Старая библиотека, в которой поселился Там, оказалась уютнейшим местом.

Обитатели её, Сан Сеич и крыс Пушкин, с радостью приняли мышонка в свою компанию.

В передних комнатах их дома стояли длинные стеллажи с книгами, там Сан Сеич работал, то есть выдавал людям книги. А жил библиотекарь поглубже, за коридорчиком, в комнате, которую он называл «кабинет». А уж совсем в глубине дома была комната, которую Сан Сеич почтительно звал «гостиная». Там он принимал гостей, но такое случалось редко, в основном гостиная пустовала. И чего только не было в той комнате: скрипучие диваны, длинноногие стулья, шкафы, буфеты… Один такой буфет Сан Сеич отдал Пушкину в полное владение.

Выходило, что у Пушкина был собственный дом, с комнатами-шкафчиками и комнатами-ящичками. С верха буфета свисали верёвки, по которым можно было быстро взбираться на разные его этажи. Пушкин сразу же предложил мышонку поселиться в верхнем этаже, за дверцей с цветными стёклышками. Но Там сперва выбрал более укромное место: длинный ящик с маленькими баночками.

Правда, после первой же ночёвки в том ящике он подхватил жуткий насморк. Оказалось, что в баночках хранились душистые травы для готовки, но пахли они уж слишком душисто, так что бедный Там ночью весь обчихался, а утром проснулся с заложенным носом.

Пушкин весь следующий день фыркал и ворчал, что от Тама воняет. Пришлось переселяться в комнатку за цветными стёклами.

Зато стёклышки оказались прямо волшебными. Утром свет падал на дверцы буфета, и изнутри, сквозь стёкла, комната казалась то зелёной, то красной. А когда Пушкин снаружи по верёвке лез к Таму в гости, он тоже становился разноцветным, и мышонок весело кричал:

– Пушкин, ты, как огурец! А теперь, как помидор!

А добрый Пушкин в ответ смеялся, и его бакенбарды смешно топорщились.

С Пушкиным они совершенно подружились и быстро перешли на «ты».

Любопытный Там как-то не удержался и спросил:

– А что это за имя у тебя, странное такое?

– Не странное оно, а великое, – ответил тот. – Человек такой был, великий, всё стихи писал. А я…

Тут он вскинул вверх лапку и произнёс:

Крыс дёрнул себя за ус и смущённо потупился:

– Так меня Сан Сеич прозвал.

– А он разве понимает, что ты говоришь? – удивился Там.

– Не особо, – вздохнул Пушкин, – но рифму чувствует.

– Кого чувствует?

– Рифму. Это такая… дружба слов. Пишу-ношу, осёл-козёл. – Тут Пушкин снова дёрнул себя за ус. – Носок-кусок…

– И волосок! – подсказал Там. – Кстати, а что это ты себя всё за ус дёргаешь?

– А это чтобы совсем в стихи не провалиться, – пояснил Пушкин. – А то, бывает, как начнёшь… – Пушкин развёл лапами и улыбнулся. – Вот и дёргаю.

Вместе с крысом Там каждый день совершал вылазки в город. Один гулять мышонок ещё не решался.

Пушкин учил его всяким городским премудростям: как тихими улочками добираться до главной площади, не попадаясь на глаза людям, где удобнее перелезать через глухие заборы, чтобы полакомиться яблоками и грушами в садах, и как разобраться во всех хитростях дорожного движения.

– И помойки, помойки стороной обходи! – стращал он. – Там иногда специально отраву для нас разбрасывают. Съешь, и всё – лапки кверху!

– И на нашей помойке тоже? – Там округлил глаза.

Дело в том, что за их домом, возле забора, в крапиве, была небольшая свалка.

– Ну, наша-то, она, конечно, без отравы… – протянул Пушкин, – но на нашей Косак хозяйничает. А он похуже отравы будет.

Косаком звали чёрного одноглазого кота. Худой и вёрткий, Косак был главарём целой оравы бездомных кошек, живущих в старом районе вдоль реки. Под его началом кошачья стая куролесила так, что вся округа страшилась. О хитрости и коварстве Косака ходили легенды.

Даже местные псы уважительно обходили стороной одноглазого кота-пирата.

– Лучше бы тебе его не видеть, – сказал однажды Пушкин. – А главное – не слышать!

– А слышать почему нельзя? – удивился Там.

– Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Там, а про себя подумал: «Пушкин – прямо вылитый Папа иногда. Папа мне про Батона уж какие страсти рассказывал… А тот оказался отличным котом».

Сегодня с утра погода была ласковая: светило солнце, в небе не было ни облачка, и весь город Холмогоры тихо грелся в сентябрьском покое.

– Прямо гуляльная погодка! – сказал Там.

Они с Пушкиным сидели на самом верху буфета, нежились на солнышке и глядели в окно. Это было их любимое место для посиделок. Отсюда хорошо просматривался весь двор перед библиотекой и даже кусочек реки.

– А я, пожалуй, сегодня один отправлюсь… – задумчиво проговорил мышонок.

– Не рановато ли? Справишься? – забеспокоился Пушкин.

– Да ты не волнуйся, я неподалёку, рядышком. Хочу в сад соседний слазить, помнишь, где яблочки такие – маленькие и хрусткие?

– А дырка в заборе знаешь где?

– Конечно, знаю! Я уж всю округу, все ходы-выходы назубок выучил, – отмахнулся Там и, обхватив обеими лапками верёвку, заскользил вниз.

– Я и тебе яблоко принесу! – крикнул он, выбегая в коридор.

Выскочив из полумрака дома на улицу, мышонок даже зажмурился. Весь двор был залит солнечным светом.

«Вот бы всегда так! – улыбнулся он. – А то дожди, ветра…»

Там вприпрыжку сбежал с крыльца и завернул за угол библиотеки. Здесь, на заднем дворе, у Сан Сеича рос маленький огородик, обнесённый зелёным забором. Забор был старый, некоторые жерди болтались на одном гвозде, а одной вообще не было. К этой-то дыре и поспешил мышонок. За забором стоял заброшенный сад, полный вкуснейших маленьких яблочек, попадавших на землю. Собирать их в густой крапиве было не очень удобно, но зато безопасно – мышонка никто бы не заметил.

Там уже нырнул было в дыру, как вдруг над самой его головой пронеслась стайка воробьёв. Птички верещали так испуганно, что мышонок остановился.

– Чего это они? – сказал он и глянул туда, откуда прилетела стая.

Справа от огорода была та самая местная помойка, про которую они говорили с Пушкиным. А на самом верху помойной кучи сидел огромный чёрный кот. Он сидел спиной к Таму и что-то внимательно разглядывал.

– Косак… – прошептал мышонок и вздрогнул. Под его лапой хрустнула ветка.

Кот обернулся.

– Здорово, мелкота! – промурлыкал Косак и прищурился своим единственным глазом.

От этого прищура у Тама мурашки побежали по спине.

– З-з-здрасьте, – пискнул он.

– За яблоками собрался?

– Ага, за ними… – Там уже занёс лапу, чтобы скрыться в дыре, как вдруг услышал:

– А сыр будешь?

Там замер. В голове его всплыли слова Пушкина: «Каждое слово его – это ложь…» «Врёт он про сыр. Конечно, обманывает. Разве что глянуть… Одним глазком».

– Голландский сыр, целый кусище, – донеслось с помойки.

Косак отступил в сторону, и мышонок увидел на вершине кучи большой жёлтый ломоть. Солнце просвечивало сквозь дырочки и зайчиками прыгало по чёрной шерсти кота. А сам сыр так сиял, что прямо светился изнутри, как золотой. Там даже рот открыл от удивления.

– Но… – промямлил он, – это же ваш… ваш сыр…

– Да в меня столько не влезет, – рассмеялся кот и задорно подмигнул мышонку своим зелёным глазом. – Угощайся.

Мысли белками прыгали в голове Тама, но сам он уже шёл к заветному лакомству. «Зачем он меня угощает? Может, нападёт? А я в крапиву юркну. А вдруг не успею? А может, он добрый? А Пушкин как же?»

Но кот нападать не собирался. Он отступил чуть в сторону и уселся поудобнее, обернувшись хвостом.

Там осторожно отломил кусочек.

– Ты не стесняйся, откусывай побольше, – подбодрил его Косак.

– А вы?

– А я потом. Я пока не голоден. Ещё успеется… – задумчиво проговорил кот.

Сыр был до того вкусный, что, уплетая его, мышонок вовсе забыл об опасности. Наконец он вытер лапкой усы.

– Спасибо вам. Вы такой добрый. Как Пушкин, прямо…

При имени Пушкина Косак заметно обеспокоился.

– Ты что, с ним знаком?

– Ещё бы! – рассмеялся мышонок. – Я у него живу. Ну, то есть, мы с ним вместе живём, у Сан Сеича. А вы тоже Пушкина знаете?

– У нас его все знают и уважают, – серьёзно сказал кот. Он вдруг встал и заозирался по сторонам. – Он в нашем районе старейшина, можно сказать. А ты куда собрался?

– Да мне пора… – Там вдруг почувствовал себя неуютно. Заговорив о Пушкине, он снова вспомнил его предостережения.

– Ты бы посидел, отдохнул после обеда, – мурлыкнул кот. – Живот-то не болит?

– Нет-нет, не болит. Побегу я.

Тама вдруг пробил озноб. Что-то почудилось ему в словах Косака, что-то непонятное, нехорошее.

– Ладно, мелкота, – вздохнул кот. – Ещё увидимся. Привет Пушкину.

Мышонок думал забраться в сад, но, подойдя к забору, почувствовал себя очень усталым.

«Видно, и правда, объелся я этим сыром», – решил он и повернул к дому.

– Пушкин, а Пушкин! – позвал Там, вбежав в комнату.

Сонный Пушкин свесил мордочку с буфета:

– Уже вернулся? А яблоко где?

– Да что яблоко! Я тебе такое расскажу! Я с Косаком познакомился. Мы обедали!

– Как – с Косаком?

Старый крыс кубарем скатился с буфета.

– Ты что? Где? Когда?

– Да вот только сейчас, там… – Мышонок махнул лапкой. – Сыр ели вместе. То есть я ел, он угостил.

Он потупился, а потом поднял на Пушкина виноватые глаза: – Нельзя было?

– Да при чём тут нельзя! – Пушкин в отчаянии всплеснул лапами. – Косак злой, понимаешь? Тут какое-то коварство, умысел тут! Тут…

Пушкин стоял, нахмурясь, и нервно покусывал ус.

– А ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он.

– Я… Да вроде бы… – ответил Там. И вдруг покачнулся. У него закружилась голова. Он ухватился лапами за угол буфета. Потом сел на пол. – Что-то не очень, – выдохнул он. – Живот больно.

– Ну, я так и знал! Так и знал! – причитал Крыс, суетясь вокруг Тама. Он подтащил к буфету половичок и подстелил его мышонку под голову.

– Что знал? – вяло проговорил мышонок.

Живот болел всё сильнее. А теперь и подташнивать стало.

– Этот подлец на тебе эксперимент ставил.

– Как это?

– Да очень просто. Проверял он – хороший тот сыр или испорченный. На тебе проверил, чтобы самому не потравиться. Ах ты ж, беда какая…

Там сел и уставился на Крыса. Он был так потрясён, что даже про болезнь забыл.

– А разве это бывает? Чтобы такая злость в существе водилась?

– Эх, ещё как бывает… – вздохнул Пушкин.

– Постой, постой, – забормотал Там, морщась от боли, – так он же… он же и не знает, что сыр испорченный. Я же нормально уходил, как здоровый… Он же сейчас…

Мышонок вскочил и, спотыкаясь, бросился к двери.

– Куда?! – завопил Пушкин.

Но Там уже не слышал. Он спешил на улицу.

Косак как раз намеревался приступить к обеду. Проводив мышонка и убедившись, что сыр свежий, он сразу хотел съесть его. Но тут, как на зло, на помойку залетела большая ворона и чуть было не утащила обед. Подравшись с вороной и отстояв добычу, Косак вонзил когти в сыр и уже собрался откусить…

– Стойте! Стойте! – кричал Там, размахивая лапами. Он из последних сил бежал к помойке. – Сыр отравлен! Не надо!

Наконец Там добежал до оторопевшего кота.

– Не ешьте его… Я отравился… Пожалуйста, не ешьте… – простонал он.

– Ты что? – не понял Косак. – Ты меня спасать пришёл? Ты – меня? Спасать?

Там хотел ответить. Но тут у него всё поплыло перед глазами. Он сделал ещё шаг. Зацепился лапой за веточку. И упал без чувств.

Мышонок не видел, как на помойку выскочил озверевший от гнева Пушкин. Не видел он, как Пушкин орал на Косака и даже цапнул того за нос. Не видел, как сам Косак оправдывался и извинялся, а старый крыс в ответ только рычал.

Пушкин на закорках принёс его домой. Сан Сеич, увидев больного Тама, достал из шкафа большую старую варежку, и они с крысом соорудили внутри буфета пушистый лежачок, чтобы Таму было потеплее. До самого вечера хлопотал Пушкин возле больного мышонка. Уже стемнело, когда тот пришёл в себя.

Теперь он лежал внутри варежки, высунув только мордочку и сосредоточенно грыз дубовую корку. Ту самую, которую Мама дала ему в дорогу, на случай проблем с животом. Чувствовал он себя уже получше. Рядом сидел Пушкин и внимательно смотрел на него грустными глазами. Сан Сеич зажёг в комнате настольную лампу, лучи её просвечивали сквозь цветные стёклышки и ложились на морду крыса пёстрыми пятнами. Было так уютно лежать в тёплой варежке, рядом с хорошим другом.

– Пушкин, – тихо проговорил Там, – я всё никак не пойму: что же у него, у Косака этого, внутри? Чернота, что ли, одна, а?

– Эх, дружок! Может, так оно и есть, одна чернота.

– Нет, Пушкин, нет. – Там тронул крыса за лапу. – У Косака не чернота внутри. Я не верю в черноту. У него внутри беда. Его кто-то сильно-сильно обидел. Всё равно что заколдовал в беду. Ему бы помочь… – вздохнул мышонок.

– Не знаю, что там внутри Косака, – сказал Пушкин и погладил Тама между ушей, – а внутри тебя, малыш, только свет. Светлый ты зверь.

Пушкин дёрнул себя за ус:

– Спи, малыш. Доброй тебе ночи.

Там закрыл глаза. Вернее, они сами закрылись.

А старый крыс потеплее укутал его и тихонько полез по верёвке на свой этаж спать.