Следующий день Там провёл дома. Болезнь вроде миновала, но силы к мышонку возвращались медленно.

На второй день Таму уж совсем наскучило сидеть в духоте, и он собрался во двор, но стоило ему выскочить на крыльцо, как перед глазами всё поплыло, лапы стали ватные, и он еле доплёлся до гостиной.

– Буду тут скучать-слоняться, – мрачно заявил он Пушкину.

Тот только вздохнул в ответ.

Но на третий день случилось происшествие прямо-таки исключительное.

В гостиной, где они с крысом обитали, стоял в углу то ли большой сундук, то ли комод, в общем, что-то чёрное и непонятное.

Пушкин днём убежал по своим крысиным делам, а Там валялся на варежке и сквозь цветные стёкла, прищурившись, разглядывал старую люстру: в солнечных лучах она играла забавными разноцветными зайчиками.

Вдруг в комнату вошёл Сан Сеич. Он направился в дальний угол, к тому самому чёрному сундуку, отодвинул крутящийся табурет, сел, откинул узкую крышку, прокашлялся…

Дальше на Тама обрушились такие невероятные звуки, что он даже подпрыгнул и почти испугался. Но всё же испугаться не успел, так как звучало что-то волшебное, и грустное, и нежное, такое, что Там весь разулыбался.

– Музыка, – прошептал он. – Настоящая музыка.

«Конечно, Никанор умеет музицировать, но этот Сан Сеич – он просто гений! Интересно, а как он такие чудеса выделывает?» – думал мышонок, балансируя на самом краешке буфета и пытаясь разглядеть получше.

Видно было плохо, так как старик сидел к нему спиной. Там рассмотрел только какие-то белые и чёрные плашечки. Пальцы старика всё летали над ними…

– Эх, за спиной ничего не разглядеть!

И Там спустился с буфета. Но с пола вообще видно не было. Тогда он забрался на кресло, потом, чуть не сверзившись, в длинном прыжке перескочил на этажерку… От любопытства он даже про хворь свою забыл. А старик всё играл и играл.

Кончилось тем, что Там смело уселся на самом верху музыкального сундука и свесил любопытную мордочку.

– А, так это он по плашечкам стучит, во как… – уважительно прошептал мышонок.

Сан Сеич приостановился, поглядел на Тама сквозь свои толстенные очки и улыбнулся:

– Что, малыш, тоже Шопен нравится? Вот и я люблю…

Там не знал, кто такой Шопен, но закивал что было сил – мол, очень-преочень нравится.

– А вот Пушкин Шопена не жалует. Грустно ему, видишь ли… Ну, помузицируем, пока его нет. А ты слушай, слушай.

Старик поправил размотавшийся шарф и снова заиграл. «Что-то похожее на ручейки весной, а может, на осенний ветерок», – думал мышонок. Он сидел, замерев. Он весь превратился в слух.

До самого вечера они наслаждались Шопеном. И тут появился Пушкин.

Услышав музыку, крыс гневно заворчал:

– Ну вот, опять нудеть затеялся! Лирику свою развёл. И давно он так?

– Да уже часа три, – ответил Там. – А тебе что – не нравится?

– Да прямо мочи нет, как не нравится, – проскулил Пушкин, затыкая уши.

– Ну всё, – замахал руками Сан Сеич, – знаю, знаю. Ухожу уже.

Добрый старик аккуратно опустил крышку на клавиши и вышел.

– И ты что, все три часа вот это слушал? – Пушкин оставил в покое свои уши и теперь удивлённо глядел на Тама. – И все три часа сидел на пианино?

– На чём я сидел?

– На пианино. Так эта штука называется.

– А мне до того понравилось, что я вообще о времени забыл! – рассмеялся Там, спрыгивая на пол.

Мышонок и крыс полезли на свой родной буфет.

Теперь они устроились на самой верхней полке. Там что-то насвистывал, улыбаясь, он всё вспоминал музыку. Крыс сосредоточенно думал о своём.

– Понимаешь, – помолчав, сказал Пушкин, – это такая музыка, что я не могу, ну не могу… – Он замотал головой, а потом выговорил: – Плачу я от неё. Слишком она сердце трогает. – Голос его дрогнул. – Слишком…

Там заметил, что Пушкин смахивает слёзы. Но виду не подал. Ему хотелось отвлечь друга, и он спросил:

– А есть такая музыка, которая весёлая, такая, чтобы «УХ!»?

– О-о! Ещё бы! – взбодрился крыс. – Когда Сан Сеич марши забабахивает – вот это да! Это музыка!

продекламировал он и дёрнул себя за ус.

Услышать, как Сан Сеич «забабахивает», Таму пришлось уже на следующее утро.

Проснулся он от раскатов, хлопков, притоптываний, грохота – всё это было вместе и громко. Когда Там, протерев глаза, высунулся из своей комнатки, он увидел следующую картину.

Сан Сеич в ярком, новом, развевающемся шарфе что есть силы забабахивал на пианино воинственный марш. А ещё дудел, надув щеки и изображая трубу. При этом он и ногами себе помогал, притопывая по полу. А Пушкин, задрав хвост, что было мочи отплясывал на крышке пианино, тоже топоча и попискивая.

Там кубарем слетел вниз и полез на пианино.

– Слушай, а чего он вдруг так разошёлся? – проорал он в самое ухо Пушкину, пытаясь перекричать этот концерт. – Ты ж говорил, он это редко!

Пушкин, не прекращая плясать, сложил лапки рупором и крикнул в ответ:

– У него день рождения сегодня! А я позабыл! А он вон как раздухарился!

– И впрямь раздухарился… – потрясённо проговорил Там, машинально приплясывая в такт остальным участникам. – Во как грохочет! Так я скоро и сам забабахнусь…

Музыка всё гремела.

Неизвестно, как скоро устали бы Сан Сеич и Пушкин, но пианино устало раньше: в глубине его жалобно взвизгнуло. Старик озадаченно замолчал. Потом, утирая пот со лба, сказал:

– Ну, ребята, на сегодня хватит. Да мне и стол пора накрывать, тётушки скоро пожалуют…

И вышел из комнаты.

– Какие ещё тётушки? – выговорил Там, отдуваясь.

– Это… я… потом… расскажу, – выдохнул Пушкин. – Но каков Сан Сеич, а?

– Да уж…

– Так что это за тётушки, которые пожалуют? – спросил Там, когда оба они немного отдышались.

– Видишь ли, – начал Пушкин, лёжа на буфете и закинув лапу на лапу, – наша библиотека, она в городе самая старая. Следовательно, и Сан Сеич – старейшина в этом деле, и, кстати, единственный мужчина-библиотекарь, заметь. – Пушкин значительно поднял вверх палец. – В других библиотеках одни дамы работают. Очень они нашего Сан Сеича уважают. Он вроде главного у них. И опекает, и зовёт ласково так – тётушки. Они ему на каждый день рождения подарки дарят – то мясорубку, то выжималку, то комбайн кухонный. Только он техникой не пользуется – всё в шкафу пылится. В этот раз тоже что-нибудь ценное притащат… – Пушкин фыркнул.

– А они тебе что, не нравятся, тётушки эти? – удивился Там.

– Да нравятся, – отмахнулся крыс, – только уж больно болтливые. Сам увидишь, когда…

Тут в комнату бодро вошёл Сан Сеич с большой белой тряпкой в руках, прошагал к столу, развернул её и так взмахнул ею в воздухе, так хлопнул, что ветер пролетел по комнате, а Там от неожиданности чуть не свалился с буфета.

– Господи, что это? – пролепетал мышонок.

– Так это он скатерть свежую на стол стелет. Как положено, всё парадно! Видал, наш-то и сам приукрасился – усы подстриг.

И впрямь усы библиотекаря стали теперь значительно короче и браво топорщились.

После этого в доме началась несусветная суета.

Хозяин как заведённый бегал из кухни в гостиную, таская тарелки, блюдечки, рюмки, салатницы, ножи и вилки. Вилки из-за спешки регулярно падали, и он лазил за ними под стол. Там с крысом, от греха подальше, забрались на пианино, оттуда и наблюдали за процессом.

– Вот ведь как носится, прямо как ошпаренный! – восхищался мышонок. – Я такого скоростного Сан Сеича первый раз наблюдаю.

Наконец всё было готово. Библиотекарь оглядел накрытый стол, как маршал оглядывает построение войск, хлопнул в ладоши и произнёс:

– Вуаля!

Потом подошёл к пианино.

– А вас, господа, попрошу побыть пока на кухне, дамы мышей и крыс не очень обожают.

Сан Сеич осторожно подхватил друзей на руки и понёс. Там уже привык к старику, он не боялся. Но было обидно.

– Чегой-то он нас выставил? – бурчал мышонок.

– Да тётушки эти – трусихи, – объяснил крыс. – Ну и ладно, чего на них смотреть…

– А мне интересно… – вздохнул Там.

И вот явились тётушки.

Тётушек было штук пять или шесть, не меньше. Там подглядывал в дверную щёлочку из кухни, а они толпились в коридоре, и все были очень похожи, прямо как матрёшки.

И на всех длинные юбки, а сверху – что-то яркое вязаное.

– Что это на них такое надето? – спросил он Пушкина.

– Это кофты, – пояснил тот.

– О-о-о-о… – уважительно протянул Там. – А бубенцы-то на шеях, прямо как у нашей козы Майки…

– Это не бубенцы, а бусы.

– Да? А звякают и блестят, как бубенцы.

Поправив перед зеркалом пышные причёски, гостьи уплыли в гостиную.

Сперва оттуда донёсся радостный голос старого библиотекаря. Но потом его перекрыл нежный щебет тётушек, который уже не смолкал. Щебет звучал и час, и другой… Время от времени в кухню вбегал Сан Сеич, за новым угощением. Вид у него сперва был очень счастливый, потом просто счастливый, потом уже не очень счастливый.

На третьем часу застолья библиотекарь приобрёл вид несчастный. Мышонок и крыс сочувственно поглядывали на него из-за тарелки с колбаской, которой они уже чуть-чуть полакомились.

– Господи, и говорят и говорят, и поздравляют и поздравляют, когда ж это кончится? – вздыхал старик, подхватывая блюдо с пирожными.

Когда в следующий приход Сан Сеич молча встал у холодильника и утёр со лба капли пота, Там толкнул Пушкина в бок:

– Спасать надо хозяина.

– Бесполезно… – вздохнул тот.

Там яростно почесал за ухом и выпалил:

– А давай их шуганём!

– Кого?

– Да тётек этих. А то они старика нашего до смерти запоздравляют. Ты же сам говорил, они трусливые, мышей боятся. А если их испугать? Представляешь?

И мышонок азартно прищурился.

Там выскочил на стол ровно в тот момент, когда самая крупная тётушка встала, чтобы произнести тост, и высоко подняла руку с бокалом. Мышонок угодил именно в её тарелку. Он туда не собирался, но прыгал на авось, прямо с буфетной полки, вот и свалился в самый центр тарелки. Тарелка звякнула, крупная тётушка взвизгнула. Визг её был столь звучен, что хрустальные висюльки на люстре тренькнули. Остальные тётушки, открыв рты, уставились на Тама, и на секунду в комнате случилась тишина. Потом все они, как по команде, вскочили, при этом бусы их одновременно звенькнули. А далее тётушки дружно поддержали первую, то есть разом завизжали. Окончив визг, дамы одна за другой, как горох, высыпались из гостиной в коридор. Следом бросился Сан Сеич, виновато бормоча и взмахивая руками, будто взволнованная курица крыльями.

Там так и сидел в тарелке, тоже с открытым ртом. Он никак не ожидал столь потрясающего эффекта.

А Пушкин вообще успел только на табуретку впрыгнуть.

– Меня и не заметили… – растерянно развёл он лапами.

Судя по удаляющимся голосам, вся напуганная компания выскочила на улицу.

– Слушай, а ты, часом, не переборщил? – спросил крыс. – Их инфаркт не хватит?

– М-да, уж слишком выразительно… – неуверенно проговорил Там. – Кто ж знал, что они все такие нежные… Давай глянем, как они там?

И оба друга полезли на окно, выходившее во двор.

– Фу-у-у, – облегчённо вздохнул крыс, разглядывая толпящихся на улице гостей, – кажется, все в норме, вон причёски поправляют. А наш-то их утешает, вернуться уговаривает.

– Зря он это, – заметил Там.

С улицы раздавался виноватый голос Сан Сеича:

– Вы уж поверьте, мыши больше не повторятся. Я вам гарантирую. Нет их там, сами гляньте.

– О, идёт одна, – прошептал мышонок, – прямо к окну, с проверкой, значит, на наш счёт.

Та самая, очень крупная тётушка и впрямь подошла к окну и уже вытянула шею, собираясь заглянуть внутрь.

– Прячься! – прошипел Пушкин.

Но было поздно. Тётушка приникла к стеклу. А Там очень хотел удержаться и всё-таки не смог. Стоя на подоконнике, он состроил прямо перед её носом умопомрачительную рожу.

Вот уж после этого библиотечные тётушки отступили окончательно и бесповоротно.

– Ну и что вы, охламоны, натворили, а? – строго сказал библиотекарь, войдя в гостиную. – Тётушки мне такой подарок вручили, а вы?

Пушкин с Тамом сидели, забившись в самый угол подоконника, виновато нахохлившись, и старались не смотреть на хозяина. Мышонок даже лапами мордочку закрыл, ему было стыдно.

– Он ведь так вздыхал, так жаловался. Я и подумал… Ох, это всё я… балда… – шептал мышонок.

Старик ласково потрепал его по спинке.

– Что пищишь? Виноват? Виноват. Утомили они вас? Так и меня утомили. Оно, конечно, верно… Но ты уж такой швам-брам учинил! А с другой стороны, – библиотекарь весело подмигнул Таму, – ничего не скажешь – лихо ты их спровадил.

Мышонок поднял глаза, увидал улыбку старика и тоже робко улыбнулся.

– Ну, давайте подарок посмотрим, – сказал Сан Сеич.

Он нагнулся, выдвинул на середину комнаты картонную коробку и стал развязывать верёвку.

– Ого! Первый раз мне такой полезный подарок сделали. Глядите-ка, пылесос! А вы им – рожи корчить… – добродушно ворчал он, копаясь в коробке. – Да ещё какой, сам уборку делает, электроника!

Там и Пушкин слезли на пол и осторожно подошли.

– Надо же, вообще без провода! – Старик достал из коробки красную плоскую штуку, похожую на огромную таблетку.

Там недоверчиво разглядывал пылесос.

– Плюха-лепёха какая-то… – прошептал он.

Сан Сеич что-то нажал на боку у пылесоса, тот вздрогнул, заворчал и пополз по комнате.

Мышонок и крыс отпрянули.

– Да не пугайтесь, не съест он вас, – рассмеялся библиотекарь, – он тут будет тихонько ползать и пыль собирать. А мне хлопот поубавится.

Пылесос урчал вполне мирно. Он медленно кружил по комнате, поедая крошки и соринки. Библиотекарь немного понаблюдал за ним, потом собрал со стола посуду и понёс на кухню. Там с Пушкиным остались одни.

– Ничего себе плюха-лепёха, – улыбнулся Там. – Трудолюбивая. И шевелится, как живая…

Он подобрался к пылесосу сзади и тронул его лапкой:

– Тёпленькая… Слушай, Пушкин, а на этой плюхе даже кататься можно. Гляди!

Там запрыгнул на пылесос и, побалансировав, уселся сверху.

– Ух ты! Качусь! Пушкин, айда ко мне!

– Не-е, – замотал головой крыс, стоя в сторонке, – я для таких аттракционов староват. Да и не нравится мне эта блямба, подозрительная она…

– Не блямба, а плюха, – поправил Там, – и никакая не подозрительная. Смотри, как старается, вон целый ком пыли съела.

Пылесос вкатился под стол. Мышонок теперь лежал на животе и следил за тем, что плюха заглатывает.

– Так, шкурка мандариновая – съела. Так, комочек какой-то – съела. О, гляди, Пушкин, бусину съела, во – ещё одну… Видать, у тётушки какой-то оборвались… Корку, корку-то хлебную зачем? – пискнул он. – Это мы бы и сами… Эх, жаль, медленно она ползает, плюха наша…

И только он это сказал, как пылесос натолкнулся на ножку стола и резко встал. Там кубарем слетел на пол. Он тут же вскочил и хотел было запрыгнуть обратно…

Дальше случилось страшное.

Лампочка над пастью пылесоса сверкнула красным огнём, он откатился, замер и вдруг резво двинулся на Тама.

– Ой! – пискнул мышонок и отпрыгнул вправо.

Пылесос мигнул и повернул вправо. Там дёрнул влево, пылесос – за ним. Мышонок побежал, потом помчался. Пылесос взревел и бросился следом.

Там летел через комнату так, что его лапы мелькали в воздухе, будто спицы колеса! А следом мчался пылесос. Пушкин пытался угнаться за ними, да куда там!

– Мамочки! Мамочки! Пушкин! Пушкин! – вопил мышонок.

– На стул, на стул прыгай! – кричал крыс.

Но за рёвом пылесоса Там уже не слышал.

Он вильнул, обогнув табуретку, ещё раз вильнул, подпрыгнул, зацепился лапой за край ковра и упал.

– А-а-а-а! – завизжал мышонок, из последних сил пытаясь забиться под ковёр.

Но ковёр был слишком тяжёлый.

Мышонка уже окатило волной горячего воздуха из надвигающейся машины…

Последнее, что он увидел, были ноги Сан Сеича, вбежавшего в комнату. Причём одна нога была в тапке, а вторая босая.

Там очнулся от того, что кто-то гладил его между ушек.

Так обычно гладила его Мама, когда ему не спалось.

Он открыл глаза и увидал сперва очки, а за очками – большие глаза Сан Сеича. Тот сидел в кресле, держал мышонка на руках и смотрел на него взволнованным взглядом:

– Ну что мне с тобой делать, малыш? – тихо говорил он. – Всё приключения у тебя одно хлеще другого. Одни беспокойства от твоих проказ. Тётушек перепугал! И с пылесосом чуть беды не вышло! Ведь я тебя в последний момент выхватил… Эх, малыш! – вздохнул Сан Сеич.

И ещё кто-то вздохнул рядом. Это был Пушкин. Он сидел на плече у старика, всхлипывал, а на усах висели капли.

Там глянул на крыса, потом снова на старика.

– Я больше не буду. Я постараюсь…

Он думал, что поймёт его только Пушкин. Но Сан Сеич тоже понял. Потому что рассмеялся в усы и сказал:

– Да не сможешь ты без приключений. А мы с Пушкиным тебя такого и любим.

Пушкин тоже что-то сказал. Но Там не услышал, потому что уснул.