Мышонок Там проснулся ещё затемно. Он долго лежал, прижавшись к тёплой спине брата, и слушал его ровное дыхание. Рядом с Никанором было так уютно!

Мысли в голове Тама тоже были спокойные: «Пушкин-то спит ещё, и Сан Сеич, и Косак с семейством, и Лопух с Космосом в будке спят, наверное…»

С улицы иногда доносилось тихое шуршание шин по тротуару. «Кто-то уже едет на машине, по делам, в такую рань…» – сонно думалось ему. За окном, в кроне липы, робко зачирикала ранняя птичка. Первые лучи пробрались в комнату и заиграли в цветных стеклышках буфета.

«Вот и не увижу этого больше. Хоть последний раз полюбуюсь…» – думал мышонок, вглядываясь в красные и зелёные огоньки.

Вдоволь насмотревшись, он осторожно, чтобы не разбудить брата, выбрался наружу и полез вверх по верёвке, к комнатке Пушкина. Крыс спал, весь укутавшись, и чуть похрапывал. Из-под пледа торчала только мордочка с седыми усами.

Там глядел и вспоминал, каким странным и даже опасным показался ему Пушкин давно-давно, на мосту, под ночным дождём.

– А теперь совсем родной. Почти как Папа… – улыбнулся мышонок.

Ему так хотелось погладить крыса, он даже лапку протянул, но всё же удержался.

– Ох, Пушкин… – вздохнул мышонок и полез вниз.

В коридоре он остановился у печи, возле кошачьей коробки. Котята уже выросли. Они еле помещались внутри и лежали кто сверху мамы, кто друг на друге. Косак, развалившись, спал снаружи. Рядом, уткнувшись носом в папин живот, сопел толстый Марсик.

– Что? Прощаешься? – Никанор подошёл так тихо, что мышонок не заметил.

– Да, – ответил Там. – Вот этот малыш – самый сорванец. – Он легонько погладил Марсика.

– Этот малыш уже вдвое больше тебя, – улыбнулся брат.

– А для меня всё равно малыш. Я бы ещё к Сан Сеичу заглянул, да у него дверь закрыта…

Никанор протянул Таму красный рюкзачок.

– Ну? Пойдём, что ли?

Там кивнул, накинул рюкзак на плечи и, уже уходя, в последний раз оглянулся: в конце коридора, за приоткрытой дверью, виднелся старый буфет, и стёклышки его комнатки ещё светились то зелёным, то красным…

Выскользнув на крыльцо, мышата даже зажмурились – такое яркое и солнечное утро стояло на дворе.

Чуть шуршали ветвями облетевшие липы, в лужах синело небо, а в одной луже отражалось солнце, и она сверкала, как золотая.

– Ух ты! Красота! – рассмеялся Никанор.

– Тише, – шикнул Там, – собак разбудишь.

У крыльца из новой собачьей будки свешивалась морда спящего Лопуха. А рядом торчала покатая башка Космоса. Белый ротвейлер жмурился и причмокивал во сне.

– Прямо сияет от счастья, – прошептал Там. – Прощай, вожак.

Он обернулся к Никанору:

– Ты обожди минутку, я до лип добегу. Галку поблагодарить надо.

Там уже было спрыгнул на ступеньку, как вдруг по крыльцу, словно змея, скользнула верёвка, что-то хлопнуло, и…

– Бабах!

Мышата очутились в полной темноте. От неожиданности оба замерли. Потом Там сделал шаг.

– Ой! – Он ткнулся лбом в твёрдую стенку. – Никанор, ты тут?

Он пошарил лапами, ухватился за что-то и дёрнул.

– Ай! Хвост оторвёшь! – пискнуло рядом.

– Извини. – Там нащупал брата, крепко взял его за лапку. – Так. Значит, мы оба тут. Только вот где – непонятно.

– Может, мы… в ловушке? – осторожно спросил Никанор.

– Нет, ну это как-то даже слишком! – возмутился Там. – Это уже чересчур.

Свободной лапой он ощупал стенку с одной стороны, с другой, с третьей…

– Похоже, правда попались.

– Ещё как попались! – раздался бодрый голос снаружи. – Именно попались и именно – в ловушку! – Голос был гнусавый и очень противный.

Мышата испуганно замолчали.

– Что? Молчите?! Страшно вам, мелюзга мышачья… – ехидничал тот, за стенкой. – Ну, пора уж и позавтракать!

– А давай-ка их приготовим сначала, – предложил другой голос, – а потом уж, готовеньких, съедим?

Тут мышонок Там вдруг до того разозлился, что прямо рассвирепел. Он со всей силы стукнул кулаком в стену:

– Вот только попробуйте! Меня тут уже и ели, и травили, и топили! Хватит! Мы сами вас всех сейчас! Давай, Никанор, налегай!

Мышата разбежались и что было мочи шарахнулись в стену коробки.

Коробка покачнулась… и опрокинулась. А братья кубарем скатились с крыльца прямо в лужу.

– Сюр-приз! – услышали они.

– Сюрприз!

– Сюрприз!

Вокруг них скакали, прыгали и хохотали Косак, Пушкин, Лопух, Клякса, Космос и все семеро котят.

В воздухе кружила Главная Галка.

– Ну вы даёте! – только и смог сказать Там.

Он хотел рассердиться, но потом увидел смеющегося брата, улыбки друзей…

И сам захохотал, сидя посреди лужи.

Когда все насмеялись и отряхнулись, Там спросил:

– Как же так? Вы же спали. Я сам видел.

– Ох, так трудно было притворяться, – признался Пушкин, – особенно подглядывая за твоей грустной физиономией.

– А я вообще еле сдержался, – ухмыльнулся Космос, – всё жмурился, жмурился, а самого смех разбирает…

– Ты придумал? – Там пихнул в бок Косака.

– А то кто ж ещё! – прищурился кот. – Как Пушкин сказал, что вы уйдёте, я сразу решил: нельзя вас отпустить, не простившись. Вот я ловушку и смастерил – коробку от торта, с верёвкой. А Лопух с Космосом репетировали – гнусные голоса тренировали под моим руководством.

– Ага, полночи нас мучил, – буркнул Лопух, – ещё противнее, ещё гнусавее давайте…

– А голоса и впрямь жуткие, а? – Космос скорчил рожу и зашепелявил: – «Мелюзга мышачья…»

– Правда.

Там погладил ротвейлера по розовому носу.

И тут заметил верёвочку у него на шее, ту, которую он сам повязал.

– Как же ты без бубенчика?

– Да на что мне он? У меня теперь вон сколько бубенчиков, – он оглянулся на всю компанию, – с ними не соскучишься.

– Это уж точно, – кивнул Пушкин. Потом сунулся в кусты и достал какой-то мешочек. – Ты уж прости, не мог я от всех твой уход скрывать. – Он раскрыл мешочек. – Мы тебе вон что приготовили…

Пушкин запустил лапу внутрь и достал палочку – с одной стороны она была тоненькая, а с другой чуть толще.

– Это от меня, – Галка опустилась рядом с мышатами, – бенгальский огонь. Если вот тут зажечь, будет фейерверк.

– Ох, Галка, спасибо тебе! За всё, за всё.

– А это вот… – Пушкин порылся в мешочке, – я припас.

И он протянул Таму маленькое круглое стёклышко.

– Лупа называется. Если луч поймаешь, можно и костёр развести.

– А мой, мой-то где? – заволновался кот.

– Сейчас, погоди… – И Пушкин вытащил из мешочка кусок золотистого сыра.

Там принюхался и даже зажмурился от удовольствия.

– Надеюсь, не отравленный? – подмигнул он коту.

– Да ну тебя, – потупился Косак, – придумаешь тоже… Самый лучший.

– Там на дне ещё кое-что, – сказал Пушкин, складывая подарки и завязывая мешочек, – но это ты уж дома посмотришь.

Мышонок стоял, глядел то на друзей, то на мешочек, лежавший перед ним, разводил лапками…

– Я не знаю… – шептал он, – что сказать, не знаю…

Вдруг дверь библиотеки распахнулась.

– Это что это тут за собрание, ни свет ни заря? – И на крыльцо вышел Сан Сеич. Он подслеповато щурился, ища в кармане очки.

Звери расступились, посреди двора теперь стояли только мышата. Библиотекарь подошёл, нацепил очки, присел на корточки.

– Что, уходите? – спросил он и потрогал пальцем рюкзачок на плечах Тама. – Вижу, собрались уже…

Там наклонился к самому уху Никанора и зашептал:

– Давай ему подарим, подарим! Лупу давай подарим?

– Нельзя-я-я, – прошипел Никанор, – Пушкина обидишь. Лучше свистульку!

– Так она ж твоя.

– Ну и что! Дари, говорю.

– Эх, – вздохнул Сан Сеич, – опять пищат, и опять ничего не понятно…

Там достал птичку, положил перед библиотекарем и чуть отступил. Тот пальцем подтолкнул свистульку обратно, поближе к мышонку. Тогда Там уже двумя лапами двинул её под самые ноги Сан Сеичу.

Библиотекарь подобрал птичку, покрутил в руках.

– А-а-а-а… так это мне, что ли?

Мышата закивали.

Тут из кустов высунулась морда собаки Фроси. Она хотела уже выскочить на двор, но, увидав библиотекаря, приостановилась и теперь отчаянно сигналила мышатам, размахивая ушами.

– Сейчас! – Там вскинул на плечи рюкзак. Никанор подхватил мешочек.

Мышонок Там оглядел двор. Пушкин стоял возле лужи и кивал ему, уходи, мол, а то опоздаешь. Кот Косак, сидя на крыльце библиотеки, щурился и хитро улыбался. Белый ротвейлер Космос лежал возле будки и чуть повиливал куцым хвостом.

– Трики-трики-трам! – крикнул мышонок и подпрыгнул.

Фрося жалась возле кустов и нетерпеливо переступала с лапы на лапу. Никанор уже сидел на ней верхом.

Там попятился к кустам.

– Трики-трики-трам! – крикнул он ещё раз, карабкаясь на спину собаки.

Как только мышонок уселся, Фрося развернулась и рысью бросилась вон со двора.

– Трики-трики-трики-трам! – донеслось уже из-за поворота.

Собака Фрося мчалась по переулку. Мышата что было сил вцепились лапками в собачью шерсть. В ушах у них свистел ветер.

А старый библиотекарь Сан Сеич стоял посреди двора, грустно улыбался и свистел в свистульку.