– Что-то давно на помойке Косака не видать… – задумчиво сказал Там, жуя сухарь.

– Ещё бы, – усмехнулся крыс, – после того скандала, который я ему устроил, он библиотеку за версту обходит. И помойку тоже.

Они с Пушкиным сидели в кухне на подоконнике и завтракали. Сан Сеич каждое утро угощал их чем-нибудь вкусненьким: то молочком, то хлебом, а иногда даже сыром. «Абсолютно свежий», – сообщал он, значительно глядя на мышонка.

Сегодня на завтрак были сладкие сухарики с маком.

Старик поставил их на подоконник в специальной, «крысьей», мисочке, а сам собрался на улицу. Он надел очки, куртку, взял какой-то баллон с пимпочкой и, уходя, заявил:

– Дом утеплять буду, заморозки на носу.

– Что-что у него на носу? – поинтересовался Там.

– Холода, – пояснил Пушкин.

Там ничего не понял, но кивнул. Теперь он с интересом наблюдал, как библиотекарь «утепляет», а заодно разглядывал его нос. Нос был, как всегда, курносый, без холодов.

Между тем Сан Сеич занимался интересным делом: стоя на углу дома, он вставлял пимпочку баллона в щели между брёвнами и впрыскивал что-то в щель. Это «что-то» тут же вылезало из щели большим пузырём рыжей пены. Пузырь всё надувался, надувался. А старик уже впрыскивал жидкость в следующую щель. И оттуда тоже вылезал круглый пенный шар. Постепенно весь угол дома покрылся золотистыми пенными пузырями. Пузыри колыхались на ветерке, а некоторые, не удержавшись на бревне, опадали вниз, на землю. Выглядели они очень аппетитно.

– На крем похоже… – заметил Там. – Он что, заварным кремом дом утепляет?

– Да какой крем, – фыркнул крыс, – это пена такая специальная, для тепла, чтобы в щели ветер не задувал. Я вот удивляюсь, откуда ты про крем-то знаешь?

– А вот и знаю, – обиженно буркнул Там, – старик тортом тётушек угощал, я и попробовал чуток. А про пену эту я отродясь не слыхал. Это ты у нас городской и образованный, а я из деревни. Дядя Матвей щели паклей затыкал, между прочим.

– Ладно тебе, не дуйся, – улыбнулся Пушкин. Он собрал с подоконника маковые зёрнышки и в горстке протянул их Таму: – На вот, держи, они вкуснющие.

– М-да, – причмокнул мышонок, жуя и жмурясь от удовольствия.

Сан Сеич, закончив работу, куда-то ушёл, а мышонок с крысом уже собирались спрыгнуть с подоконника, как вдруг Там краем глаза увидел под окном что-то чёрное.

– Смотри-ка, Пушкин, – пробормотал он, приглядываясь, – там Косак! Надо же, лёгок на помине.

– Где Косак? – Крыс весь ощетинился и приник к окну.

И правда, на углу дома, как раз там, где недавно возился библиотекарь, стоял одноглазый чёрный кот. Он внимательно разглядывал угол с пенными пузырями.

– Вот обнаглел, у самого дома шастает, – проворчал крыс.

– Да он не шастает, он на месте стоит. – Там совсем прилип к окну, вглядываясь в кота. – Стоит на месте и как-то подёргивается… Странно. Чегой-то он там делает? Слушай, Пушкин, я выйду погляжу.

– Ещё чего! – возмутился крыс. – Мало ты с ним наобщался? Мы и так тебя еле откачали, а ты опять туда же.

– Ну, Пушкин, миленький, ну не волнуйся ты так, – Там заныл и даже лапки сложил умоляюще. – Я и близко-то подходить не буду, честно-честно. Я только гляну, чего он там торчит, и сразу назад!

– Ох, неуёмный, – крыс погрозил ему пальцем, – смотри у меня! Я из окна следить буду.

– Вот-вот, и наблюдай! – прокричал мышонок, выбегая с кухни.

– Здравствуйте, Косак, – церемонно проговорил Там, приближаясь к коту.

Он остановился в сторонке, на всякий случай заложив лапы за спину. Так, ему казалось, будет безопаснее.

Косак как-то странно вывернул шею, сверкнул на мышонка своим единственным зелёным глазом, но с места не сдвинулся.

– И тебе не хворать, – равнодушно проговорил он и снова обернулся к углу дома.

– А можно узнать, что это вы там рассматриваете?

– Да вот работой мастера любуюсь… Опыт, так сказать, перенимаю.

Кот принял самый беззаботный вид, покрутил хвостом и даже стал слегка насвистывать. При этом стоял он как вкопанный.

– Это Сан Сеич дом утеплял, мы к зиме готовимся. А вам, простите, такой опыт зачем? – поинтересовался Там.

– Мне, мне… Да чего ты пристал! – не оборачиваясь, вдруг возмутился кот. – Я, может, тоже… тоже жильё своё утеплять собрался. И вообще, дуй отсюда, пока цел. – Косак предостерегающе рыкнул. – Не мешай моим размышлениям.

– Конечно, конечно, – Там осторожно попятился, – изучайте.

Он отбежал на безопасное расстояние, обернулся и звонко крикнул:

– Только смотрите не переутомитесь, изучая, уважаемый Косак! Вид у вас какой-то, простите, остолбенелый!

И, рассмеявшись, Там побежал домой.

– Он там опыт перенимает, – отчитался мышонок Пушкину. – Но вообще это как-то странно… У него же и дома нет. Чего же он утеплять собрался?

Там вновь забрался на подоконник.

– Подозрительно всё это… – бормотал он, наблюдая за котом.

Крыс Пушкин пожал плечами и вышел из комнаты.

Когда через полчаса Пушкин вернулся, он застал Тама на том же месте и за тем же занятием.

– Чего, всё сидишь наблюдаешь? И не надоело тебе этим мерзавцем любоваться?

– Но он же странно себя ведёт, – мышонок даже лапами взмахнул от возбуждения, – он вообще уже совсем не шевелится. Даже дёргаться перестал. И морда всё грустнеет и грустнеет. Не Косак, а всемирная печаль прямо. Что-то тут не так. Нет, я пойду ещё раз гляну.

Мышонок спрыгнул с подоконника. Мордочка у него была серьёзно-задумчивая. Он шёл к дверям, сосредоточенно покусывая коготок на лапе. Потом остановился.

– Он же как приклеенный прямо, – тихо сказал Там и обернулся к Пушкину: – Слушай, а эта пена – она затвердевает?

– Ну вроде.

– Затвердевает! Точно! – воскликнул мышонок. – Он прилип! Он прилип намертво!

Пушкин хотел что-то сказать… Но Там уже выскочил на улицу.

Мышонок, оставив всякую осторожность, подбежал к Косаку. Тот так и стоял на месте. Теперь Там увидел: действительно, все четыре лапы кота намертво увязли в затвердевшей пене, разлившейся по земле на углу дома.

«Вот бедолага», – подумал Там.

– Что, никак? – спросил он участливо и тронул лапкой пену. Пена была каменная.

– М-да. Никак, – мрачно ответил кот. И даже не обернулся.

– Простите, Косак, а зачем вы всё-таки сюда полезли? Ну, если на самом деле? – тихо добавил Там.

– Да я думал, она съедобная… – признался кот, – выглядит, как крем… Вот и полез. А ты чего явился? На мой позор полюбоваться?

– Нет-нет, что вы! – заспешил мышонок. Ему вдруг стало ужасно жалко одноглазого кота. – Я и сам сперва подумал, что крем. А пришёл… пришёл, чтобы помочь.

– Ну да, конечно, – кот нахмурился, – я тебя чуть не убил, а ты теперь помогать будешь…

– А что такого? – Мышонок смело ступил на окаменевшую пену и, подойдя к коту вплотную, поднял на него глаза. – Вы же сами не выберетесь?

– Пожалуй, что так, – обречённо вздохнул Косак. – И что предлагаешь?

– Я предлагаю… А давайте… давайте я вас выгрызу! Я умею, я быстро!

Мышонок присел на корточки и стал вгрызаться в пену вокруг увязших лап кота.

Косак наблюдал за Тамом и весь изводился от навалившихся на него чувств. Ему было и радостно, что его спасают, и стыдно, что спасает его тот самый мышонок, с которым он обошёлся так жестоко. И неловко от своей глупости. А ещё краем глаза Косак видел, что Пушкин наблюдает за ними из окна. Это делало его положение уж совсем позорным.

– Там, ты что, пену ешь?! – крикнул крыс в открытую форточку.

– Я не ем, я выгрызаю, – сосредоточенно ответил мышонок. Он всё грыз и отплёвывался, грыз и отплёвывался. Оставалось ещё полторы лапы.

– Кого выгрызаешь? – взволнованно выкрикнул Пушкин.

– Косака, – чавкая, ответил Там.

Услышав такое, крыс не выдержал и тоже бросился вон из дома.

«Он – что? Косака сгрызть собирается?» – думал он.

– Что у вас тут вообще творится? – воскликнул Пушкин, подбегая.

– Да вот твой меня спасает, – пробормотал Косак, стыдливо отвернувшись. – Ну, как оно там, скоро? – спросил он мышонка.

– Есё суть-суть, – профырчал Там.

– М-да, дела, – подытожил Пушкин.

– Поможешь? – спросил Там, оторвавшись. – А то у меня уже челюсти устали.

– Ну давай… – вздохнул Пушкин. – Раз уж на то пошло… Прямо армия спасения какая-то. Спасаем не пойми кого… – ворчал он, вгрызаясь в пену.

Кот уже совсем извёлся. Он воздел глаза к небу и часто тяжело вздыхал: два спасателя – это было выше его бандитской гордости. Он дёрнул лапами, последние корки пены отлетели. Косак выпрыгнул и приостановился в замешательстве… Вокруг каждой лапы ещё топорщились рыжие комки, но, кое-как ковыляя, двигаться он мог.

– Ну… Я пойду, что ли?

– Да уж, давай шагай, – ухмыльнулся Пушкин, – а то ведь опять за нос укушу.

Косак ещё потоптался на месте, по-дурацки топая: каждую лапу приходилось поднимать, как неродную.

– Ты это, мышонок… – пробормотал он, потупясь, – короче, спасибо тебе! – выпалил кот и в три прыжка, спотыкаясь, скрылся в крапиве.

Мышонок и крыс сидели на крыльце и отплёвывались от последних крошек, застрявших между зубов.

– Ну вот скажи мне – зачем ты это затеял? – спросил Пушкин, утерев лапой усы.

– А ты бы что хотел? – удивился Там. – Чтобы Косак вот так и стоял у нас под окном – и день и ночь, и день и ночь, всю неделю? Он бы с голоду помер.

– А тебе не всё равно, что с этим бандитом будет?

Там помолчал, подумал. Потом тихо проговорил:

– Знаешь, я бы очень рад был, если бы мне всё равно было. Но мне, увы, не всё равно. – Мышонок развёл лапами. – Понимаешь, какой бы он ни был бандит, всё равно: мне не всё равно. И ничего я поделать не могу. Всегда оно так.

– Ну да, – вздохнул Пушкин. – Это мы уже знаем… Пойду-ка я домой.

– А я ещё тут поваляюсь, на солнышке погреюсь.

Там прилёг, свернулся калачиком. И задремал.

Проснулся он только под вечер, на закате. Разбудил его Косак. Тот сидел рядом и тихонько урчал.

– Вы чего? – встрепенулся мышонок. Ласково урчащий Косак выглядел чудно. – Случилось, что ли, опять что-то?

– Ничего такого не случилось. – Кот помолчал. – А может, как раз и случилось. Со мной. Я вот… – он замялся, – я с тобой поговорить пришёл.

Мышонок почувствовал, что Косак хочет рассказать очень важное, такое тайное и сокровенное, какого он ещё, может быть, никому не рассказывал. А теперь – решился. «Лучше не буду ничего спрашивать», – подумал Там и стал тихонько вычищать соринки из своей шёрстки.

– Понимаешь, – начал кот, – понимаешь, я ведь вот так не привык. Не привык, чтобы мне помогали. Да и сам я никому никогда не помогал. Я по другим правилам тут жил.

– А по каким? – тихо спросил Там.

– По суровым, – вздохнул кот. – Когда каждый сам за себя, понимаешь?

– Не очень, – признался мышонок. – А разве так можно?

– Ну, мне казалось, что можно. Я думал, чего мне о других заботиться, если на меня всем наплевать. Если они со мной так жестоко, то и я… – Кот вздохнул и отвернулся.

– Косак, миленький, – Там осторожно погладил его по лапе, – расскажи мне, кто тебя обидел? Я же так и думал, я догадывался. Ты расскажи.

– Смеяться не будешь?

– Да ни за что!

Кот подобрал под себя лапы, обернулся хвостом и глянул на мышонка своим единственным глазом. Взгляд у него был грустный.

– Знаешь, давно это случилось… Я тогда котёнком был маленьким. И не бандитом, ты не думай, а настоящим домашним котёнком. – Косак запнулся, потом добавил: – С двумя глазами. И хозяева у меня были, папа, мама да двое детишек, целая семья… Мне казалось, что любили они меня. А потом, потом я с вороной подрался, во дворе. Она у меня кусок колбасы отнять хотела, а я не отдавал. Вот она меня и клюнула, прямо в глаз. Ну а дети, как увидели, что у меня глаза нет, что я урод вот такой, нажаловались родителям. Вот тогда хозяева… хозяева…

– Что, что хозяева? – крикнул Там.

– Да выгнали меня хозяева, – выдохнул Косак. – Я всю ночь под дверью мяукал, мяукал… Думал, пожалеют. Не пожалели.

Косак отвернулся.

Теперь они оба, и кот и мышонок, сидели молча. Там совершенно не знал, чем можно утешить в такой большой беде. Он перебирал в голове все самые добрые слова, но ни одно не подходило.

– Понимаешь, ты первый… – вдруг сказал Косак.

Там глянул и увидел, что кот улыбается.

– Ты первый, кто меня пожалел. Сперва с сыром тем, испорченным, предупредил. А теперь ещё и из пены этой спас. Понимаешь?

Там открыл рот, чтобы ответить.

– Нет, он не понимает! – раздался голос у них за спиной.

Кот и мышонок обернулись. На крыльце стоял Пушкин.

продекламировал крыс и дёрнул себя за ус.

– Ты что, всё-всё слышал? – смутился кот.

– Так уж вышло. Вы меня как-то не заметили, а я мешать не хотел, вот и молчал… Да ты не стесняйся, Косак, я болтать не буду. И смеяться тоже, – добавил он. – Знаешь, зря ты мне раньше ничего не рассказал.

Он сел рядом с котом на ступеньку и протянул ему лапу:

– Будем дружить?

– Ага. – Косак осторожно пожал лапу Пушкина. – Будем.

– И давайте теперь уж без этого дурацкого закона, когда «каждый сам за себя», – сказал Там.

– Так мы уж и так по-другому который день живём, – развёл лапами Пушкин. – Ты появился – закон изменился!

И все трое рассмеялись.

Когда вечером Там и Пушкин уже улеглись на полках своего буфета, крыс сверху вдруг громко прошептал:

– Там, ты спишь?

– Ещё нет, – сонно ответил мышонок.

– Слушай, а ты ведь прав был. Помнишь, ты про большую обиду говорил, ну, по поводу Косака?

– Угу… – раздалось снизу.

– Я ведь тогда тебе не поверил. А теперь вот думаю: получается, никакой он не злой, просто обиженный сильно, раненый… Может, все, кто злыми кажутся, тоже такие, раненые? Может, если их пожалеть, они подобреют? А, Там?

Снизу донеслось тихое сопение.

– Спишь уже? Ну, спи, спи, – прошептал крыс. И тоже закрыл глаза.