Ранним воскресным утром мышонок и крыс уже кружили возле главной площади, перебегая с места на место.

– Откуда глядеть? Где всё это будет-то? – волновался Пушкин.

Там только нервно пожимал плечами.

Из-под рыночных ворот выскочил Косак, собранный и резкий, как пружина.

– Тут и стойте! – мявкнул он и нырнул обратно.

Площадь опустела. Только у ворот одиноко стояла вверх дном большая чёрная корзина.

Через минуту ворота медленно открылись… И тут же из-за угла вылетела стая диких псов с Космосом во главе. Заложив крутой вираж, стая хлынула в ворота.

– А наши-то где? – озирался мышонок.

В это мгновение чёрная корзина опрокинулась, из неё выскочила Фрося и галопом метнулась на рынок.

И началось! В торговых рядах, как из-под земли, стали появляться Фросины собаки. Они выныривали из-под прилавков, выкатывались из мешков, выскальзывали из-под ящиков и бросались вслед за дикими псами! Обе стаи носились то между рядами, то прямо по прилавкам, круша всё на своём пути. Грохот, треск, крик и лай слились в сплошной гул. Такого натиска рынок не выдержал – прилавки падали, торговцы попрятались кто куда.

Только храбрый директор прочно стоял на широко расставленных ногах посреди неразберихи. Но усы его всё же дрожали.

Там и Пушкин подбежали к воротам и, заглянув внутрь, замерли.

А по краю площади уже толпились перепуганные горожане. В окнах цирка, что стоял напротив, замаячили удивлённые лица артистов.

Все смотрели на рыночный забор. Над забором взлетали фонтаны зелени, фейерверки апельсинов и мандаринов, снаряды картошки и рыжие тыквенные бомбы. На рынке шло настоящее сражение.

Вдруг из ворот выкатились четыре дыни и запрыгали в пыли. Потом выпрыгнул арбуз, подскочил на кочке, лопнул и разлетелся красными осколками. Следом в ворота вылетел Космос. Из распахнутой пасти разлетались клочья пены. За ним по пятам мчалась Фрося, клацая зубами у самого его хвоста. Потом с рынка вырвалось облако пыли, в котором кувыркались обе стаи: мелькали уши, оскаленные морды, лапы и хвосты.

– Это же они понарошку… – неуверенно бормотал Там.

Собаки отлично изображали смертельную битву. Они катались туда-сюда бешеным клубком, сбивая с ног зазевавшихся зрителей.

А оба вожака мчали по кругу, в яростном галопе загребая лапами. Космос подвывал:

– Ой, боюсь! Ой, мамочки!

Вдруг пёс споткнулся, повалился на спину, Фрося налетела на него и пошла трепать. На самом деле она только тыкала его носом в живот.

– Ты не очень-то! – фыркал пёс, размахивая лапами в воздухе. – Я щекотки боюсь…

Наконец Космос пролаял:

– Кончаем спектакль! Занавес! – вскочил и метнулся в кусты.

Дикие псы бросились врассыпную.

Посреди площади остались только Фросины собаки да сама Фрося. Она устало отряхивалась и глядела в ворота рынка. А из ворот на неё глядел директор Картошкин.

– Фрося… Фросенька! – позвал он.

Та не двигалась. Тогда Картошкин присел на корточки и распахнул свои директорские объятия навстречу собаке.

Но Фрося вела себя странно. Она отступила и обернулась к стае:

– Все готовы?

Собаки подбежали, выстроились в ряд, замерли.

– Чего это они? – шепнул Пушкин, теребя Тама за плечо.

Мышонок только отмахнулся. Он во все глаза следил за происходящим.

А происходило вот что.

Фрося села на задние лапы, а передние подняла вверх, как дирижёр.

И действительно, начала дирижировать. Она размахивала лапами, а стая выделывала какие-то невероятные фокусы! Собаки подпрыгивали, кувыркались, потом прошлись по кругу на задних лапах, потом – на передних, после этого одни вскочили на спины других и выстроили пирамиду. Фрося, прыгая по спинам, забралась наверх и замерла там, стоя вообще на одной лапе и вверх тормашками. Её хвост, как флаг, гордо развевался на вершине.

Грянули аплодисменты. Аплодировали зеваки, толпившиеся на площади. Аплодировали прилипшие к окнам артисты цирка. И торговцы рынка тоже аплодировали. Только директор Картошкин так и сидел на корточках с растопыренными руками. Усы его перекосились от удивления и торчали несерьёзно.

Пирамида рассыпалась. Собаки застыли на месте. Фрося, сделав сальто, поклонилась и легла на землю.

Тут двери цирка распахнулись. И на рыночную площадь вышел сам директор цирка по фамилии Тигрищев.

У директора Тигрищева тоже были усы. И эти усы люто враждовали с усами Картошкина. Картошкин умел усами хмуриться, зато Тигрищев владел другим талантом – он своими усами улыбался! Усы Картошкина торчали вниз, но, будто им назло, усы Тигрищева всегда торчали вверх двумя весёлыми чёрными хвостиками.

Поэтому между директорами вечно висел вопрос: как должны вести себя усы – хмуриться или улыбаться? И куда они должны торчать?

Вот и сейчас директор Тигрищев, увидев директора Картошкина, тут же, как специально, улыбнулся ему своими усами. Картошкин вызов принял, встал и ответил нахмуриванием усов.

– Моя артистка! – гордо заявил Тигрищев и улыбнулся ещё раз. – Ваксой зовут.

– Моя охрана! – проворчал Картошкин, хмурясь изо всех сил. – Фросей кличут. – И сделал шаг вперёд.

Директора пошли на сближение. Фрося растерянно переводила взгляд с одного на другого. Собаки испуганно отбежали.

Вдруг двери цирка снова открылись. На пороге появился клоун Кеша. И все ахнули! Потому что рядом с ним шла вторая, точь-в-точь такая же собака – такая же чёрная и в таких же белых пятнах.

Увидев сестру, Вакса бросилась к ней. Собаки визжали от радости, мотали хвостами, тёрлись мордами! Наконец они успокоились и сели, плотно прижавшись друг к другу. Подошёл Кеша.

– Где ж ты пропадала, милая? Мы с Ваксой уж не надеялись…

Он присел и всё гладил, гладил Фросю по пыльной спине.

Вся площадь потрясённо молчала.

Директор Тигрищев удивлённо поднял бровь. Оглядел одну собаку, затем другую…

– Кеша… – он ткнул пальцем в Ваксу, – вот это – твоя собака?

– Моя.

– А вот эта?

– Тоже моя.

– Так, выходит, – директор хихикнул, – у нас что? Две Ваксы?

– Не-е… Одна Вакса и одна Фрося. Сёстры они, близнецы.

– Я же говорил – Фрося, – набычился Картошкин.

– Но они же похожи до безобразия! – всплеснул руками Тигрищев, а его усы азартно встопорщились, – это же какой номер получится! – И он сгрёб директора Картошкина в объятья. – Я покупаю вашу Фросю! Нет! Я покупаю всю стаю!

Директора заспорили, усы отчаянно взлетали вверх-вниз. Безусый Кеша размахивал руками.

Улучив момент, мышонок Там подбежал к сёстрам.

– Я так рад! Просто счастлив! Слушай, Фрося, а как это ты? Вот эти фокусы?

Сёстры, одинаково улыбаясь и одинаково помахивая хвостами, глядели на мышонка.

– Так уж вышло, – сказала Фрося, – думала, если на рынок не возьмут, может, в цирк попросимся. А в Грязеве этом такая скукота, вот и разучили всякие штуки.

– Не штуки, а трюки, – поправила Вакса.

– Только я теперь уж и не знаю… То никому не нужна, теперь – сразу всем… – смущённо шептала Фрося.

– Так это же отлично! – рассмеялся Там.

– Ох, не обидеть бы кого! Не знаю, что выбрать…

Тут у них над головами раздался звонкий шлепок. Это директора ударили по рукам. Кеша улыбался, Тигрищев, само собой, улыбался… Но вот что удивительно: усы директора Картошкина теперь тоже улыбались! Неумело, конечно, самыми краешками, но улыбались!

– Так и сделаем! – гудели директора. – По будням рынок сторожить будут, а уж в выходные – в цирке выступать!

– Вот видишь, – Вакса лизнула Фросю в лоб, – всё и решилось. Это наверняка наш Кеша придумал. Кстати, сегодня воскресенье! Значит, к нам пойдём.

Сёстры встали.

– Идите-идите, – замахал лапками Там. – А я домой. Вон Пушкин уже истомился весь.

Фрося и Вакса, всё так же тесно прижавшись, пошли к цирку.

На ступенях их уже ждал Кеша с остальными собаками.

Вечерело. Солнце садилось в большое сизое облако за городом. Народ понемногу расходился с площади. А директор Тигрищев и директор Картошкин всё ещё беседовали о чём-то. Наверное, об усах. А может быть, о собаках.

Там до того нанервничался и устал за этот долгий день, что теперь еле тащился по переулкам вслед за Пушкиным.

– А почему ты к сёстрам-то не подошёл? – зевая, спрашивал он.

– Не решился я… Заметят ещё. Люди крыс не любят…

– Вы чего это ползёте, как черепахи? – раздалось из кустов, и на дорогу выскочил Косак. – Да ты совсем расклеился, – заметил он, оглядев Тама.

– Угу… Можно, я на тебе немножко поеду?

– Ну давай.

Мышонок влез коту на спину, ухватился лапками.

– Шерсть у тебя прямо бархатная… А ты где пропадал?

– Руководил я. Сперва собак прятал, потом спектаклем командовал, а потом…

Кот что-то рассказывал, рассказывал. А мышонок уткнулся в тёплую кошачью шубу и куда-то плыл, плыл…

На Холмогоры опускалась ночь. Уснули директора, уснули торговцы, уснули артисты цирка. Свернувшись калачиком на тёплом лежачке, уснула счастливая Фрося.

И только собака Вакса всё сидела рядом с сестрой, глядела на неё и иногда тихонько вздыхала.