– Да отстаньте вы от меня! – бурчал Там сквозь сон.

Кто-то всё пихал его чем-то холодным под бок, но просыпаться совсем не хотелось.

– Вставай же ты, наконец! – Сердитый рык раздался над самым ухом.

Мышонок открыл один глаз. И увидел большой мокрый нос.

Открыл второй – прямо над ним на диване стоял Лопух.

– Ну что такое… – проворчал Там и перевернулся на другой бок.

Он уже собирался зажмуриться, чтобы чуток доспать… Но увидел бутылку. Пустая бутылка медленно плыла мимо, прямо у него перед носом.

– Ого! – Мышонок сел, протирая глаза.

Вся изба была затоплена. Вода плескалась у самого дивана и уже подмачивала подушки. Бутылка доплыла до стола, булькнула и потонула.

– Во как… – пробормотал Там.

– Да уж, – согласился Лопух.

Мышонок огляделся:

– А Космос где?

– Так мы давно на чердак перебрались, там сидим. А ты всё спишь. Космос меня вниз отправил. «Тащи его сюда, – говорит, – а то он так во сне и утонет». Залезай, что ли, на спину.

Лопух, по пузо в воде, добрёл до лестницы. Там, сидя у него на загривке, поджимал лапы, но всё равно промок. Оказавшись на чердаке, мышонок тут же побежал к слуховому окошку и выглянул наружу.

– Это уже не Грязево… Это уже Утонулово, – попробовал он пошутить.

– Не смешно, – заметил Космос.

Он сел рядом и мрачно уставился в окошко.

Деревни больше не было. Вокруг, куда ни глянь, плескалось мутное, бурливое озеро. Одни только столбы да верхушки деревьев ещё торчали над водой. Другой берег теперь еле виднелся.

– Лапа-то твоя как? – спросил Там.

– Болит, видно, от сырости. Да что лапа, – вздохнул пёс, – я бы туда и здоровый не доплыл.

– Ну, чего там? Дайте взглянуть, – ныл Лопух.

Он тоже пытался высунуться в окно, но рядом с мощной башкой вожака его голова никак не пролезала.

– Да чего глядеть? – отмахнулся Космос. – На крышу лезть надо. Если кто и приплывёт, там нас хоть заметят.

Один за другим они выбрались на крышу. Хромой Космос лез последним. Он с трудом протиснулся в узкое окошко. Рама треснула, вывалилась наружу и, съехав по шиферу, плюхнулась в воду.

– И это всё? Всё, что осталось? – тявкнул Лопух, оглядываясь.

– Ага, – бодро ответил Там, карабкаясь на печную трубу. Он влез на самый верх и сел, свесив лапы. – Так это даже хорошо, что только наша крыша торчит. Смотри, Лопух: озеро, посреди – крыша, а на ней – мы. Отовсюду видать!

– Было бы кому смотреть… – хмыкнул Космос, осторожно устраиваясь на покатом шифере. – Так, давайте договоримся. Я на этой стороне крыши – сюда гляжу, ты (он кивнул Лопуху) на другой стороне – туда смотри, а ты, Там, с трубы – вон за тем берегом следи. Как что заметите – сигнальте.

Вожак, потоптавшись, уселся и замер. Там и Лопух тоже заняли свои позиции.

«Как тихо… – думал мышонок, изо всех сил всматриваясь в тот берег. – В городе суета, шум. Я-то злился: „До чего этот шум надоел, посидеть бы в тишине“. А вон она какая бывает, тишина… Прямо страшная».

Там всё смотрел и смотрел на ту сторону. Смотрел до слёз, до рези в глазах. Но в пасмурной дали виднелись только прибрежные кусты, кучи бурелома и, совсем уж у горизонта, призрачно маячил лес.

– Не могу я так, – вдруг заныл Лопух.

– Ну, чего ещё? – отозвался Космос.

– Крыша скользкая, лапы сползают… – ныл пёс. – Съезжаю я, съезжаю…

– Чего это я не съезжаю, а ты съезжаешь?

– Ты толстый и лапы короткие – вот почему.

– А ты суетливый и вертлявый. Прекрати там елозить.

– Ничего я не еложу… – ворчал пёс и продолжал ёрзать по шиферу.

– Угомонись! Или мы тебя за хвост к трубе привяжем.

Лопух затих. Но уже через минуту стал снова подскуливать.

Он скулил всё громче и громче, потом перешёл на вой…

– Я его сейчас укушу, – прорычал вожак, вставая.

Там тоже оглянулся.

Далеко-далеко, у самого берега в волнах качалась лодка.

Дальше началась сущая неразбериха.

Все трое скакали, лаяли, пищали и выли. Даже хромой Космос, забыв про лапу, прыгал так, что сам чуть не свалился с крыши.

– Я же говорил, скользкая, – успел ввинтить Лопух, но его не услышали.

В общей суматохе мышонку отдавили лапу. Лопух так размахивал ушами, что одно ухо попало в рот Космосу и тот чуть не откусил его. Но было уже не до обид. На лодке их наконец заметили. Какие-то люди замахали руками…

– Плывут, – отдуваясь, улыбался Космос, – к нам плывут!

– А я говорил, – Там морщился, растирая отдавленную лапу, – говорил. Это всё Пушкин!

Вожак толкнул Лопуха в бок:

– А чего ты выл-то, как дурак? Я же сказал – сигнальте!

– Так я и сигналил, как мог. Я дар речи потерял от радости.

Лодка приближалась, ныряя в волнах.

– Смотрите, там Фрося! – закричал Там. – И Вакса с ней, и… ой, это же Тигрищев!

Действительно, в лодке был сам директор цирка Тигрищев. Он стоял на носу и зорко смотрел вперёд из-под руки.

Сейчас Тигрищев был похож не на директора, а на отважного капитана самого дальнего плавания. Даже его директорская фуражка вполне бы сошла за капитанскую.

Так что для полного сходства ему не хватало только подзорной трубы.

– А на вёслах-то кто? – щурился, пытаясь разглядеть, Космос.

– Кажется, Кеша, – ответил Там, – да, точно. Хозяин их, – пояснил он.

Когда лодка причалила, первой на крышу выпрыгнула Фрося. Она съезжала на мокрых лапах, скребла по шиферу когтями, но всё же влезла к самой трубе.

– Все живы? Все целы? – лаяла она.

– Все, все! – Там обнимал её за лапы. – Фрося, я… я… – Он уже не находил слов и только смеялся и целовал собаку в чёрный нос.

Кеша вылез на крышу и стал надевать на псов ошейники.

– Ни к чему это, – ворчал Космос, подставляя шею, – да ладно уж, если хотите…

– А мне нравится, – крутил головой Лопух, – красивый ремешочек! Я о таком только мечтал.

Мышонок уже немного пришел в себя.

– Фрось, а как всё вышло-то? – спросил он. – Вас Пушкин позвал?

– Конечно, он. Примчался на рынок, задыхается, глаза перепуганные, лапы в кровь стёрты…

– Бедный Пушкин! – ахнул Там.

– Да ничего, успокоила я его. Потом в цирк помчалась, к Ваксе. А уж там, как мы с Ваксой к дверям кинулись, Кеша понял, что дело неладно, за нами побежал. А мы – галопом к озеру. Следом, конечно, Тигрищев увязался, он у нас въедливый – ого-го как за всем следит! У озера мы в воду бросаться стали, чтобы поняли они – туда надо. Тут Тигрищев отличился – лодку у рыбака забрал, он такой командир – поди ослушайся! «Спасатели мы!» – кричал. Рыбак ему: «Кого спасаете?» А он: «Сами не знаем!» Тот только рот от удивления разинул.

– А Пушкин-то где?

– Рвался он, да не взяли мы его. Пусть отдохнёт. Он тебя дома дожидается.

– Все на посадку! – раздался звонкий голос капитана-директора.

Кеша и псы запрыгнули в лодку.

– Давай-ка ты у меня в шерсти спрячешься, – Вакса подставила мышонку спину, – а то Тигрищев наш мышей боится.

– Да ну? А вроде отважный такой.

Там уже влез на спину собаки, но вдруг соскочил обратно.

– Постой, я сейчас. Я там одну вещь забыл. Я мигом!

И он опрометью бросился на чердак. «Свистулька, Никанор, подарок», – стучало в его голове.

Комнату теперь затопило почти до потолка. Лестницу тоже. Оставались только три верхние ступени. Но верхняя полка со свистулькой была совсем рядом, и туда вода пока не добралась. «Допрыгну», – решил Там. Он соскочил на последнюю ступеньку, разбежался и прыгнул. В последний момент, ухватившись лапками, он выбрался на полку, схватил свистульку…

– Там! Там! Где ты? – донеслось с крыши.

«Эх, обратно не допрыгну, тяжёлая она», – сообразил Там и сиганул в воду. Он с трудом доплыл до лестницы – грести пришлось одной лапой, другой он обхватил птичку.

Мышонок уже взбирался по ступеням, когда услышал голос Тигрищева:

– Отдать швартовые!

Там не знал, что это значит, но рванул вверх так, что поскользнулся и чуть не упал.

– Сейчас, сейчас!

Выбравшись на чердак, он добежал до окошка, выложил птичку на крышу, подтянулся на лапках, вскарабкался, обхватил свою ношу, встал, сделал шаг вперёд… И замер.

Крыша была пуста. А далеко в волнах, подпрыгивая и качаясь, плыла лодка.

– Уплывают… – выдохнул мышонок. Птичка выпала у него из лапок.

Он слышал, как собаки лаяли, пытаясь убедить людей вернуться. Он видел, как Фрося и Космос бросились в воду и как Тигрищев выловил их, ухватив за ошейники…

Только когда у мышонка перехватило дыхание, он понял, что всё это время кричал, в надежде, что его заметят. Кричал так, что охрип, и теперь изо рта вырывался лишь сиплый писк.

Кеша всё грёб, и лодка всё удалялась, удалялась. А собаки лаяли, лаяли. Потом всё слилось в одно тёмное пятнышко у того берега. Стало тихо. Только вода хлюпала и плескалась о шифер.

– Не заметили… – прохрипел мышонок. – Уплыли.

Он стоял у воды и смотрел туда. Но почему-то не плакал. «Наверное, бывает так, что уже не до слёз», – подумалось ему.

Когда тёмное пятнышко совсем исчезло, мышонок отвернулся и медленно побрёл вверх. Вода понемногу прибывала, затопляя крышу. Но Тама это не волновало. Он уже так устал бояться и надеяться, что чувствовал теперь только пустоту и печаль. «И свистулька, наверное, утонула», – равнодушно подумал он, оглядывая крышу. Нет, птичка лежала на шифере, зацепившись за гвоздь, почти у самого окна. Он забрался туда, поднял её и прижал к себе.

Мышонок плохо помнил, как он провёл этот день. Он был тогда словно во сне, в очень грустном сне. Кажется, он лежал у воды и, подгребая лапой, пытался подтянуть к себе хоть какую-нибудь доску, кажется, лазил по чердаку, ища таз или миску. Наверное, он надеялся уплыть… Но всё это было словно в тумане. Лишь вечером Там немного пришёл в себя. Вода поднималась всё выше, и он сообразил, что скоро на поверхности озера останется только труба.

– В ней и заночую, – решил Там.

На чердаке он собрал старые тряпки, плотно набил ими трубу, так, что получилась пробка, но внутри осталось ещё немного места. Когда стемнело, мышонок забрался в своё укрытие, улёгся. И обнял птичку-свистульку.

– Должно быть, вот так и Космос… – прошептал он, – приходил вечерами, обнимал свой бубенец и звенел в него. У него был только бубенец, а у меня – птичка… – И он дунул в свистульку.

Раздался тоненький свист. Мышонок дунул ещё раз и ещё. Свист был то весёлый, то грустный…

– Ну, хватит, – пробормотал он, – устали мы с тобой, птичка. Давай спать.

И Там закрыл глаза.

Спал он крепко-крепко. А под утро ему приснился чудесный сон. Ему снилось, что кто-то залез в трубу и тормошит, тормошит его. А он открывает глаза и видит перед собой Никанора. А Никанор и смеётся, и плачет. А он говорит: «Ты не плачь, ты же меня уже спас». А Никанор отвечает: «Просыпайся, нам пора». – «Нет, – заволновался Там во сне, – ты не уходи. Ты снись мне и дальше. Ну, пожалуйста, ещё немножечко…»

Вдруг Никанор очень больно ущипнул его за ухо. Так больно, как во сне и не бывает.

– Ой! – пискнул Там. – Ты чего?

– А как тебя будить? Нам уплывать пора, а ты заладил: «Снись да снись!»

Мышонок сел и, открыв рот, уставился на брата. Потом осторожно ощупал его:

– Что, правда настоящий, что ли? Мой брат?

– Да твой, твой. Настоящий, только мокрый.

Никанор забрался на край трубы и протянул ему лапку:

– Вылезай уже. Нас ждут.

Там ухватился за брата и выбрался наверх.

У самой трубы в воде качалась лодка. А через борт свешивалась мордочка Пушкина, рядом ухмылялась широкая морда Космоса, а чуть выше белело взволнованное лицо Сан Сеича. На плече у Сан Сеича сидел Косак. А надо всем этим ярко светило солнце.

Там улыбнулся им всем. Потом покачнулся. И потерял сознание.