Вот и настал момент истины. Крошечный такой моментик истины. Ведь рядовое мордобитие в масштабах человеческой жизни — это жалкая мелочь. С другой стороны, столь незначительный момент вполне способен чью-то жизнь оборвать, и тогда он приобретает заметный масштаб и важность, соответственно весьма щиплет наши нервы.

Выбравшись из экипажа, я оценил старания Сбруева: с группой поддержки Ильич не подвел. Не менее двух десятков мужиков собралось возле покосившейся изгороди. Выбрали они именно то место, поскольку оно удобно для подвязки лошадей. Если судить по внешности, то не все мужики представляли извоз. Многие оказались без мундиров и фуражек. Полагаю, они просто знакомые или какая-то родня Ильича. Народ тут собрался разный по возрасту: и мужчины лет за сорок с суровыми лицами, и молодежь. По другую сторону, ближе к амбару со щербатой стеной и сломанными воротами, расположился народец барона Карпина. Их выдавал несколько более опрятный вид, дорогущий домкан барона, перед которым обосновалась его не менее многочисленная ватага. Похоже, предстоявшая дуэль становилась заметным событием — этакое шоу местных масштабов.

Карпина я приметил сразу. Этого щеголя легко было отличить по высокому белоснежному воротничку, сияющим золотом пуговицам камзола и вниманию к его персоне от окружающих.

Рядом с ним растеряно и хмуро стояла Настя Самгина. Хотя нас разделяло не менее сотни шагов, я кожей прочувствовал настроение своей бывшей невесты, и почему-то ко мне пришла уверенность, что она очень не хотела бы быть здесь сейчас. Ее черное платье будто подчеркивало безрадостное настроение Анастасии Тихоновны. Скользнула мысль: неужели она переживает за меня? Волноваться за барона как бы не должна, ведь ему ничего, кроме посрамления, не грозит. А за Ряху Настя никак не должна беспокоиться.

Да, кстати, Ряха… Вот его я взглядом не нашел, как ни старался. Может, он отошел отлить или еще не подъехал, что как бы вряд ли, учитывая, что сам Карпин находился здесь. Где же этот мордатый черт?

Ильич здоровался со своими, пожимал им руки, весело отвечал на шутки. Я лишь кивнул его приятелям и стал у края изгороди рядом с Ольховской, которая поспешила отделиться от неряшливых видом и шумных мужиков.

— Боишься? — тихо спросила она.

Мне показалось, баронесса сейчас волнуется больше, чем я. Сказать ей как есть? Дело в том, что «как есть» она не поймет. Меня заботило дурное предчувствие. Ощущение, что произойдет нечто такое, о чем я прежде не мог подумать. И глупо говорить об этом Анне, потому как всякие предчувствия и прочая нежно-душевная хрень — это как бы не совсем мужское. Настоящий боец не должен впускать в себя подобные глупости, тем более показывать их перед дамой.

— Немного волнуюсь, — все же признал я. — Ряхи что-то не видно. Ведь должен быть, если барон давно здесь, — я расстегнул камзол, подумывая о разминке, одновременно слушая возбужденную болтовню приятелей Сбруева. Они спорили о ставках и правилах.

— Хорошо хоть сейчас не врешь, пан Врунишка. Я тоже волнуюсь. Представь себе, даже мой брат всегда волновался, хотя он прошел через множество дуэлей и в храбрости он мог бы поспорить с самим Чертом, — баронесса взяла из моих рук шпагу, которая теперь стала для меня совсем лишним атрибутом. — Жаль, что ты плохой фехтовальщик. Но я тебя обязательно научу. Кулаки — это для грубых мужланов, а я тебя научу быть художникам крови и смерти.

— Моя принцесса, так я и есть мужлан. Грубый, неотесанный, с кулаками, — усмехнулся я, подумав, что Ольховская просто никогда не видела по-настоящему хорошего боя, когда твоим инструментом является только тело. Такой бой тоже можно считать искусством. Причем довольно высокими. Нет, я в этом вопросе далеко не безупречен, тем более в нынешнем нетренированном теле.

Когда я снял камзол и перезатянул ремень, к нам соизволил подойти Фелисов — тот самый, что приходил ко мне и пытался навязать свои условия дуэли. После этого Сбруев еще раз встречался с ним, но со слов Ильича они обсуждали лишь правила тотализатора.

— Добрейшего вечерка, Александр Васильевич! — начал тот издалека с едва скрытой издевкой в голосе. — А что с вами такое стряслось? Кто же вас так беспощадно разукрасил⁈ Представляете, даже его милость, барон Карпин озаботился, полон к вам сострадания. Барон спрашивает, глаз ваш не слишком ли заплыл, а то может и своего противника не разглядите.

— Не стоит волнений, Георгий Константинович. Наглую морду вашего Ряхи, мой кулак никак не минует, даже если я глаза вовсе закрою, — ответил я и пояснил для художницы: — Знакомьтесь, баронесса, секундант со стороны Карпина.

— Баронесса Анна Ольховская, — поморщив носик и с показной небрежностью произнесла полячка. — Ныне я секундант господина Рублева. Сбруев Тимофей Ильич теперь занимается исключительно вопросами ставок на поединок. Все организационные вопросы сегодняшней дуэли вы можете решать со мной и только со мной.

— О как!.. — Фелисов в первую минуту явно растерялся. — Баронесса… — пробормотал он себе под нос и обернулся в сторону Карпина. — То есть с вашей стороны произошла замена. М-да, неожиданность. Но приятная. С вами, ваша прелестная милость, все эти щекотливые вопросы решать я буду несравнимо охотнее, чем с извозчиком и прочим быдлом. Смею известить, с нашей стороны тоже имеет место замена. Ряха, увы, нами потерян. Траванулся, бедолага. Так страдает, что даже не смог приехать, поглазеть на поединок. Так жаль, так жаль! Евгений Филимонович очень был раздосадован его тяжкой желудочной болезнью. Спешили, чтобы вас, Александр Васильевич, — он улыбнулся мне до предела ехидной и мерзкой улыбкой, — не подвести. Не хотелось, чтобы вы зря сюда ехали. Но обошлось, кое-как нашли замену Ряхе.

Я нахмурился. Не то, чтобы меня неведомая пока замена пугала, но настораживала. Я, пожалуй, лучше других понимал, что причиной замены моего противника вряд ли стало состояние его здоровья. Как правило, в таких случаях имеют место совсем иные причины, и, скорее всего, сам Карпин или его люди задумали что-то хитрое.

— Согласно дуэльному кодексу и общепринятым правилам, о замене дуэлянта ваша сторона должна была уведомить нашу сторону не позднее чем за сутки до назначенного для дуэли времени, — твердо произнесла Ольховская, внимательнее разглядывая людей возле домкана.

— Безусловно так, — угодливо согласится Фелисов. — Но как же мы могли об этом известить, если эта напасть случилась вовсе не вчера. К обеду ему лишь заплохело. Надо понимать, завтрак не пошел на пользу. Так что, ваша милость, мы извещаем вас, увы, только сейчас. Ваше право, перенести дуэль на завтра. Но нужно ли? Чего откладывать на сутки, если все собрались. И вам неудобно переносить, и нам. Это же большое время, потраченное впустую, и испорченное настроение. Потом снова сюда ехать, людей собирать, а у каждого свои дела, тем более под вечер.

— Нет, на завтра не станем переносить, — я покачал головой, понимая, что доводы секунданта Карпина весомы. Скорее всего, с этой заменой дело не совсем чистое, но что мне даст еще один день? Да, я могу еще немного подтянуть физическую форму. Могу лучше выспаться. Однако Сбруеву снова собирать людей, ехать черт знает куда. — Сегодня проведем, — решил я.

— Подумай, ирландец! — негромко, но требовательно произнесла Ольховская. — Сначала правильнее узнать, кого они выставляют. Посмотреть на него, понять, что он из себя представляет. Лучше подождать сутки.

— Ань, что бы он из себя ни представлял, завтра все равно будет он или Ряха. Не вижу большого смысла откладывать, — сказал я и обратился к Фелисову, который тревожно переминался с ноги на ногу: — А кто он такой, этот новый дуэлянт? Мне бы на его личико посмотреть, чтобы случайно с кем-то другим из ваших не перепутать.

— Да вон он стоит, — Фелисов указал на человека весьма приметного в окружении барона. — Второй от Евгения Филимоновича. Худой, длинный. Косей его звать. В переводе с ихнего вроде как лев означает, но он точно не рычит — проверено, — шутканул секундант.

Я немало удивился. Удивился вовсе не его именем, но тем, что мой потенциальный поединщик оказался темнокожим. Не то чтобы вовсе махровыми африканцем, но весьма и весьма смуглым. Высоким, пожалуй, выше Карпина на полголовы и несколько выше меня. Одет этот «лев» был необычно: в длинную тунику с вышивкой, подхваченную широким поясом.

— Негр, что ли? — с недоумением спросил я.

— Египтянин. Эти же черти разные бывают. Некоторые прямо как негры, некоторые посветлее, кого солнце не сильно обожгло. Так что, Александр Васильевич, сегодня или сдрейфите? — вот этим вопросом человек барона Карпина попал в мое самой больное место.

Сдрейфить при даме⁈ Да еще и при самой пани Ольховской!

— Конечно, сегодня! — решительно подтвердил я. — Пусть готовится. Мне надо минут пять-семь на разминку. А вы пока к Сбруеву. Принимайте там ставки.

— Саш… Не нравится мне это, — проговорила художница, едва Фелисов отошел.

От Ольховской такая настороженность казалась более, чем необычной. Уж я-то ее знал, как весьма рисковую, даже безбашенную особу. Да еще это «Саш…» — она почти никогда не называла меня по имени, тем более по имени да с такой душевной интонацией. От ее необычного обращения сердце как-то кольнуло, и я подумал, что исход предстоящего боя для баронессы еще более важен, чем для меня.

— Нормально все будет, Ань. За меня не переживай. Что ты там говорила про грубых мужланов и художников смерти? Скоро я покажу тебе тоже кое-какое искусство. Обойдусь без шпаги и даже кисти с мольбертом, — пообещал я, стараясь приободрить ее и заодно себя.

Отойдя недалеко от изгороди, я начал разминку. Недолго, но достаточно тщательно проработал плечевой пояс. Поглядывая, как вокруг Сбруева и Фелисова собралось довольно много люда — и прихвостни Карпина, и приятели Ильича, спешившие сделать ставки — размял кисти рук, затем поочередно суставы ног. Когда я занялся растяжкой, египтянин вышел к центру площадки и тоже начал делать нечто похожее на разминку, вялую, категорически неумелую.

За ним ближе к центру площадки потянулись люди барона. Некоторые с насмешкой наблюдали мои приготовления, подшучивали:

— Акробат! Ах какой гуттаперчевый! Из цирка что ли?

Сам Карпин подошел последним вместе с каким-то важным типом в темно-вишневом кафтане, с его портупеи свисала сабля. Настя Самгина остановилась рядом с ним, и на несколько секунд наши взгляды встретились. Затем она глаза отвела, отвернулась, будто интересуясь громкими разговорами возле повозки с табличкой Чистопрудного извоза — повозку подогнали ближе, превратив в импровизированный пункт по приему ставок на бой.

— Эй, человек, я готов. Давно готов, — на ломаном русском сказал египтянин, глядя на меня с показным высокомерием и давая понять, что я задерживаю начало поединка.

— Хорошо. Я тоже готов, — отозвался я, медленно встав и поправив ремень.

Было двинулся в его сторону к центру площадки, но Ольховская схватила край моей сорочки и прошипела:

— Если они задумали какую-то холеру, я убью барона! Всех их к чертям перестреляю — патронов хватит!

— Не горячись, моя принцесса. Лучше позволь поцелуйчик, для художественного вдохновения, — я обнял ее, и Анна не стала противиться. — Повторим, да? После моей победы.

Она не ответила. Зрачки ее расширились, светло-голубые глаза пронзительно смотрели на меня. В этот миг во мне закрались опасения, что баронесса на самом деле может начать стрельбу, если, по ее мнению, случиться какая-то слишком невыносимая оказия.

— Ждите пока! Согласую начало с секундантом! — взволновано крикнула Ольховская.

Она отошла и несколько минут переговаривалась о чем-то с Филисовым. Не знаю, о чем, ведь правила уже были оговорены. Я же за эти мгновения, растянувшиеся необычно долго, мог лучше рассмотреть своего противника — он стоял шагах в пяти от меня. Его лицо казалось маской, отлитой из темной бронзы, суровое, хищное, в самом деле в нем имелось что-то от льва. Несколько удивили глаза: полная отрешенность и безмятежность. Я видел глаза многих противников перед поединком, но ни разу мне не встречались такие, чтобы излучали абсолютную уверенность.

— Ты умрешь, — едва слышно сказал мне Косей.

Обычно подобные вещи говорят перед боем чтобы вывести противника из равновесия, заставить его нервничать, возмущаться. Или чтобы подавить подобной установкой, если противник морально ослаблен. Но этот темнокожий черт сказал это с иной интонацией, просто как констатацию события давно предрешенного.

— Излишняя самоуверенность — свойство дураков, — ответил я, неотрывно глядя в его глаза.

В какой-то миг мне показалось, что в их черной глубине мелькнула синяя искра. Уж не маг ли он?

Осмыслить это подозрение не дал мне взволнованный голос Ольховской:

— Расходитесь! Каждый должен отсчитать десять шагов и остановиться, не поворачиваясь! Только после этого секундант барона Карпина обозначит начало дуэли словом «Начали!» и вы можете начать бой!

Отсчитывая десять шагов, я не мог видеть Анну — она оказалась слева немного позади меня. За то видел вблизи Самгину. Настя даже шею вытянула, провожая меня взглядом. Рыжие волосы упали на ее лицо, отеняя серые с зеленцой глаза. Мне показалось, что ее губы прошептали: «Откажись! Еще не поздно!»

Одолев десять шагов, я остановился, и почти сразу раздался выкрик Фелисова:

— Начали!

Я не ожидал такой прыти от египтянина. Он бросился ко мне точно сумасшедший, одолев разделявшее нас расстояние в несколько длинных полупрыжков. Нет, он точно не кулачный боец, потому как человек опытный в таком ремесле не станет столь бездумно тратить силы и сбивать дыхание на пустые устремления.

В последний миг я легко ушел с его траектории и задел его ногу своей. Этого оказалось достаточно, чтобы господин лев встретился грудью с землей. Или не совсем грудью: все же он смягчил падение руками. Мелкие, острые камешки разодрали его ладони в кровь.

Народ, собравшийся возле Сбруева, взорвался радостными криками.

— Ап–пельсин! Ап–пельсин! — раздался ободряющий голосок баронессы.

Краем глаза я уловил: справа шагах в десяти от меня возник кто-то из свиты Карпина. В его руке сверкнула выпуклой линзой бронзовая коробочка эфирографа. С этой штукой я уже имел знакомство. Эфирограф — что-то типа фотоаппарата. Не жалко — пусть запечатлеет забавный момент боя.

Косей поднялся не столь проворно, и у меня был неплохой шанс отработать ему ногой с разворота в затылок. Это бы сразу поставило бы точку в нашей дуэли — не думаю, что его голова столь крепкая. Однако я счел такую атаку подлостью. Я сместился на немного вправо-назад, неотрывно следя за каждым движением египтянина. От меня не ушло то, что уверенности в его темных глазах поубавилось, взамен стало больше ярости. Ярости животной, необузданной, непостижимой человеческим умом. Странный тип, очень странный тип. Нахрена они поставили его на бой? Ряха, судя по первому впечатлению, неповоротливый увалень, обделенный умом боец, но и тот смотрелся бы лучше в таком поединке.

Вскочив на ноги, Косей двинулся по кругу коротким приставным шагом, согнув колени, держа перед собой поджатые кулаки. Теперь он вел себя намного осторожнее. Дважды будто порывался броситься на меня, сближался и проводил ложный замах. Но я не велся. Да, тело Рублева пока еще очень плохо третировано для серьезного боя, но я-то имею неплохой опыт и умею читать движения противника.

Подначивающие крики со стороны команды Карпина заставили египтянина снова пойти вперед. Один короткий шаг вправо и два длинных вперед. Его кулак просвистел у моего уха. Я ушел в этот раз с трудом, в полуповороте отпустил ему легкий апперкот. В печень не попал, но неплохо примял ребра. Южанин хрюкнул явно не от удовольствия. Отскочил, часто сопя, точно разъяренный носорог.

Я не спешил атаковать. Как-то внутренне успокоился, думая, что теперь итог боя вполне предсказуем. Захотел посмотреть, на что способен африканский лев и в чем его фишка. Она определенно в чем-то была. Чувствовалось, что он настроен на ближний бой, жаждет, чтобы я проявил инициативу и сошелся с ним на короткой дистанции, но в тоже время первые неудачи заставляют его осторожничать.

Однако собравшиеся начали гудеть, громче подначивать, как со стороны барона Карпина, так и с нашей стороны. Народу хотелось яркого зрелища, а не танцев по кругу с редкими выпадами. И Косей, задетый выкриками самых нетерпеливых, пошел на меня. Снова пошел неумело, прикрывая лицо и грудь излишне напряженными руками. Боксер, бля! При такой стойке с зажатыми руками он вряд ли мог среагировать на быстрый удар.

Я не стал затягивать. И допустил большую глупость. Я был уверен, что легко пробью его неправильно построенный блок. Ушел влево от тупой двойки южанина, развернулся, делая шаг назад. Нацелился провести фронт-кик левой. Моя нога взметнулась, описывая дугу. Народ ахнул от моего эффектного трюка. Как и ожидалось, египетский лев уклониться не успел. Лишь в самый последний момент он отшатнулся, что значительно ослабило мой удар. Я же дотянулся, пробивая неумелый блок и шлепнув его пяткой точно в ухо. А вот дальше…

Дальше случилось то, чего я никак не ожидал. Моя вскинутая нога словно одеревенела. Даже на землю я вернул ее как-то неловко и необычно медленно. Я почувствовал, как мышцы ноги сковал холод. Причем холод невероятный, такой, что пробрал до яиц. Они, родимые, в один миг будто подмерзли следом за ногой, превращаюсь в тяжелые и звонкие ледышки.

От удара моей стопы египтянина снесло. Он упал, наверное, получив легкое сотрясение. Рыча зверем, несколько драгоценных секунд он стоял на четвереньках, не в силах подняться. И самое время мне бы провести атаку, решив исход боя. Но я толком не мог сдвинуться с места: колено одеревеневшей ноги не сгибалось, стопу словно приморозило к земле. Левая нога меня не слушалась. В эти драгоценные мгновения я застыл в раскорячку. Казалось, сейчас толкни меня хоть пальцем, и я тут же приземлюсь на задницу.

Я слышал голос Ольховской, призывавшей не медлить. Громкий разнобой других голосов и даже ржание отчего-то всполошившихся лошадей я слышал, но ничего не мог поделать. Что со мной стряслось, я не понимал, но был уверен, что этот мудозвон-египтянин использовал магию. В этот миг я вспомнил о своем крошечном арсенале. Не прошло и суток, как Весер обучил меня защите, называемой «Камнекожа». Вот и весь арсенал. «Дергунчик» — это музыка из другой оперы. И поможет ли мне сейчас «Камнекожа», которую я даже толком не тренировал? Я понял, что не смогу ее сейчас кастовать. В спокойной обстановке не так просто дается необходимая концентрация внимание, а сейчас о таком не могло быть и речи.

Ногу стало отпускать, лишь когда противник встал и двинулся ко мне. Я попятился, неуверенно опираясь на левую ногу. В этот раз мы сошлись быстрее, на радость толпе, и мне на беду.

Косей атаковал меня быстрыми, плохо поставленными ударами. Однако, потеряв былую подвижность, я, уклонившись от трех, четвертый пропустил. Он ударил в правое плечо. Теперь уже мою руку проняло жутким холодом. Таким, что достало до желудка. На какой-то момент мне показалось, что остановилась кровь.

Я успел ответить левым апперкотом. Египтянин согнулся, глядя на меня со звериной злобой, отскочил. Моя правая рука посинела и не подчинялась мне, но вроде вернулась подвижность поврежденной ноге. Я оказался быстрее мага. Да, именно мага. Теперь я не сомневался, что Косей маг, и Ряха не явился на дуэль именно по этой хитрой причине.

Мой кулак встретился с носом египтянина. Если бы удар вышел прямым, то моему противнику пришлось много хуже, а так я лишь свернул на бок его нос. Обильно брызнула кровь. Увы, моя правая рука посинела еще сильнее и оставалась практически неподвижной. Пошли в ход мои ноги, увы, не особо послушные. Я сделал шаг вбок и провел очень хреновый лоу-кик. Пожалуй, так слабо я бил лишь на первом курсе института. Однако, египтянину хватило. Он зарычал, заваливаясь на бок. Откатился, уходя от моего второго удара, и в этот момент с его ладони, не дотянувшейся до моей ноги, сорвалось синеватое свечение, похожее на электрических змеек.

Меня тряхануло. Реально тряхнуло, будто на меня свалились оголенные провода высоковольтной линии. В глазах потемнело, сердце сжалось в болевой комок, и я упал.

— Курва мачь! Ваш ублюдок использует магию! — вскричала Ольховская. — Остановите бой!

— Это не честно! Остановите бой! — заорали приятели Сбруева.

Какой там остановите! Египтянин набросился хищным котом, его руки сдавили мое горло, а я ничем не мог ответить, потому как меня до сих пор еще трясло от дикого электроразряда. Воздуха не хватало, медленно и неотвратимо на глаза накатила тьма.