В записке, оставленной баронессой, я прочитал вот такой возмущенный текст:

«Ненавижу тебя, ирландец! Я даже кофе сварила нам двоим! Еще ни один мужчина меня так не подводил! Тебе же нужно было в редакцию, не мне! Как дура вчера писала статьи для тебя и твоего кислого „АпПельсина“! Провозилась до полуночи! В общем, ищи меня теперь, где сможешь найти! Попробуй заслужить мою милость! Имей ввиду, „Макс“ не дает осечек, а патроны я купила. Так хочется потратить парочку на тебя!»

Ниже, после неширокого разрыва строк художница коряво дописала, видно в еще большей спешке, чем сердитые слова выше:

«На моей картине кто-то написал „Ап-Пель…“. Тебе придется ответить, что это значит и как там появилась эта надпись! И еще раз, если до тебя не дошло сразу: я тебя ненавижу!»

— А я тебя люблю! Моя прелесть… — произнес я вслух и сухими, распухшими губами поцеловал листок бумаги.

— Повтори это еще раз, — услышал я за спиной голос с польским акцентом.

Не поворачиваясь, я повторил:

— Я тебя люблю!

— Ты самый большой лжец из всех лживых мужчин! Руки вверх! «Макс» заряжен, курок взведен! — похоже, она в самом деле ткнула стволом мне между лопаток.

— Да, ваша милость, — с готовностью и удовольствием ответил я. Мои руки очень медленно пошли в гору — не хотелось, чтобы от резкого движения манжеты камзола сползли вниз и обнажили стальные браслеты. Те самые, что оставил мне в наследство Весериус. Они бы вызвали много несвоевременных вопросов у баронессы.

— Открывай дверь и шагай к моей квартире! — распорядилась госпожа-опасность.

— Как прикажете! А можно руки опустить? — спросил я. — Иначе как с дверью?

— Только одну! — Ольховская еще раз больно ткнула меня межу лопаток.

— У меня к тебе очень много вопросов! — известила полячка, когда мы почти добрались до ее квартиры.

— А кофе… Ты же сваришь свой вкусный кофе нам двоим? — я повернулся у ее двери, когда баронесса зазвенела ключами.

— Курва мачь! — тут она впервые увидела мое лицо и задрожала от смеха. — Куда с большим удовольствием я угостила бы кофе человека, который это с тобой сделал!

Я не стал ей говорить, что этого человека нет среди живых и имя его Весериус. Аня открыла дверь, вполне гостеприимно впуская меня. Ее настроение решительно поменялось. Вероятно, художница сочла, что своим молчанием я выражаю обиду и мягче сказала:

— Рассказывай, пан Аппельсин, что с тобой вчера случилось. Как я догадываюсь, не явиться ко мне в назначенный час у тебя имелись очень уважительные причины.

— Более чем. И еще вот это! — теперь я, как бы дополняя картину, поднял оба рукава, являя полицейские наручники на запястьях, к счастью, не сцепленные между собой.

— Мне нравится! — еще больше развеселилась Ольховская. — Правда, тебе идет! Жаль, что я увидела это лишь сегодня. Явись ты такой вчера, и эти милые детали могли сделать твой образ на моей картине более полным. Это был бы шедевр, пан Аппельсин! Я бы так и назвала это полотно! Гинзбург умолял бы меня его продать!

— Ты говоришь про тот самый образ, который рисовала вчера, одетая в белые кружевные трусики? Между прочим… — я прошел в зал, который стал ее художественной мастерской, и сразу увидел мольберт со вчерашней картиной. — Вот это… — я указал на уже знакомую мне картину, на которой просматривалась физиономия, очень похожая на мою. — Эта картина и надпись на ней, одна из косвенных причин случившегося со мной.

Вспомнив о Сехмет, я остановился. Черт! По спине пошел холодок. Я подумал: а что, если эта сущность сейчас затаилась где-то здесь, в статуе или рядом. Ведь я сейчас не могу видеть происходящего на тонком плане! Если она набросится на меня, быть может, я даже не почувствую ее когтей и зубов, в то время как огненная львица будет трепать мою энергетическую оболочку, лишая меня жизненных сил.

Приглядываясь к статуе, я замер и даже не услышал вопроса баронессы.

— Эй, что с тобой, Аппельсин? — Анна слегка ткнула меня пальцем. — Поясни, я жду!

— Что пояснить? — прислушиваясь к себе и все еще опасаясь атаки потустороннего существа, я повернулся к художнице.

Нет, я никогда не считался трусом. Напротив, среди друзей я слыл излишне безбашенным. Но одно дело, когда опасность явная, она перед тобой и ты можешь хоть что-то предпринять, и другое, когда ты сталкиваешься с неведомым, тихим убийцей.

— Что означают твои слова! Причем здесь моя картина? И кстати, как эта надпись появилась здесь? — Ольховская подошла к мольберту взяла засохшую кисточку и указала на оставленную мной надпись. — У тебя есть версии? Посмотри на меня, ирландец! Честно! В глаза!

Я посмотрел. Ее красивые бедно-голубые глазки с крупными зрачками пристально изучали меня.

— Версии есть, ваша милость. Кстати, как насчет Сехмет? Она сыта? Ты баловала ее сегодня куриной лапкой? — шутя полюбопытствовал я, хотя такая шутка для меня была так себе шуткой.

— Боишься? Это очень разумно с твоей стороны. Владычица Пустыни никого не тронет, если я того не пожелаю, так что расслабься. Что за версии? В самом деле, история очень странная. У меня такое ощущение, будто в этом замешан ты. Да и кто еще мог написать это! — Ольховская ткнула кистью в недописанной мной слово на своем шедевре.

— Ань, это написал я. Могу даже сказать в чем ты была одета, когда рисовала это…

— Ты врешь! — перебила она меня. — Насчет белых трусиков мог просто угадать — днем на мне были такие же!

— А как насчет того, что ты так забавно вертела головой: «Кто здесь?», «Кто здесь?». А потом с перепуга спустила свою Сехмет! — не удержавшись сообщил я. Изначально я хотел поводить баронессу за нос, подольше поиграть в интригу, но вот так — сказал, что сказал, еще больше раздразнив ее.

— Чертов ирландец! Как это может быть⁈ — она пошла на меня, выставив точно нож острый конец кисти. — И не со страху! Я ничего не боюсь! Но терпеть не могу, когда кто-то без разрешения вторгается на мою территорию!

— Предлагаю сделку, — я решил извлечь кое-какую пользу из ситуации, как это делал Весериус.

— Какую к чертям сделку? Говори, или Сехмет сожрет тебя! — глаза Ольховской смеялись, хотя я не уверен, что она слишком шутила.

— Простая, добрая сделка. Ань, — я поймал ее руку, погладил ее, забирая ненужную кисть, — ты мне открываешь свой секрет, я тебе свой. Все расскажу в подробностях, как появилась эта надпись. Кстати, мне очень приятно, что ты вчера весь вечер думала обо мне и даже меня нарисовала.

— Естэс хоры умыслово! — вырвалось у нее на польском что не совсем мне понятное. — Да ты дурак, Рублев! Что ты о себе вообразил⁈ Я вообще не думала о тебе! — вспыхнула художница и щеки ее заалели. — Чего мне о тебе думать⁈ Нарисовала просто так — дурачилась! С таким же успехом я могла бы нарисовать… — она замялась, — лошадей Ильича. Говори, как появилась надпись! И кто тебе так разукрасил лицо! Все мне расскажи! Я, между прочим, тебя не дождалась, и сама отвезла статьи в редакции! Цени это, пан Аппельсин!

— Ценю! Очень ценю! Спасибо, Ань, — я поднес ее руку к губам. Поцеловал. — От души спасибо. Ты самая, самая настоящая подруга. Я тебя люблю. А вчера у меня были кое-какие приключения. Много приключений. Уснул только под утро, будильник не слышал, поэтому к тебе опоздал. Давай, поставишь кофе, на кухне поговорим?

— Надеюсь, приключения никак не связаны с Ко́зей? — спросила она, направляясь на кухню. — Рассказывай, что у тебя стряслось.

— Ань, ты вряд ли поверишь. Понимаешь ли, это дело такое… Магическое, мистическое… Не знаю, как это верно назвать. Давай так, ты сейчас откроешь, что за игра в барсучка — меня это беспокоит, а я тебе все о вчерашнем вечере. Честное слово, сделка того стоит, — предложил я, заняв место на табурете у стены.

— Зачем тебе про барсучка? Это не очень приличное, Саш. Ты же еще маленький мальчик, — она наклонилась ко мне, держа хрустальную сахарницу и провела пальцами левой руки по моим опухшим губам. — Мне тебя жалко. У такой стервы, как я, редко бывает на сердце жалость, а вот тебя жалко. Какие негодяи тебя так отделали?

— Хочешь еще кусочек интриги? — я задержал ее руку. — Это отделали не меня. Сейчас ты думаешь, что я сказал глупость, но потом поймешь, что сказанное мной правда. Давай, моя принцесса, колись, что такое «барсучок»!

— Отделали не тебя? — и без того крупные зрачки пани Ольховской стали еще больше и чернее. — Пьердоль шъйэ! — выдохнула она с какой-то недоброй улыбкой.

— Что ты сейчас сказала? — я не понял ни ее слов, ни вложенных в них эмоций.

— Тебе по-русски? Я сказала: не пиз*и! Я не дурочка, чтобы такое слушать!

— Боги! Какие интересные обороты речи у высококультурной аристократии! — восхитился я. — Ань, дорогая, давай ты не будешь делать поспешных выводов? Я все расскажу по порядку и поясню свои слова, но сначала ты расскажи про барсучка.

— Нет, ты сумасшедший! Конечно же, ты сейчас несешь глупости. Хорошо… — она помедлила. — Хорошо, я расскажу — сам напросился. Пусть это будет сделка, — Ольховская отошла к плите, дернула бронзовый рычажок, повернула лимб с насечками. — Барсучок — дурацкая игра. Такое в голову может прийти только мне и только в Савойском театре. Ты знаешь, как ведут себя барсучки? Нет? — она обернулась, взяла со стола кофейник. — И я не знаю. Я думала, эти зверьки ползают в лесу под деревьями и все время сопят своими мокрыми носиками. Ну и так вышло… Как-то… Смотрела на декорации леса на сцене и все это представила. В общем, Тихомиров… Сейчас будешь ревновать! — предупредила она, снова повернувшись ко мне.

— Рассказывай, — я напрягся.

— Он же наглый, как и ты. Заехал ко мне после успешной премьеры с двумя бутылками шипучего, — художница насыпала несколько ложек кофе в кофейник. — Мы выпили немного. Ну я расслабилась, а он, как обычно, начал домогаться, полез меня целовать. Я в шутку и по глупости взяла и предложила ему сыграть в барсучка. Он не знал, что это за игра, я же ее сама придумала. Обрисовала ему весь художественный замысел, по которому… Он, в общем, Тихомиров должен посопеть своим наглым носом в моей… норке, — видя мое недоумение, художница подтвердила: — Да, да, ты правильно понял там, в мокрой женской норке.

— Аня! — я даже привстал. Если бы эту идиотскую историю рассказала мне не Ольховская, а, допустим, Лиза или, черт с ней, Самгина, то я бы, наверное, подавился хохотом. Но от баронессы слышать это было как-то не смешно.

— Зря я тебе это сказала, — она звякнула крышкой кофейника. — Ну, так вышло. Говорю же, в Савойском… это просто бля*ский дом. Саш, я не такая на самом деле. Мне было весело, еще это вино, бокала три… Захотелось подурачиться.

— И подурачились? Он сопел в твоей норке? — я подошел к ней.

— Сопел. Еще как сопел. С таким восторгом, азартом. Я побоялась, что он и в заднице у меня засопит. Я ему даже по лысине нашлепала, чтобы мне туда соплей не напускал! — она кисленько усмехнулась, покосившись на меня.

— Тебе это понравилась? — тихо спросил я.

— Да, понравилось. У меня долго не было мужчины. Я к себе никого не подпускала. Тем более в театре — там если оступишься, может так понести. Понравилось, Саш. Если тебе столь важно, то… В общем, я кончила так, что носик ему промыла. И на этом все! Больше таких игр у меня с Тихомировым никогда не было, хотя он очень-очень хотел. Измучил меня своей прилипчивостью, — она подошла к окну, вязала пачку сигарет, не став открывать, бросила ее.

— Аня, ты спала с ним? — я оперся на край стола. Вот задела она меня!

— Отстань! И ты уже об этом спрашивал! — она поджала губы.

— Ань, — подойдя сзади, я положил ей руки на талию. — Ревную, — признался я.

— Ты мне нравишься. То, что я рассказала, это скверная история, хотя, с другой стороны, она веселая. Конечно, я не святая. А чего ты ожидал, Саш? Думал, что я еще девочка? Вся такая невинная и жду только такого принца, как ты? Все-таки я старше тебя на целых четыре года и было в моей жизни всякое, но не думай, будто я такая шлюха, как многие в нашем театре, — сказала она, не поворачиваясь.

— Сейчас же у тебя с Тихомировым ничего нет? — я прижался к ней сзади.

— Сейчас нет. Хотя он думает, что есть. Но меня его мнение не интересует. Пусти! Кофе сбежит! — она поспешила к плите.

— А со мной у тебя есть? — в душе у меня тихонько бушевала буря. Я злился. Нет, понятно, что к двадцати восьми годам такую красавицу не обошли мужчины. Но этот вот «барсучок», да Тихомиров!.. Это хуже, чем острая зубная боль.

— С тобой? — она обернулась, наливая кофе и не спеша ответить на мой вопрос. По кухне поплыл густой аромат бодрящего напитка. — С тобой у меня «АпПельсин». Считай, что я как бы беременна им от тебя. Правда, мне становится все более интересно, что выйдет из твоей идеи. Ведь она очень необычная. Случилось даже кое-что невероятное: меня начали интересовать деньги. Нет, жадность к ним не появилась, но проснулось что-то вроде азарта, жажды победы в начатом тобой соревновании, где деньги важный атрибут этой игры. Ведь «АпПельсин» — это же вызов и соревнование всяким другим серым, унылым заведениям, где продают тряпки. Вчера я даже попробовала рисовать модели необычных платьев. Пока не покажу — не проси!

Вот же сучка! Конечно, она прекрасно понимала мой вопрос. Разве про «АпПельсин» я спрашивал ее сейчас⁈ Я рад, безумно рад, что ее зацепили мои идеи с необычным для этого мира модным домом. Но в эту трогательную минуту я хотел знать другое!

— Ань, — я остановил ее с двумя парящими чашками на полпути к столу. — Не надо сейчас про платья и модный дом. Я хочу лично про нас. Нас двоих.

— Послушай, Рублев, не слишком ли ты быстрый? Я уже сказала: ты у меня отвращения не вызываешь. На этом успокойся. И пропусти — чашки горячие! — она поднесла одну из чашек к моему животу и усмехнулась. — Эй, смотри, осторожнее! Одно движение и даже Сехмет звать не потребуется.

Я попятился — угроза вышла серьезной.

— Рассказывай про надпись на моей картине и про роспись на своем лице. Я свою часть сделки выполнила, — баронесса устроилась напротив меня на стуле и, давая понять, что вся во внимании, наклонила голову вперед. Светло-льняные волосы упали на ее красивое лицо.

— Ань, как я уже сказал, в мою историю будет очень трудно поверить. Но ты постарайся. Не считай меня без причин лжецом, — начал я. Замолчал, подбирая слова. Я уже прокручивал этот разговор в мыслях, понимая, насколько сложно будет донести хотя бы часть правды до Ольховской. Конечно, имелся иной вариант: вообще ничего такого ей не рассказывать и, разумеется, не оставлять того провокационного следа на ее картине. Но это хреновый вариант. Хреновый тем, что у художницы уже набралось множество вопросов ко мне, на которые я обещал ответить, но пока увиливал от них. Например, мое якобы театральное повешенье.

— Я слушаю, — баронесса смахнула волосы с лица и втянул носиком кофейный аромат.

— У меня есть знакомый маг. Очень хороший маг, такой, что в этом мире ему мало найдется равных, — я сделал крошечный глоток кофе. — Так вот, он научил меня выходить из тела. Как бы превращаться в призрака и летать, бесплотным и невидимым…

— Пьердоль шъйэ! Снова, снова мне врешь! Чертов Аппельсин! Я тебя сейчас кофе оболью! — вспыхнула Ольховская. — Немедленно говори правду! Я тебе сказала все как было про барсучка, а ты!..

— Ань! Ну, пожалуйста! Выслушай! — я крепко прижал ее ладонь к столу своей. — Не горячись и послушай! Давай будем логичны и разумны? Вот откуда я, по-твоему, мог знать, что ты вчера рисовала картину, на которой как бы я спускаюсь со свечой…

— Ты ее видел сейчас! — оборвала меня полячка.

— Послушай дальше! Не спеши с выводами! — настоял я. — Откуда я мог знать, что эту картину ты рисовала почти раздетой. На тебе был белый типа корсет и белые кружевные трусики. Да, еще высокие черные чулки. Так же?

Ольховская не ответила. Поджав губы, пронзительно смотрела на меня своими необычно крупными зрачками.

— Перед тем, как появилась надпись «Аппель…», ты вышла на кухню, — продолжил я. — Вот когда ты вышла, тогда я ее и намалевал. Хотел кисточкой, но не смог ее поднять. Тогда макнул палец в краску. Скажем так, призрачный, бестелесный палец, и им с большим трудом это написал. Закончить слово не успел, потому что ты вернулась. У меня была даже мысль появиться перед тобой видимым как призрак, но я подумал, что могу тебя этим испугать — так делать не стал. Я бы хотел побыть у тебя еще, но ты призвала Сехмет.

— Ты наблюдал за мной в ванной? Правду говори! — Ольховская сделала глоток кофе и испытывающе посмотрела на меня.

— А что, ты там делала что-то неприличное? — я улыбнулся, мне почему-то показалось, что мой вопрос попал в точку, хотелось еще добавить: «неприличное, думая обо мне», но я не рискнул.

— Мерзавец и лжец! Помни о Сехмет! — баронесса стукнула чашечкой о блюдце, хотя при этом в глазах ее не было ни капли злости, скорее в них водилось смущение и легкая растерянность. — Говори, что было дальше! Все-таки подглядывал за мной! Прятался здесь, пока я спать не легла?

— Нет, Ань, если честно, я сразу сбежал. Причем очень спешно. А ты сама не знаешь, на что способна твоя египетская львица? — я прислонился спиной к стене, мышцы как-то сами напряглись, едва вспомнилось появление опасной сущности из статуи.

— Знаю… — неуверенно ответила она. — Она у меня недавно, но… Здесь прежде жил маг из Египта. Статуя его. Он оставил ее, потому как она тяжелая и возить ее с собой проблематично. Обещал забрать через месяц. Но прошел почти год, маг не вернулся. Если произнести заклинание, которому он меня научил, то из статуи появляется что-то похожее на огненное облако. Оно на самом деле обретает форму Сехмет. И я говорю тебе на полном серьезе — это опасно. Так я пошутила с Тихомировым, он получил ожоги. А дружки Ко́зи, как-то пришли и требовали, чтобы я вернулась в их лабораторию. Я призвала Сехмет, они еле унесли ноги.

— Вот и я еле унес ноги. Еще в твоей квартире это существо набросилось на меня и порвало мою энергетическую оболочку. Есть такая на тонком теле. Если ее разорвать, то призрачное тело лишается энергии, — сумничал я, пересказывая примерно то, что узнал от Весериуса.

— Ты врешь, — без особой уверенности спросила Аня.

— Нет. Честное слово. Клянусь. Я вообще еле добрался до дома. Уже загибался там. Весериус спас меня, подлечил, влил свою энергию. Весериус — это тот знакомый маг, о котором я говорил, — пояснил я.

— Я не видела, чтобы Сехмет появлялась вчера. Если все так, извини за нее, — баронесса встала и подошла ко мне, наклонившись, погладила меня по щеке. Осторожно дотрагиваясь до синяков. — А это каким образом получилось? И почему на тебе наручники?

— Это, как я тебе сказал раньше, не моя заслуга. Дело в том, что пока я летал в качестве призрака над Москвой. Тот маг — Весериус разгуливал в моем теле, — я пересказал ей кое-какие приключения магистра, разумеется, не вдаваясь в подробности и почти ничего не сказав о магессе Чайке.

К моему рассказу пани Ольховская во многом отнеслась с недоверием. Иного я не ожидал, ведь называть меня самым большим лжецом из всех мужчин у нее вошло в привычку, между тем я видел, что она многому поверила. Правда, требовала для большей убедительности предъявить ей Весериуса. Это вполне можно было организовать, и я пообещал так сделать.

На сегодня, к моему удовольствию, баронесса выразила желание отложить работу над театральным декорациями, и составить мне компанию на весь день, включая предстоящую дуэль — уж такое для нее было святым. При этом не забыла напомнить, что именно она мой секундант, а не Сбруев.

— Так, теперь наручники… Думаю, где и как можно от них избавиться, — сказала она, направляясь в спальню. — Вот не хотела сегодня появляться в театре, но придется. Есть у нас хороший механик — он легко откроет. Жди здесь, подберу одежду для дуэли. И не вздумай подглядывать!

Баронесса одарила меня насмешливым взглядом и скрылась за дверью. При этом дверь она не захлопнула, оставив маленькую щель. Возможно, сделала так намеренно. Аня любит дразнить и провоцировать. Нет, я не стал подглядывать — не мальчишка же все-таки. Я бы хотел, чтобы у меня с ней все было по-честному, со взаимной откровенностью. С опаской я глянул на статую Сехмет и, отгоняя дурные мысли, подумал о наручниках. Разумеется, я пытался их открыть скрепкой и загнутым шилом, но не вышло. Надеюсь, знакомый художницы мне поможет.

— Аппельсин, зайди! — позвала Ольховская, и кода я открыл дверь, спросила: — Как я тебе? Для дуэли так пойдет?

Аня, конечно, умеет вырядится. Я даже слегка обалдел: она стояла напротив окна у стены в очень коротком платье, или не знаю, как это назвать… Скорее не платье, а удлиненной блузе, из-под которой выглядывали столь же короткие черные шорты. Верхняя часть ее великолепных бедер оставалась голой, нижнюю охватывали ботфорты.

Я, не спеша ответить, подошел к ней вплотную и положил ладони ниже утонченной талии баронессы.

— Руки! — негромко и как-то ненастойчиво произнесла она.

— Да, моя принцесса. Руки… Не могу их удержать! Ты великолепна! — я прижал ее к себе и поцеловал больными, распухшими губами в шею.

— Негодяй! Бессовестный! Наглец! — шептала она, запрокинув голову. — Чего меня облизываешь? Может еще тебе взбредет сыграть со мной в барсучка?