В жизни библиотеки и её обитателей наступили тихие времена. Пришёл октябрь, а дожди всё лили и лили на погрустневший город Холмогоры.

Мышонок с крысом так устали от приключений, что день за днём сидели дома и бездельничали. Да и хлопот никаких не предвиделось. Кошка Клякса с котятами была окончательно принята в семью. Заботливый Сан Сеич взял бы в дом даже Косака, но тот слишком ценил свою свободу.

– Не место мне в ваших гостиных, – гордо фыркал он. – Забегу как-нибудь, на огонёк.

Впрочем, на огонёк он забегал каждый вечер и сытно ужинал вместе со всей компанией.

У Фроси жизнь тоже наладилась. По выходным она репетировала вместе с Кешей и Ваксой новую цирковую программу. Её приняли в труппу, а директор Тигрищев даже выдал ей белый ошейник с биркой, на которой было написано «Артистка Фрося». Фросины собаки также участвовали в репетициях и старались изо всех сил. В рабочие дни вся стая охраняла рынок. Теперь директор Картошкин проникся к ним таким почтением, что принимал, как дорогих гостей, Фросю именовал Ефросиньей и жмурил свои рыжие усы. Улыбаться усами он пока не научился, но жмурился ими очень даже приветливо.

Белый ротвейлер Космос уже две недели не появлялся в Холмогорах.

– Небось отлёживается в своём грязном Грязеве, – ухмылялся Косак.

Скучать Таму не приходилось. Котята подросли, и мышонок целыми днями играл с ними то в салки, то в прятки.

В одной игре участвовал даже старенький крыс. Называлась она «Капли». Малыши вслед за Тамом забирались на буфет и устраивались на самой верхней полке, против большого окна. Все внимательно смотрели на стекло, усыпанное дождевыми каплями. Каждый выбирал себе капельку на самом верху стекла. Там командовал: «На старт», – и начинались бега. Все капли стекали вниз, но одни бежали быстро, а другие медленно. Побеждал тот, чья капля добегала до самого низа первой. Иногда капелька натыкалась на соринку и замирала.

– Ну же! Ну! – понукал её нетерпеливый игрок.

Пёстрики даже пытались стучать по стеклу, но Там запретил, так что потом котята играли, заложив лапы за спину.

Пушкин до того увлёкся бегами, что чуть не подрался с Марсиком, когда их капли пришли к финишу одновременно. Мышонок еле помирил их. В общем, игра была захватывающая.

Вечерами Сан Сеич растапливал печь, а Там усаживался тут же, возле кошачьей коробки. Он рассказывал малышам про Лунёво: о козе Майке, коте Батоне и кошке Крышке, о потопе и о путешествии по реке. Печка уютно потрескивала, сквозь щель в дверце мелькали весёлые огоньки.

Хорошо жилось в доме библиотекаря! Но почему-то на душе у мышонка было невесело. И с каждым днём эта странная печаль всё сильнее сжимала его сердце. Он сам не понимал, откуда она берётся, и старательно скрывал её ото всех. Только Пушкин иногда вдруг тревожно посматривал на друга.

«Смеётся, – думал он, – а глаза грустные».

Однажды вечером Там забрался в свою буфетную комнатку. Он уже улёгся, но вдруг что-то кольнуло его в спину. Мышонок сел, запустил лапку под лежачок и нащупал там свой рюкзак.

«Ну конечно, я ведь сам его туда засунул. Что же это колется?» – гадал он, развязывая тесёмки.

Рюкзачок был почти пустой. Орехи Там давно съел, бубенчик отдал… Но на дне его ещё лежало что-то остренькое. Там пошарил лапкой и вытащил наружу маленькую дубовую корочку.

– Вот оно что… Мамина корочка… Чтобы живот не болел.

И тут мышонок понял, что за тоска поселилось в его сердце. Потому что сейчас его сердце сжалось так, что он охнул.

– Я хочу домой, – прошептал Там. И заплакал.

Всё следующее утро мышонок ходил тихий и серьёзный.

«Пора возвращаться, пора возвращаться…» – крутилось у него в голове.

«Но как же я брошу старого Пушкина? А Сан Сеич? А Косак? А Фрося? Нет, это невозможно. Остаюсь», – решал он и на миг успокаивался. Но тут же ему представлялся Никанор, терпеливо глядящий на дорогу, грустная улыбка Мамы, Папа, утешающий её по вечерам…

И мышонок снова слонялся из угла в угол и думал, думал.

Котята пробовали отвлечь его, дёргая за хвост, но Там даже не замечал этого. Им надоело, и они полезли на буфет играть с крысом в капли.

– Знаешь, Пушкин, я, пожалуй, сбегаю в цирк. Мне бы с Ваксой повидаться, – сказал Там, задумчиво теребя краешек обоев у дверей.

– Так ведь дождь же…

– А мне всё равно.

Пушкин внимательно поглядел на друга.

– Ну иди.

– А дядя Там что – заболел? Чего это с ним? – спросил Марсик, когда мышонок ушёл.

– Не чевокай, – отрезал Пушкин, – за каплей следи давай.

– Сам следи, – фыркнул котёнок, – ты уже выиграл, а даже не заметил! Может, ты тоже заболел?

– Может быть… – вздохнул крыс.

К вечеру мышонок вернулся. Он тихонько проскользнул мимо котят, дремавших в коробке, и вошёл в гостиную. Пушкин всё ещё сидел на буфете и глядел в окно. За окном по стеклу скучно скребла туда-сюда мокрая ветка.

Там забрался наверх, сел рядом.

– Знаешь… – начал он, помолчав.

– Знаю, – тихо ответил Пушкин. – Ты возвращаешься.

– А как… – Там запнулся, – как ты узнал?

Крыс обнял мышонка лапой и прижал к себе.

– Когда-то ты должен был затосковать. Я этого ждал. Ты так рассказывал малышам о Лунёве, что было ясно: оно скоро случится. А ночью я слышал, как ты плачешь. Я старенький, но ещё не глухой.

– Ну, мало ли из-за чего плачут…

– Нет. Только по дому родному тоскуют так горько.

Каждый, кто странствует, должен вернуться домой. Так уж устроена жизнь, маленький странник.

– Пушкин… ты снова стихами говоришь… – сквозь слёзы прошептал Там.

– Это потому, что мне немного грустно. А ты-то что расплакался?

– Ты назвал меня «Маленький странник», – всхлипнул мышонок, – как в тот первый вечер. И я всё-всё вспомнил…

– Я тоже вспомнил. Вспомнил, как одиноко мне было раньше засыпать одному на буфетной полке, одному бродить по городу. А потом появился ты. И сделал меня счастливым.

– Счастливым?

– Конечно! Ведь теперь у меня есть Клякса, и котята, и Фрося. Даже Косак стал мне другом. А ещё у меня есть ты.

– Но я же ухожу…

– Нет, ты остаёшься. Навсегда. Вот тут. – И крыс указал лапой на своё сердце.

– Эй, ребята! – донеслось из коридора. В комнату заглянул Сан Сеич. – Марш на кухню! Я там оладушек нажарил!

– Вот-вот, самое время, – улыбнулся Пушкин, – хватит тут сырость разводить. Пойдём-ка поужинаем. Ты сегодня хоть что-нибудь ел?

– Не-е, забыл как-то.

Друзья стали спускаться с буфета.

– Кстати, а с Ваксой-то договорился? – спросил Пушкин, съезжая по верёвке. – Когда едете?

– Ты и об этом догадался? Договорился. У них в воскресенье премьера. А после они с Кешей в деревню поедут, отдыхать. Фросю с собой возьмут. И меня… – вздохнул мышонок.

Ему всё ещё было грустно.

В коридоре крыс легонько подтолкнул друга на кухню:

– Иди поешь, пока горяченькие. А я за Косаком сбегаю. Уж больно он оладушки любит…

– Косак, вылезай, – сказал крыс, постучав по кошачьей будке. – Ужинать пора.

– А что на ужин? – сонно отозвался кот.

– Оладушки.

– Оладушки? Это я завсегда мигом. – Кот выкатился наружу и облизнулся.

Они уже подходили к библиотеке, когда на крыльцо выскочил Там.

– Аникеев! Сан Сеич! Всех затопит! – кричал он. – Псы, Аникеев! Деревня!

Он так тараторил, что прямо захлёбывался словами.

Крыс и кот вытаращили глаза:

– Кого затопит? Аникеева? Какие псы? Что с Сан Сеичем?

– Да не Аникеева! – Там сердито топнул.

– Что случилось-то? – Пушкин тряхнул его за плечи.

Там остановился, сжал голову лапками.

– У нас есть другая брошенная деревня? Кроме Грязева? – Он с надеждой глянул на друзей.

– Нет, – замотал головой Косак. – Только Грязево.

– Оно одно и есть, – подтвердил крыс.

– Я так и знал!

Мышонок забегал взад-вперёд по крыльцу. Он весь дрожал.

– Там на кухне Аникеев с Сан Сеичем говорили про потоп, – отрывисто бросал он на ходу. – Пушкин, ты про дамбу рассказывал? Так вот, её достроили. И только что перекрыли!

– Ну? Так это хорошо… – не понял крыс.

– Ничего не хорошо! – крикнул Там. – Аникеев сказал: «Вода в деревню хлынет», Сан Сеич сказал: «Жалко», а Аникеев ему: «Так деревня же брошенная», а А-а-а-а-никеев, а Сан Се-се-се-ич-ич… – Мышонка так трясло, что он больше не мог говорить.

– Погоди. Это что же выходит… – Косак нахмурился, – всё Грязево под воду уйдёт? М-да… Космос и псы без жилья останутся…

– Какое там жильё! Ты что – не понимаешь? – Мышонок в отчаянье сжал кулаки. – Утонут они!

– Да ладно…

– Точно утонут! Туда такой поток хлынул, он деревню вообще сметёт! Сам слышал.

Мышонок на мгновение замер. И вдруг бросился с крыльца.

– Я предупрежу их! Я побегу! Я успею! – кричал он, прыгая по ступеням.

– Эх… – вздохнул крыс. Потом обернулся к коту: – Ты с нами?

– Не-е… – Косак отступил назад. – Я и плавать-то не умею. Я в потоп не полезу. Да и тебе не советую. Пушкин, ты ведь…

Но крыс уже не слушал. Он догонял Тама.

– Да не успеете вы, дураки! – крикнул им вслед Косак. Потом махнул лапой и побрёл в дом. Ему было почему-то стыдно. И оладушки есть совсем расхотелось.

Полночи мышонок и крыс добирались до Грязева. Непогода разыгралась не на шутку. По небу, как стадо чёрных лохматых козлов, мчались облака. Дождь лил стеной. Бешеные порывы ветра так мотали деревья, что на дорогу сыпались сучья, а последние листья срывались вниз и вихрями кружили по улицам.

Там с Пушкиным перелезали через ветки, преграждавшие путь, застревали в густой грязи, перепрыгивали промоины. Они еле продвигались вперёд и только на рассвете вышли к луговине, за которой лежала деревня.

Дальше дороги не было. Вместо луговины перед ними, бурля и взметая пену, мчался широкий поток воды. Поток этот водопадом обрушивался в низину и заворачивал прямо на деревню. Грязево еле виднелось там, в мутном рассвете. Друзья растерянно переглянулись.

– Гляди, – сказал Там, указывая куда-то лапкой.

Правее, вдоль кромки воды, металась стая диких псов. Они то вбегали в воду, то выпрыгивали из нее. Псы лаяли, лаяли…

– Что это с ними? – Мышонок и крыс поспешили туда.

– Все спаслись? – Там тряс за лапу псину Швабру. – Как вы?

– Космос там! И Лопух! – рявкнула та.

– Как же? Как же так? – ахнул Пушкин.

Собака нервно переминалась с лапы на лапу.

– Не доплыл Космос, назад вернулся. Лапу он поранил о гвоздь, хромой он. Не доплыл. А Лопух за ним. Сказал: «Не брошу». И тоже… А мы пытались, так сил не хватает…

Швабра потупилась. Другие псы, отряхиваясь от воды, молча отошли в сторону и сбились в кучу.

Мышонок прищурился, пытаясь разглядеть, что там, за рекой. Сквозь пелену дождя на том берегу еле маячили две фигурки. Там подошёл к самой воде.

– Пушкин, мы должны, должны… – твердил он, вглядываясь в даль.

– Давай залезай.

Пушкин стоял рядом по колено в воде и придерживал лапой широкую доску. В другой лапе он сжимал две палки.

– Выгребем как-нибудь!

И крыс первым вскочил на плот.

Как только они миновали волны у берега, поток сам понёс их в сторону деревни. Крыс и мышонок только успевали притормаживать вёслами, чтобы плот не перевернуло течением. Они проносились мимо водоворотов, торчащих из воды кустов.

Один раз плот подпрыгнул и застрял, налетев на корягу, так что Тама чуть не выкинуло в воду. Но крыс ловко оттолкнулся – их понесло дальше.

– Приготовься! – крикнул Пушкин, когда берег был уже близко.

Накатила волна, плот подбросило, швырнуло вперёд, а мышонок и крыс кубарем покатились в траву.

– Ты зачем приплыл? – спросил Космос, грустно глядя на мокрого Тама.

Пёс сидел на берегу, поджав раненую лапу. Рядом притулился Лопух. Он весь дрожал, то ли от холода, то ли от страха.

– Я не зачем, а за кем, – ответил Там. – Я за вами.

– А ты зачем? – Пёс глянул на Пушкина.

– Я за ним… – Крыс указал на Тама. – Не могу я его бросить.

– Понятно. – Космос вздохнул. – Лопух вон тоже за мной увязался. Значит, четверо нас на острове – один инвалид да три дурака, – подытожил он.

– Мы не дураки, – возразил Там. – Мы… мы лодку найдём!

– Нет тут лодок, – отрезал пёс. – А и были бы – что толку? Я уж пробовал, – он кивнул головой на старую дверь, валявшуюся у воды, – всё на берег выкидывает. Видали, как вас выбросило? Обратно уплыть не удастся.

– И что, кругом везде вода? – Мышонок всё искал выход.

– А стал бы я тут сидеть? Вода повсюду. Мы на острове.

– Пойду погляжу, может, на том краю течение потише.

Там побрёл вверх по склону.

Мышонок обошёл всю деревню. Поток с двух сторон огибал её, а потом сливался вновь, плеща и взбивая пену. Вокруг Грязева бурлило настоящее озеро. Некоторые дома уже наполовину потонули, из воды торчали покосившиеся заборы, столбы, крыши сараев. Повсюду волны били и били о берег.

В одном месте Там всё же попробовал отплыть на какой-то деревяшке, но его вышвырнуло и так ударило о камень, что даже голова закружилась. Отчаявшись, мышонок еле добрёл назад, плюхнулся на землю рядом с Пушкиным и псами. Все молчали.

Вдруг Пушкин встал.

– Знаете что? Я один поплыву.

– Даже не думай! – встрепенулся Там.

Псы подняли головы и уставились на крыса.

Пушкин ходил взад-вперёд вдоль кромки воды и терпеливо растолковывал свой план.

– Всем нам отсюда ни за что не выбраться. Тут помощь нужна. Вот я за помощью и отправлюсь на тот берег.

– Да как ты уплывёшь? – воскликнул Там. – Прибой же всё вышвыривает.

– Это он плот вышвыривает. А я так, без плота. Я под водой умею. Вот и поднырну.

– Под водой? Да ты что? Нет, я тебя не отпущу. Даже не думай!

Пушкин, как мог, втолковывал Таму, что справится, что все крысы отлично плавают. Но тот только упрямо мотал головой.

Наконец крыс не выдержал и крикнул:

– Ну нет другого выхода! – Потом тихо добавил: – Или мы все тут утонем. Пойми ты.

Пушкин вошёл в воду. Прежде чем нырнуть, он обернулся:

– Скоро вернусь! Обещаю!

И скрылся в волнах.

Псы стояли на берегу, вытянув морды. Они глядели, как Пушкин плывёт.

– Вон вынырнул. Нет, опять пропал. Да нет же, смотри – появился! Вон плывёт… – волновались они.

А мышонку было до того страшно, что он и смотреть не мог.

Он сел, уткнулся лбом в колени, зажмурился.

– Пушкин, плыви. Плыви, Пушкин! – твердил Там.

Мышонок так и сидел, когда подошёл Космос и тихонько толкнул его носом:

– Он доплыл.

Мышонок поднял глаза:

– Точно? Прямо на тот берег вылез? Ты сам видел?

– Доплыл, доплыл, – закивал Лопух, садясь рядом.

На самом деле ни тот ни другой не разглядели, выбрался ли крыс на тот берег. Но им очень хотелось успокоить бедного Тама.

Остаток дня все трое провели, сидя на склоне. Время от времени им приходилось перебираться повыше – вода наступала. Дождь утих, но в воздухе висела какая-то серая сырая дымка. За этим туманом совсем скрылся другой берег, и бедному мышонку уже стало казаться, что ничего там и нет, кроме воды, воды, воды…

«Вот я и отправился домой… До чего же глупо всё вышло! – сокрушался он. – И псов не спас, и сам застрял, ещё и Пушкина втянул в эту авантюру…» Там сидел, грыз травинку, вспоминая всё, что случилось. Но чем дольше он думал, тем яснее понимал, что иначе поступить не мог. «Вот только Пушкина не надо было брать. Как-то он там сейчас? Может, уже добрался до дома? Хорошо бы… Может даже, уже оладушки ест, вдруг там ещё осталось?»

Вспомнив про оладушки, мышонок сообразил, что уже два дня у него во рту не было ни крошки.

– Слушай, Космос, а у вас поесть что-нибудь найдётся? – спросил Там, в очередной раз пересаживаясь выше.

– Не найдётся. Вчера последнее сгрызли, – проворчал пёс. – Если только в буфете, старые крупы, да мы их не едим.

– Мне и крупа сгодится, – вздохнул мышонок. – Пойду поищу.

Там облазил всю избу. Искал он долго, и в буфете, и на кухонных полках. Везде только битая посуда да пустые банки… Вдруг среди черепков и осколков он заметил маленькую деревянную птичку. В хвосте и в клюве у неё были дырочки. Там дунул в клюв – ничего. Дунул в хвостик – из клюва птички раздался тоненький нежный свист.

– Свистулька… – прошептал мышонок. – Вот Никанор-то обрадуется! Отличный подарок будет. А там что?

Он положил птичку и, подтянувшись на лапках, влез на самую верхнюю полку.

– Ну наконец-то! – воскликнул Там, заглянув в раскрытый бумажный пакет – тот был полон сухарей. За пакетом обнаружился мешочек, а в нём – горстка пшённой крупы.

– Сыровата, но сгодится.

Свистульку Там пристроил повыше.

– Пусть пока полежит… здесь не отсыреет. А будем уплывать – захвачу.

Он сбросил вниз сухари, потом мешочек с пшёнкой, спустился сам и потащил еду на улицу.

От своих находок Там даже чуть-чуть повеселел.

– Глядите! Нашёл! – бодро крикнул он, выскакивая на крыльцо. – И вам хватит…

Навстречу ему, поджав хвост, по ступеням поднимался Лопух. Следом хромал Космос.

Вода плескалась прямо у них за спиной, теперь уже у самого крыльца.

– В этот раз что-то резко нахлынуло, – мрачно заметил Космос, отряхивая мокрые лапы.

Все трое устроились на крыльце. Там отдал сухари собакам, а сам развязал мешочек и принялся за крупу.

– Хорошо, что мы в этом доме обосновались, – чавкая сухарём, буркнул Космос. – Другие-то уже плавают…

Их изба стояла на самой вершине деревенского холма. А остальные дома тонули в воде. Нижние затопило по самые крыши, а те, что поближе, ещё глядели пустыми окнами, но между рам уже плескались волны.

Там сгрыз свою пшёнку, утёрся лапкой.

– Космос, можно тебя спросить?

– Ну, спрашивай.

– Я вот никак не пойму – для чего ты всё время злым прикидывался?

Пёс наклонил голову в одну сторону, в другую, помолчал:

– Да думал, так стаей командовать проще. Все тебя боятся, вот и слушаются. А теперь уж не знаю… Ну разве можно на такого злиться? – Он кивнул на Лопуха, сосредоточенно жевавшего сухарь.

– Кстати, – Космос сел поближе к Таму, – и у меня к тебе вопрос. Зачем ты всюду этот бубенчик за собой носил? Для тебя это тоже память?

– Память… – вздохнул Там, – а ещё – условный знак. – И он рассказал о своём уговоре с братом.

– Видно, хороший у тебя брат, – заметил пёс.

– Самый лучший, – улыбнулся мышонок.

Космос встал, встряхнулся и чуть пихнул Лопуха:

– Ну что, доел? Тогда пошли. В избе заночуем. Не могу я смотреть, как моя деревня гибнет.

Мышонок был тоже рад уйти с крыльца – в доме казалось всё же поуютнее.

Лопух сразу запрыгнул на старый диван и лёг, уткнув морду в подушку.

Там устроился рядом. А Космос всё рылся в углу, среди тряпья, – он что-то искал.

– Вот ты где!

Пёс подошёл к дивану. В зубах он осторожно держал бубенчик. Потом положил его перед мышонком.

– Ты не мог бы… как-нибудь… приспособить его мне на шею? На верёвочку? А то, боюсь, потеряю…

– Попробую. – Там огляделся, заметил кусок тесёмки, свисавший с дивана. – Вот эта пойдёт?

– Ага.

Космос сел, покорно подставив шею. Там быстренько отгрыз тесёмку, продел её в петлю на бубенце и запрыгнул псу на загривок.

– Так не жмёт? – спросил он, завязывая узелок.

– В самый раз.

Пёс тряхнул головой, бубенчик тренькнул, а мышонок скатился на диван.

– Да что же вы всё не угомонитесь?! – заныл Лопух. – Прыгаете, звените…

Он сел, свесив грустную морду. Его смешные уши теперь жалобно болтались, как две тряпочки.

– Я и так уснуть не могу, а вы… Разве тут уснёшь? Что с нами будет-то? Утопнем мы все, вот что. Пропадём! Не могу я больше. Не могу-у-у-у…

Лопух повалился на диван, прикрыл морду лапами и заскулил, заскулил…

Космос звенел бубенцом, пытаясь его утешить, но тот всё плакал.

Там обнял Лопуха лапками за морду, потом прижался к нему и гладил, гладил по обвислым ушам:

– Лопушок, милый, ну не плачь! Ничего мы не утопнем. Ты только не отчаивайся. Спасут нас, вот увидишь. Пушкин обязательно вернётся!

– Ты думаешь? – всхлипнул Лопух.

– Я уверен. Знаешь, какой Пушкин умный? А какой верный… Он обязательно подмогу найдёт! Ты завтра и проснуться не успеешь, а они уже здесь. Выплывем мы. Честное слово!

Лопух понемногу успокоился. Он ещё повсхлипывал, но всё тише, тише. И наконец уснул.

Там и Космос тоже улеглись. Мышонок хотел лечь в сторонке, но пёс подгрёб его лапой под самый бок.

– Так теплее будет.

В комнате было темно. Только слабый свет луны лился в окно и квадратом ложился на доски пола.

– Слушай, Там, – раздался рядом шёпот Космоса, – вот ты сейчас Лопуха утешал, успокаивал…

– Ну?

– А ты сам-то веришь в то, что говорил? Веришь, что нас спасут?

Мышонок помолчал.

– Не очень, – тихо ответил он.

Потом ещё помолчал и добавил:

– Но я верю в Пушкина.

Сильно-сильно верю.