошее?

— Ты сделал очень странное, — она приблизила свое лицо к моему. — Вот и сейчас ты смотришь на меня так, будто…

Мне захотелось ее поцеловать. Быть может, именно это и сделал Весериус. Причем сделал так, что в прежних отношения между Полиной Борисовной и Александром Рублевым начало кое-что меняться. Черт! Сейчас, глядя в ее глаза, такие знакомые, серые с дымчатой голубизной, я подумал, что она не против того, чего желал я. Опасные мысли, и увещание магистра, что Полина мне как бы не родственница, мало что меняли.

— Мы не должны это делать, Саш, — сказала она, но в ее голосе не было строгости, а скорее сомнение, оставлявшее мне кое-какое право оспорить ее слова.

На языке вертелся вопрос, и я решился его задать.